Под маской

«Дамы и господа, добро пожаловать в Международный аэропорт имени Джона Кеннеди в Нью-Йорке. Местное время 14:35. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах до полной остановки самолёта и отключения табло «Пристегните ремни». От имени всего экипажа благодарим вас за полёт и желаем приятного пребывания в Нью-Йорке». Саймон сморгнул сонный морок и покрутил шеей. От долгого перелёта тело затекло, плечо так и пульсировало лёгкой болью, сколько бы он ни разминал его перед вылетом. Миленькая стюардесса в начале салона мазнула по нему неосторожным взглядом. До командировки в Мосул Саймон счёл бы этот жест интересом к себе, но только не теперь. Стоило дотронуться пальцами до грубой, только-только зарубцевавшейся кожи на лице, как девчонка стыдливо опустила глаза, а Саймон нацепил на себя медицинскую маску. Приплыли. Прощайте, знакомства в барах и быстрый перепих. Кто теперь захочет запрыгнуть на такого красавчика? Разве что по пьяни. Опцию «дать из жалости», признаться, он тоже рассматривал, каждый раз болезненно кривясь от невесёлых мыслей. Самолёт остановился, послышались щелчки отстёгиваемых ремней. Саймон первым выскользнул из кресла, открыл багажную полку над собой и стиснул зубы от накатившей боли в плече. Мимо девчонки он прошёл быстро, стараясь не сталкиваться с ней глазами, чтобы не напороться на ненавистную жалость. Поездку до прохладного кабинета здания Интерпола на набережной Шарля де Голля, 200 его поплавленное жарой Мосула сознание в деталях не сохранило. Едва очнувшись посреди пустыни, Саймон добрёл до ближайших, приземистых домов, откуда позже его и забрали силы коалиционных войск, ещё не покинувшие эти места окончательно. Похоже, тело и голова только и ждали того, чтобы отпустить напряжение, поэтому, услышав, что его личность подтвердили и скоро доставят домой, он провалился в приятное забытьё. Выныривая из чёрного марева: на военной базе под Эрбилем, где его поместили в карантинную зону и снова запихнули под гудящие аппараты, обмотали трубками и измерительными приборами, сообщив после о том, что сердечко у вас, мистер Райли, пошаливает. Ну разумеется, Саймон удивился бы, повысь он в тех условиях свои показатели. Впрочем, удивило его и то, что, кроме как жалоб на его сбоившее сердце, местным врачам нечего было ему предъявить. в полумраке грузового отсека под мерный гул двигателей. Утеплённый двумя офицерами разведки по бокам и наброшенным сверху одеялом, Саймон распахнул веки, оглядел военно-транспортный самолёт, куда его поместили после карантина, отметил нескольких раненых, груз и снова прикрыл глаза. Тарахтение двигателей раздёргивало внутри что-то, беспокойно перетекавшее под кожей, — нервы у него были ни к чёрту. Куда только смотрели иранские врачи? на военной авиабазе в Дижоне, откуда его, словно преступника, конвоировали сотрудники жандармерии и агенты Бюро. Саймона встряхнуло на повороте, когда микроавтобус, вёзший их до штаб-квартиры Интерпола, надсадно закряхтел, а водила выругался на французском. Знавший несколько слов на языке любви Саймон фыркнул в так и не сбритые усы, когда узнал романтичное putain, и сразу вырубился, опустив лоб на плечо недовольно зажужжавшего ему в ухо агента Бюро. Джей Эф Кей пах нагретым металлом и лёгким парфюмом, справа от выхода из зала прибытия сладковато тянуло фастфудом. Саймон перекинул сумку в другую руку, чтобы не нагружать плечо и протиснулся сквозь толпу встречавших. Его здесь никто не… — Мистер Райли? — донеслось справа же, и, обернувшись, Саймон увидел, как из-за пластикового высокого столика, доедая бургер и стряхивая крошки с замятого галстука, к нему спешил неуклюжий толстяк. Тот показал на него пальцем и подозвал подманивающим жестом, не дойдя каких-то пару шагов. Саймон растерянно оглядел его и всё-таки приблизился. — Мы знакомы? Толстяк покачал головой, пожал ему руку, оставив на ней следы сырного соуса, и улыбнулся. Соус обнаружился и на его лице. Этот факт Саймон предпочёл умолчать. — Нет, но будем, — приосанившись, незнакомец представился: — Мэттью Уильямс. Мэтт. Мы общались с вами по почте, мистер Райли. — Ах да, Мэтт, — расслабившись, Саймон понял, что перед ним рекрутёр местной газеты «Индепендент», куда его взяли на работу неделю назад, — рад встрече. Салфетка, обнаружившаяся в кармане спортивной куртки, сняла с руки остатки соуса, а восторженное лицо Мэтта — возникшую насторожённость с души Саймона. После событий в Мосуле он стал дёрганным. Пусть никто его этим не попрекал, жить оказалось чуть сложнее, когда вздрагиваешь, как перепуганная мышь, от малейшего шороха и пугаешься громких звуков. А в Лондоне, куда он заехал за вещами и где пробыл почти месяц, заканчивая дела, звуков нашлось предостаточно: клаксоны стоявших в пробке таксистов и местных, шумевший на соседней улице рынок, в метро то и дело с грохотом проносились поезда, а бездомные у штаба редакции за время его отсутствия стали на редкость крикливыми. То ли лондонская жизнь и правда так сильно изменилась, то ли нервная система дала мощный сбой, сделав громкость болевой точкой. М-да, Райли, перебираться из Лондона в Нью-Йорк — лучше затеи не придумаешь, особенно на фоне такой чувствительности к звукам. Впрочем, выбирать не то чтобы приходилось. Оставаться в Англии, в той самой редакции, где они с Майком провели несколько лет бок о бок, отираясь сперва по закоулкам Великобритании и гоняя местную шпану, а после отправились в международный тур, Саймон не смог. Хватило вынужденного визита к жене и сыну Майка, откуда он сбежал полчаса спустя, не вынеся тоскливых взглядов и напористых расспросов о том, что же случилось в Мосуле. Потом приходил в себя в тачке, не доехав три квартала до дома. Разбило дрожью, в затылке запульсировало, в глазах потемнело так, что пришлось встать у обочины, пережидая. По правде говоря, он и сам не знал, что там случилось, в Мосуле. Остались одни всполохи: больница, голос Дани и темнота. Дальше — провал за провалом. Ни за что из припоминаемого Саймон не мог ручаться ни головой, ни репутацией журналиста, а потому в Интерполе на все расспросы отвечал простое: — Не знаю, — разбавляя уточнением: — Не помню. Мы спустились в подвал центрального госпиталя, искали отца мальчика. Дальше — ничего. Кажется, меня где-то держали. Вероятно. Сами же видите, — и указывал на исполосованное шрамами лицо, кривясь болезненной улыбкой. Поправив маску, он проследовал за своим новым знакомым и по совместительству коллегой к стоянке аэропорта. Они миновали длинную очередь приезжих выстроившихся в ожидании такси. Мэтт искрился удовольствием, лопотал что-то о городе. Открыв багажник приземистого ниссана, он забрал у Саймона сумку и недоумённо крякнул: — А остальные вещи, мистер Райли? Саймон лишь небрежно пожал плечами. — Взял всё необходимое, — признаться, особым любителем разного хлама он не был. Дома в Лондоне стоял компьютер и оборудованный для работы стол с кучей документов и прочей макулатуры, отгруженной уже бывшему шефу; в одежде Саймон был аскетом, предпочитая немаркий и ко всему подходивший чёрный, так несколько футболок и брюк уместились в сумку вместе с бельём, бритвой и большими наушниками. Вот что он и правда любил — так это хорошее музло. Правда, теперь наушники большей частью снабжали его тишиной, а не басами, обеспечивая неплохое шумоподавление в метро. — Что ж, путешествие налегке — хорошая экономия, — устроившись на месте водителя, Мэтт постучал по кожаной оплётке руля, завёл двигатель и вывел их с парковки в аккурат в образовавшуюся пробку. Саймон вздохнул. Возможно, с выбором города при теперешнем его состоянии он и правда прогадал, но предложение поработать на «Индепендент» показалось слишком заманчивым и воистину спасительным, чтобы сохранить работу и выбраться из Лондона, в котором он больше не хотел оставаться. Мэттью трещал всю дорогу до новой квартиры Саймона. Показывал окрестности, которые тот один чёрт не запоминал, жалея, что оставил наушники лежать в сумке. Трескотня Мэтта немного давила, но в целом мужиком тот оказался приятным. По крайней мере, никто ведь его не просил встречать Саймона. Кстати, с чего… — …такая честь? — усмехнувшись под маской, Саймон обрадовался возможности перевести внимание с Нью-Йорка, гудевшего за окнами старенького ниссана (шумоизоляция у этой консервной банки оказалась ни к чёрту), на что-нибудь другое, пусть этим другим и стал смешно моргнувший обоими глазами Мэтт. — Могли бы увидеться в редакции в понедельник. — У нас так не принято, — вновь приосанился тот, кажется, исключительно довольный своим местом в «Индепендент» и ужасно гордившийся этим фактом. — К тому же, вы ведь — Саймон Райли, босс ясно дал понять, что газета должна стать вашим новым домом. Саймон усмехнулся. Давненько он не слышал таких речей, но допустим. Славу он заработал себе ту ещё. С той стороны, что и правда когда-то согревала его самолюбие, в журналистских кругах его ценили, правду добывать он умел, словом владел отменно. С другой, и тут, увы, никто его не спрашивал, громче вопила та часть его жизни, в которой всех жутко интересовало, что случилось на последнем из репортажей с ним и не сумевшим выбраться Майком, а также где Саймон приобрёл своё новое, очаровательное личико. Шрамы под маской закололо, будто они были живыми и понимали, насколько он не рад такому соседству. — Кстати, — Мэтт, похоже, не брал на свой счёт молчание нового коллеги, а потому легко продолжил: — Почему решили остановиться в Саннисайде? Куинс, он, понимаете, такой… — Тихий, — просто ответил Саймон, разглядывая невысокие дома, когда спустя полчаса они съехали с эстакады в нужный район. — Судя по тому, что писали в интернете. — И правда, — пробормотал Мэтт, постучав по замигавшему навигатору. Тот сперва замерцал, затем завис, блеснул картинкой напоследок и уныло погас. Мэтт замялся. — Прошу прощения, купил его вместе с этой колымагой с рук. С тех пор он иногда у меня выкидывает подобное. Но вы не беспокойтесь, мистер Райли, я сейчас сориентируюсь. На предложение поискать дом вместе Саймон покачал головой и попросил притормозить у обочины. Мэтт выгрузился из машины следом, ещё раз попробовал его уговорить, но Саймон вежливо отказался. — Ноги разомну, — объяснил он, — заодно район посмотрю. Спасибо, что подбросил. И Мэтт, — когда тот поднял голову, на лице Саймона остановился его извиняющийся взгляд, — зови меня просто Саймон, ладно? — Хорошо, мистер… Саймон. Как скажете, — зачастив, Мэтт уже усаживался обратно в машину, откуда долго махал ему вслед, пока Саймон, открыв на телефоне заметку с нужным адресом, не скрылся из виду, услышав разбившееся о спину обещание в понедельник утром увидеться у его крыльца. Мэтт, как честный человек, собирался купить ему лучший кофе и подбросить до редакции. — Я пью чай, — вздохнул Саймон и побрёл вдоль узкого тротуара. Здесь и правда было тихо в сравнении с шумным Манхэттеном, где Саймон бывал всего лишь раз, проездом, будучи в командировке, и куда ему предстояло отправиться утром понедельника. Здание редакции располагалось в одном из бизнес-центров. К счастью, из Куинса метро вело как раз до нужного места. Малоэтажная застройка, гуляющие пары с детьми, много зелени. Саймон почти уверовал, что уехал и не уехал из Англии одновременно, не понимая, радоваться ли своему открытию или переживать на этот счёт. На нужной улице подряд расположились греческая пекарня, индийский ресторан и русский продуктовый магазин. Воздух пах специями, кофе и сыростью Ист-Ривера. Скучать по влажности не придётся. Хвала всем технологиям: хозяин оставил ключи в почтовом ящике, а подписание договора прошло дистанционно. Наличие лифта не предполагалось: обязательное оснащение им в этой стране требовалось в зданиях выше шести этажей. Доступное жильё без излишеств — вот что такое шестиэтажки Куинса. Строительство, как и последующее обслуживание, из-за этого выходило дешевле, а цены на аренду здесь были куда приятнее остального Нью-Йорка. Добравшись до последнего этажа, Саймон повёл плечом — трансатлантический перелёт ранил, но не убил, а вот поездка в крошечном ниссане, кажется, всё-таки добила. Боже, он стал кряхтеть как старик, а ему и тридцати не стукнуло. Замок поддался не с первого раза. За дверью оказалась небольшая квартирка с общей комнатой, являвшейся гостиной, спальней и кухней единовременно, одна из дверей справа вела в ванную с простой душевой, унитазом и раковиной, а следующая — в кладовую. По левой стороне тянулись окна, выходившие в тихий двор и на пожарную лестницу. — Жить можно, — спустив сумку на пол, он потянулся, высунулся из окна и вылез на довольно просторную площадку. Не чета лестничной клетке внутри дома. Саймон сделал неровный шаг вперёд, но оступился, врезаясь коленкой в перила. Раздался громкий удар по металлу, а в голове лязгнуло с такой силой, что руки сами потянулись к вискам. Стиснуть, сложиться пополам и глухо застонать. На несколько секунд внутренности перекрутило, грудь больно пережало, но так же быстро отпустило. Отняв руки от лица, Саймон сдёрнул больничную маску и резко вдохнул. В боку противно затянуло. — Разваливаюсь, выходит, — едва слышно пробормотав, он вздохнул и вернулся в квартиру, решив не предавать значения случившемуся. После Мосула такое с ним… бывало. Внезапные боли, острая реакция на шум, провалы в памяти. Оставленная про запас надежда на то, что поболит да и пройдёт, испарялась быстрее, чем тлевший на ветру бумажный лист. Про себя Саймон ставил на нелеченый ПТСР. Как любой воспитанный отцом и улицами мужчина, он уверенно изучил всю доступную информацию о возможном расстройстве и так же уверенно положил на это болт, как только появились дела поважнее. А делами он старался занимать себя как можно чаще, чтобы не вспоминать. Ни прошлую — с теперешнего ракурса, довольно безмятежную — жизнь; ни того, что случилось в Мосуле; ни того, что контакт Майка стал теперь перепиской, куда нельзя больше написать. Много раз Саймон ловил себя на том, что набирает ему сообщение. Что-то будничное. Иногда важное, порой — огромную, тоскующую простыню текста. Ни разу так и не отправил. Знал, что с плашкой «не прочитано» (и никогда не будет), он просто не справится. Знал и ужасно скучал. Из сумки вещи вывалились неаккуратной горой. Одежда, носки с трусами, зарядник и наушники, последним выскользнул ноут. Быстро разложив их по новым местам, Саймон окинул квартиру критическим взглядом и понял, что уюта не прибавилось. Впрочем, не то чтобы он и правда умел его наводить. Квартиру в Лондоне он снимал когда-то с соседом, ставшим после его любовником, — такие приятели с привилегиями, общей кухней и возможностью разойтись по разным спальням, когда сильно наскучит. Именно он и утеплял квартиру, а, когда нашёл себе нормального парня на место Саймона, гонявшего по горячим точкам, жившего работой и не желавшего вешать ярлыки, оставил все свечки с цветастыми полотенцами в квартире. К утру понедельника, когда Саймон спустился во двор и обнаружил у крыльца пообещавшего подбросить его Мэтта, он уже освоился на районе. Познакомился со строгой женщиной в русском магазине, где закупился пельменями; пошукал по полкам колумбийской хипстерской кофейни за углом и обнаружил хороший чай; обнёс ближайший супермаркет, когда на следующий после приезда и пережитого джетлага день встал с гудевшей башкой и прилипшим к позвоночнику желудком. А ещё — странноватым привкусом во рту, будто сырое мясо сожрал. — Взял латте, — поделился Мэтт, вручив Саймону стаканчик, — говорят, универсальный выбор. — Предпочитаю чай, — признался Саймон и сдержанно поблагодарил, кажется, нисколько не расстроившегося Мэтта, который, пожав плечами, сообщил, что ему же больше достанется. И довёз их до офиса редакции. Высотного здания в шумной части Манхэттена — хотя, бросьте, это же Манхэттен, здесь на каждом углу концентрированно билась жизнь. Саймон поправил наушники, готовый в любой момент нацепить их, но Мэтт уже подтолкнул его в тихое лобби. Поздоровался с охранником, забрал пропуск для Саймона и проводил до босса. Дородного мужика под два метра, крепкого как скала и такого же дружелюбного. Тот пожал Саймону руку так крепко, что подумалось, не пытается ли он так показать, кто тут главный. Саймон хоть и не собирался играть в эти игры двух доминантных самцов, всё же напрягся, чувствуя себя рядом с плечистым боссом внезапно крошечным. Наверное, стоило бы записаться в зал. Он как раз видел затёртую вывеску на соседнем здании. Осмотрев свой кабинет, Саймон узнал, что приходить сюда не обязательно, главное — сдавать материал вовремя. Босс — косая сажень в плечах — всё же оказался нормальным. Обычный мужик, просто неулыбчивый. Кто-кто, а Саймон его уж точно не винил. Не ему, подтянувшему маску на нос, говорить что-то человеку, отрицавшему существование улыбки. Вечером того же дня он обзавёлся карточкой постоянного члена крошечного спортзала, жутко похожего на тот, куда он таскался на родине. Потягать железки оказалось приятно. Тело забыло о приличных нагрузках и на следующее утро послало его нахер, когда Саймон скатился с единственного всерьёз облюбованного места в квартире — хорошей двуспальной кровати с удобным матрасом (удивительно для съёмного жилья). Под горячими струями воды в душе ему полегчало, мышцы разогрелись и расслабились. Странно, он не качался настолько усердно, чтобы теперь так болело. Может, настолько задеревенел, что даже от простой тренировки становилось плохо? А говорили, что спорт — это жизнь. Забив, Саймон прошлёпал босыми ногами в комнату, оставляя за собой вереницу мокрых следов, и принялся искать чистые трусы, когда заметил в кресле у кровати комок вещей. Он точно помнил, как убрал всё в шкаф перед тем, как лечь спать. Или нет? После зала его так клонило в сон, что, быть может, он и правда скинул всё небрежным комом? Странное происшествие забылась, стоило телефону пиликнуть уведомлением из редакции. Так потянулись дни: Саймон обосновывался в Куинсе, ходил в зал и креп. Вместе с бицухой вернулась сила, а с ней — и неподкупный интерес к работе. К тому же, было чем заняться. По городу, особенно в неблагополучных районах, к коим отчасти относился и ставший почти-родным Куинс, стали находить тела: все как один — без бошек. Саймон таскался на места преступлений, писал новостные заметки, так и познакомился с капитаном полиции одного из участков Куинса. Джон Прайс показался ему хорошим копом и приятным человеком. В Саймоне старик словно разглядел что-то, что ему захотелось срочно откормить и отогреть, а потому он принялся таскать Саймона на обеды, изредка — приглашать к себе домой на ужин. От последнего Райли отбрехивался до последнего, признаться, потому, что решил, что Прайс… — Заигрываю с тобой? — кэп не мог просмеяться уже добрых минут десять, привлекая к ним внимание всего заведения. Его раскатистый хохот отскакивал от влажных стен китайского ресторанчика, который ответно дребезжал, будто тоже насмехался над съехавшим по стулу Саймоном. Хотелось утопиться в говяжьем бульоне и затыкать себя палочками насмерть. — Задница у тебя, конечно, что надо, сынок, но я болею за команду с другими прелестями. Без обид. Саймон глухо зарычал тогда и потянулся за маской — закрыть вдруг ставшее горячим лицо и скрыться, свалить из заведения не заплатив, смыться от Прайса и его чудовищно громкого смеха. — К чему тогда все эти ужины? — буркнул он, когда кэп, хвала всем мёртвым богам и героям, хорошенько проржался. — Кейт у меня отменно готовит, — просто отозвался Прайс, промокнув свои пышные усы и заныкав в них хитрую усмешку. Всё равно потешался, старый хрен. — А сказать, что ты женат, не судьба? — Саймон продолжал крыситься больше по инерции, чем взаправду. — И упустить такой шанс? — почти закатившись снова, Прайс всё же миролюбиво поднял руки, на одной из которых Саймон — тупица и позорище — только теперь заметил толстое обручальное кольцо. И куда смотрел, переживая за свою жопу? — Ладно, брось, не думал я тебя соблазнять. Ты нравишься мне как человек, журналист и сносный собеседник. — Сносный? — возмутившись, Саймон всё же не удержался и тоже фыркнул под пристальным взглядом. Умел кэп буравить его так, что хотелось сложить голову и позволить по-отечески тёплой руке потрепать его за холку. — Ладно, ладно! Когда там этот твой ужин? Прайс снова расхохотался, на этот раз — безвинно. А ночью Саймон очнулся босым, продрогшим и посреди вонючей помойки. Он был точно не в Куинсе, и совершенно точно не спал, сладко похрапывая и пуская слюну на подушку, в собственной кровати. Он торчал по колено в дерьме из остатков чьего-то ужина, рыбных костей и тухлятины. На белой борцовке, надеваемой только для сна, растеклось бордовое пятно. Принюхавшись, Саймон понял — кровь. И перетрухнул. Сердце подскочило до горла, его затрясло. Где он, как здесь оказался и что теперь делать — вопросы роились как крысы из той же помойки, откуда он вылетел пулей, шлёпнувшись на влажный после ночного дождя тротуар. — Вот же срань, — в глазах потемнело, картинка, дёрнувшись, поплыла, звук выключился: никаких сигналок никогда не засыпавшего Нью-Йорка, никакой крысиной возни и криков местных алкашей. Полный вакуум. Следующее, что он помнил, — как очнулся рывком, выдернутый из липкого сна, дрожащий и мокрый от пота. На этот раз никаких помоек — только облюбованная постель с чистым бельём. Плечо тянуло, натруженная спина болела, будто он всю ночь таскал на себе что-то тяжёлое, из поясницы простреливало в бедро. На нём не было одежды. Борцовка обнаружилась в закончившей стирать машинке. Когда он её запустил? Ополоснув лицо, Саймон быстро собрался, перекусил холодными сэндвичами, оставшимися с прошлого утра, и выскочил из дома. Прибавившиеся за последние месяцы проблемы с башкой решались радикально и просто: в зале перед снарядом, под тяжёлым телом на крошечном ринге, который и рингом-то звался с натяжкой, — так, четыре столбика, обтянутые бечёвкой, — или... — Может, вам подсказать? — мужчина в автосалоне подтянул узел галстука и приблизился, но, заметив медицинскую маску, слегка сдал назад. Вероятно, решил, что Саймон болен. Учитывая подтекавший чердак, он и сам бы поставил на что-нибудь неизлечимое. Паразиты в мозге? Частичная амнезия? ПТСР особенно извращённого типа? Саймон, конечно, любил погорячее, но мозги у него так знатно поплавились, что он тщетно подыскивал подходящее стоп-слово. — Я возьму его, — ткнув в угол салона, Саймон прохлопал карманы кожанки и выудил перевязанную пачку денег, накопленные средства, хранимые ради чёрного дня. — Наличными. Если он постепенно терял рассудок или начал лунатить, вероятно, чернее только Альцгеймер, а вместе с вконец отлетевшей крышей он не успеет насладиться лелеемой ещё подростком фантазией: чёрный дукати стоял отдельно от остальных байков и чем-то особенно сильно притягивал внимание Саймона. — Прошу прощения, — консультант замялся и объяснил: — Это уценённый товар. — Но он на продажу? — уточнил Саймон. — После аварии? — Нет, владелец — мой друг, перебирается в Европу, байк решил продать. Мы иногда выставляем такие модели, но… — Так в чём проблема? Парень растерянно развёл руками. — Собственно, ни в чём. Но вы уверены, что хотите подержанный мотоцикл? Могу показать вам новые модели, буквально вчера поста… — увещевания оборвала поднятая рука Саймона и категоричное: — Я возьму его. При ближайшем рассмотрении байк оказался добротным. Правда, корпус пересекали царапины, кое-где оставившие глубокие шрамы. Рука невольно прошлась по маске в тех местах, где такие же отметины теперь украшали его лицо, вероятно, делая Саймона таким же непрезентабельным в глазах общественности. Похлопав по сидению с тонкой сеткой заломов и трещин, он усмехнулся. — Ну что, дружок, ты и я, прокатимся? Из салона, расплатившись наличкой и даже оставив немного при себе за счёт меньшей цены, Саймон вылетел на дорогу уже на шумно просевшим под его весом дукати. Скорость успокаивала, двигатель под ним урчал как пришедший приласкаться кот, корпус разогревался на солнце, а шумевший в ушах ветер, приглушая остальной Нью-Йорк, впервые дал почти позабытое чувство покоя. Задушенное той же ночью. Когда Саймон очнулся как под толщею воды. Мутно, глухо и будто издалека он смотрел на собственные руки — огромные и чёрные, они бугрились мышцами и натягивались, когда кулаки ударялись о землю. Нет, не о землю. Под пальцами далёким ощущением почудился холодный бетон крыши. «Что со мной?» — проскрипел он это или только подумал, но на этот раз на зов откликнулись. Тело застыло, руки упёрлись в невысокий парапет, и наконец уха коснулся низкий, грубый голос. Саймон. Он бы дёрнулся, взбрыкнул и радостно свинтил в закат от этой срани, а вышло только трепыхнуться в плотной толще воды, коконе, обступившем его тело, пережимавшем по рукам и ногам — никакой тебе сенсорной депривации, наслаждайся, представление в 12D с полным погружением в реальность. А в реальности этой у него почернела кожа и подушечки пальцев прорвало когтями. Из скопившейся на крыше дома лужи на него смотрело… «Что это за срань? Ты кто нахрен такой?» — Саймон запаниковал, отшатнулся и, бросившись, перемахнул на соседнюю крышу. Или это его перемахнуло. Он пытался убежать от самого себя, слушавшееся лишь на мизерный процент тело вскоре замерло, пережатое сильной, будто затянутой в перчатку, рукой. Горло продрал полу-рык, полу-стон, Саймон грузно повис в тисках внутри своего текучего костюма. Говорящего. Чувствующего. Волнующе обнявшего его поперёк груди. Мы не хотели пугать. И всё же Саймон вздрогнул. Тонко задрожал внутри кокона, чувствуя, как от страха немеют кончики пальцев и сводит живот. Он чувствовал себя запертым, скованным и обессиленным. «Кто ты?» Гоуст. Вопросов оказалось слишком много, чтобы выбрать один, а потому он разрешил себе молча зависнуть, глядя, как его тело перебирается на новый выступ, оттуда ещё на один и, кажется, несёт его к дому. Пожарная лестница скрежеща просела под новым весом. Он — Гоуст? — опустился на ступени. И Саймон наконец увидел сперва собственные ноги, затем руки, дотронулся до голого лица и так и остался сидеть на продуваемом ветрами квадрате лестницы. Кажется, впервые с того раза, как он очнулся под Мосулом после… всего, мыслей не было. В голове гулял такой же ветер, который теперь облизывал голые ноги и выстужал тело до костей. Саймон тупо пялился в пустоту. Может, если посидеть так подольше, удастся убедить себя в том, что у него и правда окончательно, бесповоротно и очень хитроебано слетела резьба? Всё, баста, карапузики, пора в больничку с нежными стенами, в заботливые руки врачей, сдаться уже, капитулировать и жить в сладком бреду? Ты не сошёл в ума, Саймон. — Твою мать! — от голоса дёрнуло. На этот раз хорошо, крепко и взаправду. Дёрнуло так, что приложило головой о перила. Под собственное шипение Саймон стёк в квартиру, прошлёпал на кухню — так и таскался с трусах и майке — и принялся рыскать по шкафам, на которые с лёгкой руки собственной совести забил, едва раскидал вещи по ящикам в первый же день. На верхней полке нашлась нычка. Початая бутылка текилы. Саймон эту сучку не переносил. Она снимала с него трусики быстрее самого горячего мужика в баре. Но выбирать не приходилось… Горячие мужики, — деловито протянул голос в башке. — Ебануться можно, — первый глоток обжёг глотку, со второго затошнило, третий тепло плюхнулся в пустой желудок и едва заметно дал по мозгам. — Это же полный бред. Я спятил, да? Окончательно ебанулся? Хотя у кого я вообще спрашиваю, голоса в башке же никогда не ответят правду, да? Хах, они вообще обычно на твоей стороне или типа… Ты не сошёл в ума, Саймон, — повторил голос. — Тогда что это за срань, — обречённо протянул он и едва не выронил бутылку, когда ноги заволокло чёрной жижей и протащило в ванную как на гарпуне. Остановило перед зеркалом, откуда выглянул всклоченный, задёрганный Саймон Райли. С болезненными, рваными, покрасневшими шрамами у губ, под глазом, разбросанными по рукам и под майкой; с двухдневной светлой щетиной и покрасневшими белками глаз; со взглядом человека, затраханного на целую жизнь вперёд. Изображение вдруг дёрнулось. Щёку закололо. Рваный, ещё сочившийся прозрачной жидкостью шрам постепенно затягивало. Спустя пару секунд на его месте осталась зарубцевавшаяся по краю ткань с нежным розовым островком. Саймон ахнул и поднёс пальцы к лицу. За первым шрамом стянулся второй, за ним — третий. Вскоре закрылись все кровоточившие раны, а плечо перестало ныть. — Ты можешь меня вылечить? — понял он, обращаясь к Гоусту. Мы не можем исправить то, что сделано до нас. Но можем помочь. — Кто ты такой? — тихо переспросил Саймон, спустившись взглядом на руки. Вены окрасились в чёрный, волнующе вскипели на коже и внезапно заволокли его ладони, будто взяли за руки. Гоуст рассказал о себе необходимый им в тот момент минимум: о родной планете, спешно покинутой его видом из-за угрозы; о случайном прибытии на Землю; об учёных, решивших изучать его и собратьев. Показал Саймону себя. Неполностью — вытащил голову из-за плеча и удержал рванувшего в страхе Саймона на месте. Тише. Мы не кусаемся, — сказал и клацнул зубищами прямо у самой рожи пересравшегося, взаправду струхнувшего Саймона. — Пиздец, не делай так! — рявкнув, он попытался отвернуться, закрыться руками, оттянуть щёлкающую зубами морду, но Гоуст с усердием танка преодолел сопротивление, вжался слюнявой пастью в щёку Саймона и излизал его до рвотного позыва. — Так тоже блять не делай! Что это за хрень вообще? Уберись от моего лица. Гоуст зарокотал горлом, а после нежно, но требовательно обвился вокруг его шеи. Ты интересный, Саймон. Говорил он рублеными фразами и, кажется, пытался выдать что-то более осмысленное, пока демонстрировал Саймону его новые умения, обращая то одну конечность в фантазию для дрочки какого-нибудь качка, то другую. Такие ручищи за жизнь не накачать. Саймон покивал, оценивая арсенал, и уже приготовился к новой порции вопросов, как вдруг что-то мазнуло ему по ногам. Что-то тёплое, скользкое и живое. Вздрогнув, он отступил. И уставился на качнувшееся перед лицом… — Щупальце? — пробормотал он, вытянул руку и обхватил его, упругое, в кольцо пальцев. Гоуст дрогнул. Саймон сжал ладонь на пробу и почувствовал приятную дрожь, прокатившуюся по позвоночнику, куснувшую за копчик и сладкой волной давшую в пах. — Ч-чёрт. Хочешь, мы сделаем тебе приятно? Услышав рокочущие интонации, Саймон вздрогнул и выпустил щупальце, немедленно втянувшееся куда внутрь его ноги. — Я, конечно, ничего не имею против секса на первом свидании, здоровяк, но давай без этой хентайной хрени, — сказал и поёжился. Гоуст снова вытащил голову из плеча, боднул в висок и обвился вокруг шеи, слегка придушив. Люди странные, — заключил он, пока Саймон пытался отцепить его от собственного горла. — Почему вы отрицаете то, что вам нравится? — Думаешь, мне так вкатили твои щупальца? Да отвали уже, — едва отбившись от прилипшего Гоуста, он утёр взмокший от страха и усилий лоб, заметил, как его потряхивает, сцапал дожидавшуюся его на раковине подружку-текилу и упёрся в спальню, где рухнул на кровать, забрался под одеяло и приложился к горлышку по новой. — Ну вот, я точно рехнулся. Поехал чердаком до зелёных чертей. Мы чёрные, — самодовольно уточнил Гоуст. — Тот же хуй в другой руке, — текила утекала, как и сознание. Плечо больше не болело, шрамы на лице после очередной проверки так и остались — с грубой окантовкой, а внутри — бархатные. Саймон вздохнул с присвистом, прикрыл глаза и пробормотал: — Почему ты не появлялся раньше? Ты ведь оттуда, из той лаборатории, да? Где мы… где меня держали, — застрявшие слова про Майка утекли обратно в горло, смытые новым глотком. Ты был слаб. — А сейчас я пиздец силён, выходит? — смех вышел жалким и хрустким, Саймон поджал губы, тряхнул бутылкой, проверяя, сколько осталось, и всё-таки отставил её на пол. Стоило придержать на утро, если это всё каким-то сраным образом окажется не фантазией воспалённого воображения, а самой настоящей страничкой его личной истории. Ебучей правдой, мириться с которой на трезвую голову он не желал. Это правда, — тяжеловесно и будто немного оскорблённо откликнулся Гоуст. Внутри всё заволновалось, или это Саймона замутило от выпитого на голодный желудок? Вот бы последнее. Не хотелось верить, что жижа внутри него, оплётшая его сейчас поперёк тела, живая, думающая, разумная, и правда обитала в нём. — Ага, вот утром и посмотрим, — пообещал он больше себе, наконец проваливаясь в спасительный сон.