Lascivia

***

Солнце стояло высоко, ласковыми лучами перебирая по коже и оставляя на ней тёплые, чуть румяные следы. Ян, откинувшись спиной к прохладной стене, позволял вину мягко разливаться по телу — два графина моравского расплывались в нём вязким маревом, навевая ленивую одурь. Индро сидел рядом. Притихший, словно приглушённый внутренними думами, он смотрел куда-то поверх кромки леса, будто искал там ответ на вопрос, который нельзя было задать вслух. — Хм… — хмыкнул Птачек, сам не заметив, как мысль оформилась в короткий звук. После того раза молчание стало для них привычкой. Не тягостной, не неловкой — напротив, исчерпывающей и почти уютной. Как если бы они были давние соратники, чьё братство уходит в самые детские годы, и теперь слов им попросту не требовалось. В последнее время правда, эта тишина всё чаще окрашивалась иным, скрытым оттенком — оттенком тепла, смятения и тихой, непризнанной страсти. — Хм? — откликнулся Индро, словно пытаясь уловить недоговорённость в голосе своего пана. Он вытянул ноги, несколько раз стукнув пыльными носками сапог друг о друга, точно в ритме какой-то старой, никому не ведомой мелодии. Ладонь его легла на лавку рядом с чужой — всего лишь краешком соприкоснулась. Птачек чуть нахмурился. До боли простой жест. До смешного земной. А сердце принимало его так, будто то был знак свыше. И тут же начинало глодать сомнение: влюблённость ли шепчет в нём, делая обыденное нестерпимо значимым? Ведь если он и знал прежде, что такое тяга, то не в таком обличье — не так жгуче и не так безысходно. Не от пустой панской болтливости Ян отучался теперь хранить молчание. Он учился этой тишине заново — как смиренной молитве, что позволяла оставаться рядом, так близко, как просило сердце. Учился терпеть, когда его тянуло слишком явно, когда почти на выдохе готов был сорваться тихий стон, выдать его тайное желание, обнажить то, что они тщетно пытались скрывать. И почему, спрашивается, не могло быть так просто, как с девицами? Ян уже и не помнил толком, каким был тогда — шумным ли, стонал ли вообще, или всё растворялось в хмельной горячке и привычной лености. Словно та жизнь осталась в ином мире, далёком и чужом, осталась там пережитым сном. А здесь, с Индро, всё было иначе. Стоило лишь жару коснуться его кожи — и желание прорывалось наружу, не сдержать, не укрыть. Ян мог только закусывать губы до боли и ждать спасения — тех же самых рук, что доводили его до сладчайших пределов. Они всегда знали, когда, угадывали заранее. Мягко накрывали за несколько тягучих мгновений до того, как всё готово было сорваться. Будто Индро изучил его тело досконально — до последнего изгиба, до каждой слабости, как карту крошечной деревни, где каждая тропинка ведёт к нему и только к нему. Но тишина, эта дурацкая, всё же засела в печёнках и Ян ловил себя на глупых мыслях — что готов бы уже соврать шайке вояк о выдуманных солдатах Сигизмунда неподалёку… Да разве поверят? Скорее махнут рукой и отправят их самих глотки резать. Никак не вытурить их. Никак не остаться наедине. А как хотелось услышать иной звук — не только сбивчивый шёпот да хриплое дыхание, что вырывалось у Индро в самые запретные мгновения… — М-м-м… — простонал Птачек, будто голова его раскалывалась от безвыходности и хотелось согнуться пополам. — Что с тобой, Иисусе? — тревожно прорезал воздух голос. Ладонь легла ему на бедро, и от одного этого прикосновения тяжесть внутри стала вдвое невыносимее. Ян хлопнул себя по коленям — скорее от смущения, чем от раздражения, — и поспешно скинул чужую руку, боясь, что иначе учудит нечто совсем странное. Индро посмотрел на него пристально, с тем самым терпеливым выражением, будто пану впрямь напекло солнце его светлую головушку. — Айда… наперегонки? — выпалил Ян первое, что пришло на ум, стараясь обернуть неловкость в игру. Он вскочил на ноги слишком резко, будто убегал от скуки. И всё равно чувствовал — за каждым его шагом тянулся пристальный, тёплый взгляд. Шаркая сапогами по сухой земле, он подошёл к кобыле, пальцами приглаживая гриву, словно тоже приглашая её в эту глупость. — До куда? — отозвался кузнец, поднимаясь следом. — Погоди, по что? Улыбка на лице сама раздалась шире: до чего же легко Индро соглашался — хоть на нелепость какую, хоть на риск, будто и правда всё, что им оставалось, это идти рядом. — Не хочешь? — сощурился пан, уронив взгляд на сумку у пояса. Сосуды в ней звякнули друг о друга, как маленькие колокольчики. — Если ваше благородие один будет знать, куда гнать лошадей, — усмехнулся Индро, — то я заранее проиграю. И всё же шагнул уже к своей кобыле, стряхивая пыль с попоны и поправляя подпругу. Согласился, конечно. А как иначе? Ян взобрался в седло с привычным звоном стремян и выпрямился, гордо вздёрнув нос. Искры блеснули в светлом взгляде. — Может, в этом и план? — бросил он с деланной важностью. Индро покосился снизу вверх, и в уголках глаз его уже угадывалась хитрая, мальчишеская улыбка. — Ставка? — спросил он, отвязывая лошадь от стойла и с нежностью проводя по её шее. Птачек для вида призадумался, заправив назад несколько выбившихся прядок. — Да что нам гроши меж собой крутить, — улыбнулся он, поддразнивая, — всё равно в один карман сыплем и в одни кубки тратим. Мало в самом деле было проку спорить на деньги: кошель после уезда Гануша казался бездонным, а вечера нередко заканчивались костями и смехом, когда никто уже не помнил ни числа, ни счёта, ни самих ставок. — Тогда на что же? — протянул Индро. — Да хоть на прихоть или просьбу, — попытался звучать как можно более непринужденно. — Только гляди не выдумай что-нибудь совсем нелепое — вроде попросить меня сделать тебя шляхтичем или, упаси Господь, обменяться местами. — Уж упаси, — фыркнул Индро, садясь в седло и встречаясь с ним взглядом. — Нет во мне тяги заседать за панским столом да решать скучные дела с важным видом. Птачек нарочито округлил глаза так, будто услышал оскорбление не меньше, чем в адрес всего своего рода, а его самого окатили ушатом помоев. — Вот же ты, бастард несусветный! — он драматично вскинул руку, словно хлестнул его невидимой плёткой по бедру. — Гануш скорее бы принял за наследника чёрта в юбке, чем тебя вместо меня! — Ой ли? — усмехнулся кузнец, хитро прищурив глаза. — Да надень я золотой пурпуэн и забудь, где гордость кончается и самодовольство начинается — и не отличил бы он нас с тобой. Ян не выдержал: прыснул и расхохотался звонко, так свободно, что и впрямь походил не на пана, а на мальчишку на ярмарке. В этот миг Индро казался ему не оруженосцем и даже не другом, а самым весёлым из шутов, что умел одним словом сорвать с него тяжёлую маску. — Ну смотри же, — голос Яна опустился ниже, стал мягче, почти вкрадчивым, — проиграешь — три шкуры с тебя сниму. Он склонил голову набок — в том самом жесте, которым когда-то, ещё до первой украденной близости, словно сплетал невидимую сеть вокруг Индро. Тогда всё только начиналось, но будто уже было предрешено. Кузнец хмыкнул, поудобнее перехватив поводья. И в этом коротком взгляде снизу вверх читалось больше, чем в сотне: «Попробуй». — Помнишь ту поляну, что мы нашли во время охоты? — всё же снизошел Ян, стараясь скрыть улыбку за наигранной серьёзностью. Индро кивнул, и взгляд его тут же вскинулся в сторону — видно, уже мысленно прокладывал дорогу, будто в голове у него и впрямь хранилась карта всей округи. Сколько в нём было смекалки — чистое безумие. Пока кузнец вдумчиво сжимал ладони на поводьях, Ян в отчаянии пытался не увлечься им прямо здесь. Был в нём какой-то колдовской свет, особенно среди бела дня: то сердце замирало, то пускалось вскачь, лишь стоило взглянуть. На нём одинаково шло всё — и рваная по краям рубаха, и роскошные одежды, в которых иной шляхтич смотрелся бы нелепо. Пан поймал себя на странной мысли: может статься, и его собственный пурпуэн сидел бы на кузнеце лучше, чем на нём самом. И будь он честен с собой — без прямого признания готов был бы короновать его первым красавцем Богемии. Не выдержав, Ян пришпорил кобылу Смешно это всё, ведь дело было вовсе не в красоте. — Пошла, пошла! — Ян крикнул, чувствуя, как сладость предстоящей победы уже пульсирует в груди. Он слышал, как Индро выдвинулся следом. Взгляд его прожигал спину, и всякая новая команда, всякая хвальба, что доносилась сзади, заставляла в полусмехе шпорить кобылу сильнее. Птачек хотел слышать. Всё, каждое слово, что могло вырваться из уст оруженосца в пылу этой безобидной погони. Всё что угодно — грубое, нежное, любое. В горле же встал тугой ком от собственной почти потерянной гордости: ведь он жаждал его голоса куда сильнее, чем победы. Поворот, ещё один. Тропа вела их меж полей и перелесков, и теперь осталось лишь проскочить развилку, и там уже видно будет, кто первый. — Поторопись! — выкрикнул Ян, сам не зная, обращался ли он к своей лошади или к преследующему. И, кажется, оба смешно фыркнули в ответ — вновь вызывая светлую улыбку. Сойдя с полевой дороги, он одним прыжком соскочил на землю, не желая упустить ни мгновения в этой гонке. Сапоги утонули в густой траве, и он на миг вскинул глаза к приближающемуся кузнецу. Улыбка у того была слишком широкой, слишком довольной — совсем не похожей на улыбку проигравшего. Сердце кольнуло сладкой болью — азарт и восторг смешались, и кровь закипала в жилах. Через три шага Ян уже разогнался в бег, руками раздвигая ветви, что царапали и щекотали ладони. В другой раз он непременно бы поискал обход, пану пристало сохранять вид благородства, а не нестись напрямик как какой-то пастушонок. Но сейчас важнее всего было: оторвался ли он? И не слишком ли близко дышит в затылок его соперник? Резкий смешок сорвался из его горла, когда нога зацепилась за торчащий корень. Ян, вскинув руки, всё же устоял, но уже сам вид этой неловкой сцены отчего-то смешил его до слёз. Он вновь ускорился, и едва не врезался носом в землю — и тут крепкая ладонь перехватила его, удержав от падения. Душа ухнула вниз, он и не заметил, что Индро бежал так близко. Или же тот намеренно поддавался, чтобы настигнуть слишком внезапно? Ян уже раскрыл рот поблагодарить за спасённое лицо, но, резко дёрнувшись в сторону и пытаясь вырваться из хватки, только сдавленно простонал. — Отпусти… — Чтобы ты снова упал? — отозвался кузнец, и доля истины в его словах жгла, хоть и не потворствовала самодовольству. — Не в том суть пари, дуралей! — выдохнул Ян и дёрнулся изо всех сил. Но чем больше он рвался — тем крепче становились руки, тем ближе прижимали его к груди позади. И смех, задорный, детский, вдруг перемешался с чем-то тёплым и тихим — с тем самым, что не спрячешь даже за самым отчаянным спором. Одежда сбилась выше, упершись складками в ремень, и прохладный лесной воздух скользнул по открывшейся коже живота, Ян непроизвольно вздрогнул. — Так а что мешает задержать тебя? — голос Индро был низким, почти мурлыкающим, и Ян, прикрыв глаза, почувствовал, как по коже разливается томный жар. Он намеренно сделался расслабленным, чуть неустойчивым — словно позволял себя удерживать, подталкивал к тому, чтобы тот держал его крепче, и, потеряв бдительность, отпустил. — Ты боишься, что я и вправду заставлю тебя на четвереньках ползать? — он пытался отшутиться, сделать голос игривым, но в груди вырывались лишь короткие вздохи от близости, ставшей слишком своевременной, почти мучительной. — Или же… просто отпускать неохота? Если так пойдёт и дальше — никакой поляны им не видать, и тогда уже всё равно будет, кто победил, а кто проиграл. Ян ухватился за его запястья — не чтобы отцепить, а наоборот, удержать, прижать пальцами, словно признаваясь в том, что сам не хочет освобождаться. — Это ты и без того попросить можешь, — сипло отозвался Индро, и в хватке появилась осторожность: пальцы чуть ослабли, будто отдавая выбор. На миг Ян даже смутился самого себя — нелепо ведь придумывать хитроумные планы, когда услужливость Индро всегда лежала на поверхности, стоило лишь протянуть руку. И всё же… даже мысленно победив, язык не поворачивался сложить из слов просьбу: «говори со мной, пока мы занимаемся любовью». Проще было оправдать всё пари, прихотью — так хотя бы не казалось, что он сам раскрывает себя донельзя. — Отпусти… — выдохнул он ещё раз. — Пока не скажешь, чего хотел на самом деле, — ответил Индро, и от этого голоса мурашки пробежали по спине. Догадливый, чёрт возьми. Сразу видно — понял, что в голове у пана крутится какой-то план, а ещё сделал вид, что верит в его рассуждения. — А ты… чего согласился? — Ян с трудом выдохнул слова, чувствуя, как становится тяжелее говорить сквозь туман подступающего возбуждения. Поза была откровенной, дыхание спутанным, а жара чужого тела становилось только больше. И мысль о том, что корчма теперь осталась очень далеко, лишь подливала масла в огонь. — Неужели у самого мысли нечисты? — попытался он отшутиться, но голос звучал слишком фальшиво. Ладонь Индро упрямо пробралась выше и легла на грудь, меж ключиц, — и Ян невольно запрокинул голову, будто позволял этим забрать у него всё сопротивление. Пнуть бы его, чтоб хоть слушаться научился… — Кто знает, — горячее дыхание легко скользнуло по скуле, — были ли другие. Ян дёрнулся в стальных объятиях, вцепившись пальцами в рукава, будто сам признавал: дальше тянуть бессмысленно. — Отпусти, — и Индро наконец послушался. Но ни один из них не двинулся прочь. Птачек обернулся — вгляделся в тени деревьев по сторонам, в глаза напротив: чуть удивлённые, старающиеся что-то скрыть. А сам смутился ещё больше — оттого, что смелость у него, видимо, появлялась лишь тогда, когда его прячет полумрак. Но раз уж не добыть желанное честной победой — начать можно и с малого. Он быстро облизнул губы, мельком замечая, как завороженный взгляд проследил за этим коротким движением. Обвив чужую шею, он потянулся ближе, Индро — словно только этого и ждал — подался навстречу. Губы встретились в размеренном поцелуе, увлекая друг друга безо всяких ненужных оправданий. Будто все слова, все отговорки растворились в нем, оставив только тепло и трепет, которых обоим не хватало. Это касание и сама их близость сейчас казалась необычной, ведь так непривычно было утопать в этом открыто — и не глушить откровенные звуки, возникающие из-за неё. Жаркая волна пробежала по позвоночнику и, перехватив дыхание, вонзилась в горло. Дурной, нежданный стон сорвался в поцелуй. Ян распахнул глаза, пальцы соскользнули с чужой шеи, пока Индро стоял, будто в землю вросший: чуть удивлённый, с резко опущенными по бокам руками — словно не знал, имеет ли право слышать подобное. В мысли со всей ясностью зарылись сомнения и всего мгновение пан думал о том, чтобы сбежать. Но не смог. Кузнец чуть придвинулся. — Тебе всё ещё нужна победа? — вкрадчиво спросил он, вдруг толкая назад. — Или ты просто скажешь, чего хотел? Губы его скользнули по щеке, ниже, к линии челюсти. Ян захлебнулся нервным смешком — нелепый страх упасть всем телом в шуршащую листву вытеснило другое, горячее, бесповоротное чувство. Широкий ствол встретил его спину, шероховатая кора притерлась сквозь плотную ткань. Ян впечатался в дерево одной рукой, чтобы удержаться, а другой вцепился в чужое плечо, не зная — оттолкнуть или притянуть. — Ну же, не молчи, — сказал Индро, оставляя несильный укус на подбородке. Слова отозвались теплым приливом к коже. Лес сгущался вокруг, ветви будто сдвигались, точно сама чаща сомкнулась, скрывая их от всего мира. Бежать было некуда, если вообще можно было вспомнить, с какой стороны они пришли. Наплевать. — Ты тоже… — выпалил Ян, сдаваясь ласкам, чуть задирая голову. В просветах меж ветвей мелькало небо, и ему невольно подумалось, что оно — единственный способ убежать от откровения, потому тут же опустил взгляд обратно. — Ты тоже… не молчи. Он ждал чего угодно: колкости, насмешки или хотя бы недоумённого «что за глупости». Но Индро лишь замер на мгновение и улыбнулся краешком губ. Птачек чуть прикрыл веки, когда Индро опустился ниже, внезапно проводя горячим языком по шее. — Солёный, — пробормотал он, и пан в тот же миг пожалел, что осмелился просить слов. — Ещё бы… — выдохнул он, и чужой язык вновь скользнул по коже, медленнее, жаднее. Звуки, которым прежде не позволялось рождаться на свет, теперь обжигали слух своей неприкрытой откровенностью. Кто знал, что даже движения могут быть столь громкими? И Ян не мог признаться, что именно они сводили его с ума не меньше, чем тяжёлое дыхание, бьющееся о кожу. Становилось невыносимо жарко. Одежда мешалась, путалась, сбивалась к поясу — в такт прерывистым движениям, которыми они отзывались навстречу. Медленно привыкая, он позволял себе больше совершенно чуждых звуков. Индро словно ненароком поддел его пояс и в ответ в торбе глухо перезвякнули два маленьких сосуда. Ян почувствовал, как по лицу прошёл стыдливый жар. Очевидность коварного плана, что внезапно возник в его голове, теперь была выставлена напоказ. Индро знал. Знал всё. Не было смысла оправдываться, благо, что и Индро не сказал на этот счёт ничего. Пан опустил руку, помогая развязать пояс, который тут же скользнул вниз и упал на землю. Как же ловко оруженосец умел не только облачать, но и разоблачать. С какой лёгкостью он освоил то, чему его никогда не учили. Пуговицы, завязки, пояса — он справлялся с этим чрезмерно быстро. Из груди сорвался новый стон, когда ладони скользнули по обнажённому животу, очерчивая его с восхитительной нежностью. Птачек на этот раз попытался не застыть в растерянности, ведь этого уже казалось с лихвой. Индро, будто приворожённый, надавил большими пальцами, обхватывая его за бока. Сила его прикосновения была невыносимой и в то же время бесподобной — и из глубины вырывались звуки, слишком откровенные, чтобы их можно было сдержать. — Боже… я не думал… — хрипло выдохнул он, опускаясь ниже, подхватывая Яна под бёдра. — Что ты можешь так… Ян и сам не знал. Но то, как просто с ним говорил Индро, сводило с ума — низко, горячо, будто по-другому никогда и не было, взращивало в нем ещё менее скромные ответы. От этого приятно трясло до самых кончиков пальцев. Спина ударилась о дерево с новой силой слишком быстро. Оруженосец прижал его к стволу всем телом, пах врезался меж ног, не оставляя ни крохи расстояния между. — Ты… невероятный, — губы сами распахнулись в ответ. Это было слишком. Льнуть друг к другу посреди белого дня, под открытым небом — слишком откровенно, слишком необычно. Индро держал его крепко, так, будто пальцы способны были проникнуть сквозь ткань и кожу, оставить след в самой сути. Мягкость пурпуэна притупляла ощущение твердости за спиной, но Ян почти с уверенностью понимал, что его оруженосец был ещё твёрже. Он прижимался всем телом, отвечал и плотью, и голосом на каждый вырванный стон. И постепенно страх открытого мира таял, а свобода от посторонних ушей наливалась весом, позволяла расслабиться и отдаться этому чарующему напору. — Обними меня, — Индро не подбирал слов, не прятал их — только озвучивал то, что было необходимо им обоим. Ян скрестил ноги на его напряженной спине. — Да… вот так. Несколько тяжёлых, неровных движений — и удалось поймать ритм этой вышедшей из-под контроля страсти. Грудь горела от чужой, бедра едва могли подаваться навстречу. И пусть поза не была самой удобной, близость затмевала всё. Казалось, касания разливались по каждому уголку тела, проникали глубже, чем позволяли руки. Но больше другого пана плавил голос — мурлычущий, низкий, льющийся прямо в душу, вплетающийся в поцелуи на влажной шее. Он сам не знал, как мог так тосковать по словам, которых никогда не слышал. Лес степенно смолкал, будто склонялся перед их пылом, уступая ему право быть единственным звуком в чаще. Индро задавал ритм, целовал неровно, жадно, и каждое короткое слово — похвала, признание, простое «ещё» — вызывало новый, более громкий стон. — Скажи мне… — его светлые глаза, застланные желанием, смотрели так прямо, что Ян не мог оторваться. — Скажи, что хочешь меня. — Хочу тебя, — эхом выдохнул тот, чувствуя, как окончательно перестаёт владеть телом, поднятым над землёй, вложенным в крепкие руки. — Хочу тебя, Индро… Кузнец прикрыл глаза на миг, словно хотел запомнить это, запечатлеть слова в сердце. — И я тебя, — Ян потерял вдох, позабыв, как и зачем это делали люди, и тут же потянулся к его губам. Он терял каждый новый звук в жарком поцелуе, вторя общему нетерпению. Каждый удар бёдер говорил слишком честно, открывал всё, что они пытались прятать за стенами и плотными покрывалами. Слова Индро, услышанные наконец, продолжали биться в голове, словно он произносил их без конца и снова, и снова. Напряжение нарастало, доходило до предела, тело отзывалось судорожным трепетом, едва справляясь с переполняющим чувством. То, что было подарено за столь короткое время, оборачивалось ноющей тяжестью внизу — и сладостной потерей контроля. Становилось слишком, когда губы отпустили друг друга в угоду сотрясающим нутро движениям. Краем сознания понимая это, Птачек хотел хотя бы немного сделаться тише. Но не смог. И следом становился лишь громче — ещё раз, и ещё, и с каждым движением всё выше, всё чище. Ян сам себе казался чужим: оглушительные, беззащитные звуки резали горло, и он попытался закрыть рот чужим плечом — но Индро только сильнее прижал его к стволу. — Не смей… — хрипло выдохнул он, целуя мокрую от пота кожу. — Хочу слышать тебя. Слова раскрывали, плавили, и пока он сдавался собственной одержимости, Индро шептал ему прямо в ухо, между толчками, срывая дыхание и заставляя приникать сильнее: — Ты звучишь… — Ян… — Сводишь меня с ума… В последние мгновения, уже отпустив белую пелену перед глазами, он наконец понял, как громок был его голос. Индро замер, впиваясь пальцами в бёдра до боли, ошеломительно простонав в ответ. Ноги едва держали его, когда сапоги коснулись земли. Ян ещё чувствовал, как дрожь ходила по телу, хотя руки Индро всё так же удерживали надёжно, не позволяя совсем ослабнуть. Лес постепенно возвращал себе голос: вдалеке забарабанил дятел, сухо скрипнуло дерево, где-то шелохнулась птица в листве. Но всё это казалось тусклым фоном. Главным звуком оставалось сиплое, сбившееся дыхание — его собственное и кузнеца рядом, слитое в одно. Ян перевёл взгляд вниз, на обронённый пояс, и невольно сглотнул, представив, сколь более шумными можно быть, если пойти до конца. — Мы пойдём на поляну? — спросил он растягиваясь в усталой улыбке. — Ставка? — хрипло посмеялся Индро и его голос стал ещё соблазнительнее. Ян чуть прикрыл глаза, позволив себе опереться о его грудь. — Я поддамся… — тихо сказал он, заранее признавая проигрыш, и в то же время зная, что именно это и было самой сладкой победой.