can we forget?

Через сон Серафим ощущает тепло, нет, не его собственного тела, кого-то другого, лежащего под боком. Глаза и не хотят открываться, ощущения не из приятных и нежелательных, наоборот даже, появляется ощущение, что это просто самый реалистичный сон. Поэтому просыпаться становится еще неохотнее. Серафим через силу открывает свои глаза и, мягко говоря, ахуевает от увиденного. Он видит перед собой измождённого жизнью Глеба. Парень ему напоминает уличного кота, самого настоящего кудрявого и пушистого кота, который с такой грацией и изяществом прижимается к руке Серафима и ласкается к его открытым участкам кожи, пытаясь отобрать тепло Сидорина или просто погреться об его горячую кожу. Кажется, что ещё немного, и этот самый кот замурлычет от удовольствия. Сидорин ахуевший от такой неожиданной ласки и отводит взгляд от такой позы Викторова, который так и жмётся под тёплый бок. От Викторова такое ожидалось, но только когда тот напьётся так сильно, что ему нужна будет помощь его дотащить до кровати и подать тазик проблеваться. А сейчас, на удивление, Глеб абсолютно трезв и невероятно податлив, он тёплый и мягкий, чувственный и невероятно манящий. Серафим не может понять, что происходит и что с ним делает Глеб. Он не знает, как ему реагировать на такое, но его рука останавливается в паре сантиметров от таких неуложенных и неконтролируемых прядей волос. Глеб всё сильнее прижимается к Сидорину, и тому кажется, что его обхватывают в объятиях, чтобы испытать новый способ пытки. Время от времени Глеб с некой осторожностью, что кажется, что это случайность, проводит своими губами по шее Сидорина. А тот лишь, как смотря какую-то порнушку, смотрит за действиями Глеба и не пытается остановить его. Сейчас Серафим, кажется, не в силах пошевелиться или отвести взгляд. Но и ему не устоять перед этим ощущением, посмотрев на это минуту, и он, срываясь с жадностью, начинает покрывать поцелуями такие манящие изгибы тела кареглазого парня. С каждым разом он всё выше поднимался по телу кареглазого, жадно прижимаясь горячими губами к кадыку на его шее, а затем переходит и к щекам. Серафим не останавливался, его руки уже начинали блуждать по телу Глеба, небрежно сжимая особенно нежные участки его податливого тела. Наконец проснувшись так, что остатки сна ускользнули, Глеб нашёл желанные губы Сидорина и принялся ненасытно исследовать их, целовал он так, как будто-то он хочет сцепиться с ним воедино. Сима, не раздумывая, ответил на поцелуй, прикусывая требовательные губы Глеба. Даже сейчас он не может не сравнивать Викторова с ласковым животным, такой мягонький, ласковый, послушный, гибкий и любвеобильный, точно словно весенняя киса. Серафим чувствует, что Глебу мало, мало даже такой непристойной ласки и мало подобных движений чужих, властных рук. Викторов, придвинувшись ближе к парню, уселся на его бёдра, продолжая осыпать лёгкими, но страстными поцелуями. Он оставлял на его шее и ключицах багровые следы, которые с каждой секундой становились всё ярче. Постепенно его ласки стали более настойчивыми, и Глеб потерялся в ощущениях, полностью растворившись в прикосновениях Серафима. Он жадно льнул к нему, ища большего. Волны тепла нарастали, тогда когда он устраивался на его бедрах, осыпая кожу легкими, но требовательными поцелуями. Поддавшись импульсу Серафим, сжал его бедра, словно клеймя его своим желанием. Без слов было понятно – нужно больше. Серафим что то спросил, но Глеб не ответил, его внимание было поглощено ощущением нарастающего напряжения. Он полностью доверился движениям Серафима, отдаваясь сладостному плену. Заглушенный стон вырвался из его груди в ответ на властное прикосновение. В глазах Серафима читалось восхищение, его лицо исказила похоть, словно зачарованный, он изучал Глеба с голодным блеском в глазах. Не раздумывая ни секунды, Сидорин, обхватив его талию, заставил податься ближе и грубо сорвал одежду, что заставило покраснеть не только тело, но и душу. Глеб чувствовал себя беззащитным и уязвимым в руках Серафима, но при этом внутри бушевал океан запретного пламени.Глеб не знает куда себя деть – теперь он уязвимый, хрупкий и невинный в руках такого властного Серафима, поэтому он машинально зажимается, сковывается, буквально сгорая от стыда, представляясь перед ним в полной красе. Серафим искреннее любуется находящимся перед ним видом. Довольно неплохое тело с упругими мышцами и голубоватыми выпуклыми венами, худые ноги, кудрявые волосы в цвете тёмного шоколада. «Мой личный космос», — ухмыльнулся про себя Сидорин. Оба именно так сейчас себя и ощущают, где-то далеко, в космосе, примерно на стыке галактик, где, как в каком-то мифе, две влюбленных души, которые не могут и на секунду отлипнуть друг от друга, сейчас нашли друг друга и наслаждаются временем вместе. Вдруг Глеб узрел, как открылось для него: изгибы, складки души. С телом случилось то же самое, только он был еще больше в шоке. Дальше у Глеба мало что связано сохранилось в памяти. Он помнит только болезненное ощущение Серафима где-то глубоко внутри, смазанные страстные, жадные поцелуи вперемешку с сдавленными, намеренно приглушаемыми стонами и сдерживаемыми полукриками. Помнит, как сдирал кожу на спине Серафима от неприятных по началу ощущений, страстные засосы на чужих мышцах, которые на ощупь были очень напряжены, помнит и Серафимовские крепкие, надежные руки, сжимающие самые притягательные и сексуальные участки тела для него же до надрывных криков и хриплых стонов. Помнит и свои же постыдные желания большего. Последнее же, что осталось у Глеба в памяти, это мелкая дрожь в совокупности с раскаленным донельзя возбуждением, расстилающимся ниже живота, сильные пальцы, которые грубо стискивали и сжимали все возможные участки кожи, и резкий всплеск ощущений вперемешку с судорожными, умоляющими и звонкими стонами, и будоражащее чувство эйфории, вводящее в некий опьяняющий транс. Глеб отказывался признать, что источником этих сладостных звуков был он сам. А Серафим, несомненно, еще долго будет хранить в памяти образ Глеба – удовлетворенного, сбившегося дыханием и блаженно исторгающего тихие вздохи. Сидорин бережно опустил изнуренного Глеба рядом с собой, укрыл его одеялом и, поддавшись внезапному приливу нежности, легко коснулся его лба губами. Затем Серафим откинулся на подушку, придвигаясь ближе. Эта ночь, казалось, оставит неизгладимый след в их памяти, особенно для Серафима, который проснулся с таким приятным теплом рядом. Глеб же был слишком уставшим, чтобы думать о чём-то.

***

Прошла неделя. Глеб жил как во сне. После той ночи с Серафимом, его мир словно бы разделился на две части: до и после. До – это привычное существование, наполненное рутиной и попытками заглушить внутреннюю пустоту. После – нечто новое, пугающее, но вместе с тем невероятно притягательное, острое, как лезвие ножа. Он избегал Серафима. Не то чтобы боялся, скорее… Не знал, как себя вести. Он не понимал, что произошло той ночью, было ли это мимолетное влечение, слабость или что-то большее. Каждое утро он просыпался, появлялось ощущение растерянности и стыда, но вместе с тем и смутной надеждой на что-то... ещё? После пережитого, Глеб ощущал себя совершенно потерянным. Подобной близости с парнем он не испытывал никогда, и теперь он был беззащитен, подобно хрупкому стеклу, в руках Серафима. Он как сейчас помнит как – Краска стыда заливала его щеки, когда он представал перед сидориным обнаженным – не только физически, но и душевно. Глеб чувствовал себя полностью разоблаченным, его прежний мир перевернулся. То, что произошло, было для него неизведанной территорией, он ощущал себя беззащитным перед этими воспоминаниями. Смущение окутывало его, словно туман, когда он представал перед Серафимом в своей подлинной сущности. В зеркале он видел себя чужим. Усталые глаза, бледное лицо, изредка нервное подергивание губ – все выдавало его внутреннее волнение и переживание. Он старался быть прежним, прикалываться, как обычно, посещать привычные места, но ничего не получалось. Мир вокруг казался каким-то плоским, лишенным красок, словно кто-то выключил звук. Ночью, в одиночестве, его терзали воспоминания. Он то и дело возвращался к прикосновениям Серафима, к его взгляду, полному желания, к глухим разговорам, которые были наполнены удовольствием. Эти воспоминания обжигали его изнутри, вызывая дрожь и возбуждение, смешанные с ужасом. Он не понимал, как он мог так себя вести, так отдаться, так потерять голову. Иногда он видел Серафима. Их взгляды встречались на мгновение, и в глазах Серафима он читал… что-то неясное. Интерес? Любопытство? Презрение? Он не мог понять. И каждый раз отводил глаза первым, спасаясь бегством. Это был страх. Определённо. – Думал он. Он чувствовал себя потерянным и уязвимым. Он жаждал забыть ту ночь, как страшный сон, но в то же время отчаянно боялся этого. Ведь вместе с воспоминаниями угасала и надежда на то, что, возможно, было лишь плодом его воображения. Он не знал, что делать дальше. Как жить, как быть. Он просто плыл по течению, ожидая, что жизнь сама расставит все по своим местам. Но глубоко внутри он знал, что это не так. Что рано или поздно ему придется сделать выбор.

Поговорить или уебаться головой, чтобы забыть?..