Искренность

После игры с Сельтой Хаби не дошел до раздевалки каких-то пару-тройку шагов: Реал оказался у него за спиной, схватил поперек груди, будто они были на поле, а Хаби был распалившимся игроком, и его нужно было срочно увести прочь, чтобы он не наговорил лишнего и не схватил карточку. — Друг мой, — Реал удерживал его безусильно, сколько Хаби ни пытался выпутаться из его неожиданно цепких рук, — тебе нужно успокоиться. — Пусти, — прохрипел Хаби, вырываясь яростно и безнадежно, — я убью его… я убью Франа… — Ты никого не убьешь, — ответил Реал с чуть заметной толикой веселья, и стиснул Хаби крепче, отчего тот неожиданно обмяк, будто ему нанесли удар ножом и выпустили из его тела всю кровь и все силы. — Тебе нужно побыть в тишине. Пойдем со мной. Опустошенный и еле приходящий в себя, Хаби подчинился. Куда привел его Реал — он едва понимал, ибо все происходящее с ним оставалось где-то за гранью его восприятия; он помнил только, что сидел на каком-то стуле, а его спутник сидел рядом, держал его за обе руки и говорил, заглядывая ему в глаза: — Просто дыши ровнее. Никто за тобой не гонится. Приди в себя. Не можешь же ты появиться перед прессой в таком виде. — Ублюдки, — выговорил Хаби, слабо понимая, кого сам же имеет в виду. — Какие же ублюдки. — Первостатейные, — охотно согласился Реал и выпустил его ладони, но только затем, чтобы обнять за плечи, сблизить их лица до того, что Хаби смог разглядеть тонкие золотистые прожилки, пересекающие радужку его глаз. — Послушай меня. Я твой патрон. Я на твоей стороне. Я защищаю тебя. Тебе просто нужно… мне довериться. В ушах у Хаби звенело, как будто ему прилетело по голове чем-то тяжелым, и сквозь этот звон он не слышал ничего, кроме вездесущего голоса своего собеседника, будто весь мир съежился до «Бернабеу», до этой комнаты и этого стула, до внимательного взгляда, который мог увидеть душу, до прохладных пальцев, которые могли коснуться ее — и принести хоть немного успокоения. — Я тебе доверяю, — пробормотал Хаби, ни о чем уже не задумываясь, просто делая то, чего от него хотели. Реал широко улыбнулся. — Разумеется. Разве может быть иначе? А теперь, друг мой, тебе надо все же сходить к журналистам. Я бы с удовольствием взял эту обязанность на себя, но сам понимаешь — люди не поймут видео, на котором с ними будет беседовать пустое место… Хаби и впрямь почувствовал себя лучше — это было бы удивительно, сохрани он способность хоть чему-то удивляться. — Спасибо, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Спасибо, что позаботился обо мне. *** Реал стоял в стороне от выхода из пресс-зала, беседуя о чем-то с Пересом, но, едва завидев выходящего Хаби, сразу метнулся к нему. — Чуть попозже, Флорентино! — только и крикнул он президенту. — Я навещу тебя завтра, хорошо? Перес кивнул с непроницаемым видом и почти сразу исчез, не дав Хаби даже возможности сказать что-то в знак приветствия; Реал, впрочем, вряд ли был этому огорчен. — Ужасно болит голова, — пожаловался он, припадая к плечу Хаби, будто в поисках защиты. — Ты не довезешь меня до дома? Хаби бросил долгий взгляд в сторону лестницы — той, что вела к раздевалке, в которой он после матча так и не появился. Наверное, все же стоило сказать игрокам пару ласковых, но сейчас было уже поздно делать это. Куда сильнее ему хотелось убраться с «Бернабеу» подальше, будто это могло умалить унижение, которому сегодня подвергли и команду, и его самого, и ораву фанатов на трибунах — словом, всех, кто отпечатал на своем сердце эмблему клуба «Реал Мадрид» и служил Мануэлю Падросу, питая своей любовью и своими силами его собственные, даже если не подозревал об этом. — Да, без проблем, — вздохнул Хаби. — Напомнишь мне адрес? — Неужели ты не помнишь? — изумился Реал, сжимая его локоть. — Черт возьми, мне стоит чаще звать гостей, но с этой шумихой я все время забываю… Наверное, мне стоит извиниться за это, друг мой. — Ничего, — сказал Хаби, уводя его. — Это ничего. *** На предложение зайти и пропустить по стаканчику Хаби согласился — из соображений не только вежливости, но и из-за того, что ему было как будто некуда больше пойти. Он не мог поехать обратно на «Бернабеу» и не хотел возвращаться домой, выслушивать ничему не помогающие слова сочувствия от Нагоры — а напиваться одному где-нибудь в баре было перспективой заманчивой, но мало выполнимой, когда любой случайный человек с телефоном в кармане мог узнать Хаби в лицо и сделать пару красноречивых снимков для прессы. Только статей «Главный тренер мадридского «Реала» топит свои неудачи в бутылке» не хватало ему в конце этого сумасшедшего года — правда, и об этом Хаби думал отстраненно и заторможенно, мутно разглядывая собственное размывающееся отражение в зеркале лифта, пока они с Реалом поднимались на последний этаж. — Летом, конечно, здесь довольно жарко, — непринужденно болтал Реал, открывая увесистую металлическую дверь с полудюжиной замков — такая могла бы вести в какое-нибудь банковское хранилище, но точно не в жилую квартиру, — зато никто не топчет у меня над головой. В моем предыдущем жилище соседи были просто ужасны… поэтому первым, о чем я позаботился, когда переехал, была хорошая звукоизоляция. Здесь можно быть уверенным, — он пропустил Хаби в прихожую и, ловя его взгляд, быстро подмигнул, — что не подслушают. — Тебя подслушивали? — брякнул Хаби, прежде чем сообразил, что вопрос можно счесть бестактным; Реал, впрочем, не торопился выказывать недовольство. — Всякое бывало, друг мой. Иногда на каудильо находили приступы подозрительности, он искал врагов всюду. Мы сидели на званом ужине, и его взгляд преследовал каждого, и я видел в его глазах только одну мысль: «Я знаю, что каждый из вас ждет, когда я умру»… но сейчас нет резона об этом вспоминать. Какое вино ты предпочитаешь, красное или белое? — Мне все равно, — отозвался Хаби, проходя за хозяином в дорого обставленную гостиную. Реал, махнув рукой и бросив что-то вроде «Располагайся», удалился на кухню и принялся греметь там бутылками; Хаби, на которого снова накатила непреодолимая усталость, кое-как добрался до просторного дивана и почти упал на него, застыл, закрыв лицо руками. — Нашлось только красное, — заявил Реал, возвращаясь, — мне кажется, для белого сейчас не сезо… ох, друг мой, тебе нездоровится? Хаби поднял бы голову и посмотрел на него, но на шею ему будто повесили булыжник, как средневековому заключенному. — Я перед тобой виноват, — произнес он, думая, что должен при этом чувствовать стыд, но на самом деле не чувствуя ничего. — Делай со мной, что хочешь. Реал остановился совсем рядом с ним, и Хаби успел вообразить, как обнимет беспомощно его колени и уткнется их, все равно что ребенок в подол материнского платья, но не сделал этого — Реал поставил бокалы на журнальный столик, неслышно опустился на диван возле Хаби и протянул к нему руку, коснулся его лица, мягко обведя щеку и подбородок. — Бедный мой, — произнес он сочувственно, и Хаби, едва повернув голову, крепче вжался в его ласкающую ладонь. — Я вижу, как тебе тяжело. Конечно, я вижу… мы ведь так крепко с тобой связаны. Знаешь, я всегда ощущал эту связь куда явственнее, чем со многими другими. Кто знает, вдруг все это время я ждал именно тебя? Его голос, его касания обволакивали, как паутина. «Сейчас мне должно стать лучше», — подумал Хаби и не стал пытаться отстраниться; Реал снова поцеловал его в губы с почти привычной нежностью, будто они и не прерывали тот давешний поцелуй в Сан-Себастьяне, но сейчас за этим не последовало ни расслабления, ни сумасшедшего счастья: отвечая рассеянно и вполсилы, Хаби по-прежнему ощущал себя смертельно утомленным, выжженым изнутри — и на этом все заканчивалось. Ни на какие другие эмоции у него не осталось сил. — Давай же, — Реал уже сидел у него на коленях и шептал прерывисто, взяв его лицо в ладони, — что с тобой такое? Ты снова боишься? Я не сделаю тебе ничего дурного. Наоборот, я хочу, чтобы ты понял, как много для меня значишь. Хаби открыл было рот, чтобы попробовать что-то объяснить, но Реал припал к его губам яростно и непреклонно, отбирая последнюю возможность ускользнуть, избежать неизбежного. Может быть, так и ощущалось бы подавление воли, если бы в Хаби осталась крупица того, что можно подавить — телом его управлял кто-то извне, а все мысли словно утянуло в черную дыру; он полуслепо обнял своего патрона, потянулся поцелуям навстречу, в последний раз попробовал наскрести в своем сердце хоть что-то, что отозвалось бы на нечеловеческие ласки, и вновь не почувствовал ничего: ни желания, ни отвращения, будто все происходящее в комнате имело отношение к кому угодно, только не к нему. — Да чтоб тебя, — Реал расстегнул на нем штаны, запустил ладонь за резинку белья, сумел вызвать сухое, болезненное возбуждение несколькими движениями ладони, и Хаби сдавленно вздохнул, будто получил под дых. — Неужели в тебе совсем нет любви ко мне, друг мой? «Уже ничего, — неясно всплыло у Хаби в голове, — ничего нет». Он не ответил; Реал опустился на пол у его ног и взял в рот его полувставший член. Хаби оттолкнул бы его, но силы в руке было не больше, чем в старой тряпке; после этого оставалось только сдаться чужому желанию и позволить какой-то далекой и незнакомой части себя получить ничем не окрашенное, механическое удовольствие. Он даже не понял сразу, удалось ли ему кончить — просто в один момент Реал поднялся на ноги, утирая рот тыльной стороной ладони, и на его бледной шее коротко дернулся кадык. «Нужно что-то сказать, — напомнил себе Хаби, — а лучше — сделать». Он протянул к Реалу обе руки, попробовал нашарить пряжку его ремня, но тот с придушенным, издевательским смешком отстранил его. — Не стоит, друг мой. Не заставляй себя. Хаби не стал спорить — просто молча признал, что тот прав. Кое-как он привел в порядок одежду, сделал попытку подняться с дивана, но Реал, снова усмехнувшись, легко толкнул его обратно, и Хаби подчинился, как кукла. — Будет тебе. Хочешь сказать, что сядешь сейчас за руль? Можешь поспать здесь. Я что-нибудь принесу. В спальню его не позвали, но Хаби к этому и не стремился. Реал выдал ему тяжелое, теплое одеяло, в которое можно было завернуться, как в кокон, и погасил в гостиной свет; Хаби думал, что уснет тут же, но на деле лежал еще долго, не смыкая глаз и бессмысленно глядя на оставленные бокалы, на неподвижное вино внутри, на отражения уличных огней в выпуклых хрустальных стенках. *** Утром Хаби проснулся первым, чувствуя себя как после вечеринки, затянувшейся до утра: в голове царила неразбериха, в горле пересохло, и отчаянно хотелось хоть что-нибудь съесть. Еле выпутавшись из одеяла, обманчиво уютного и какого-то бесконечного, Хаби осторожно прокрался в кухню. С собой он захватил телефон, который разрывался от уведомлений; пропустив пока что сообщения от Нагоры (для этого нужно было немного собраться с силами), Хаби открыл чат с Альваро — тот вчера писал ему весь вечер и, судя по всему, был не на шутку чем-то взволнован. — Какого хре… — вырвалось у Хаби, едва он прочитал заголовок статьи, которую Альваро любезно скинул ему еще вчера — вот только сам Хаби был занят чем угодно, только не чтением прессы. Обессиленно накренившись, как Пизанская башня, он чуть не сшиб со столешницы банку с персиковым джемом — единственное, что было съедобного в кухне, если не считать открытую и наверняка выветрившуюся за ночь бутылку. — Друг мой? — в кухне показался Реал, зевающий без остановки; джем он забрал у Хаби и повернулся было к стоящему в углу мусорному ведру, но потом мимолетно о чем-то задумался и вернул банку на место. — Право же, зачем в такую рань… что еще случилось? Хаби отмотал статью обратно до заголовка и молча показал ему экран. — «На экстренном совещании руководства «Мадрида» было принято решение уволить Хаби Алонсо в случае проигрыша «Манчестер Сити», — прочитал Реал вполголоса и перевел взгляд на Хаби. Хаби продолжал смотреть на него. — Что такое? — к Реалу быстро возвращались его обычные интонации и невозмутимый вид. — Только не говори, что считаешь меня виноватым в этом. Меня там не было. Я был здесь, — он улыбнулся, хотя скорее оскалился, ведь в этой улыбке не было и тени дружелюбия, — с тобой. Он говорил резонно, возражать было нечему, но Хаби не мог преодолеть предчувствие, что его заставили, как одного из несчастных быков на «Вентас», носиться за алой мулетой, забыв о том, что на него вот-вот ринутся удары бандерилий и шпаги. — Надеюсь, ты простишь меня, друг мой, — очень любезно заметил Реал, — у меня нет ничего на завтрак. Даже глухой расслышал бы, что все это многословие можно было легко заменить на единственное «убирайся». Хаби и так меньше всего желал задержаться в этой квартире даже на одну лишнюю минуту. — Мне нужно ехать. — Увидимся, — откликнулся Реал. К двери он не подошел, с кухонного порога наблюдая, как Хаби надевает куртку и кроссовки, забирает с полки бумажник и ключи от машины. На то, чтобы отпереть все замки, ушло еще с полминуты — и Хаби, едва попрощавшись со своим патроном, выбежал в коридор так стремительно, будто ему с трудом удалось вырваться из клетки на волю.