Искренность

Хаби надолго запомнил направленный на него взгляд Флорентино Переса — один слой стекла за другим, отражавшим солнечные блики из окна. — Главное, чему вам нужно научиться в вашей работе, — говорил президент с мягким укором, будто обращаясь к нерадивому воспитаннику, — правильно расставлять приоритеты… вы молоды, и я понимаю, что для вас это не самая простая задача в силу недостатка опыта. — Вы думаете, — уточнил Хаби безжизненно, — мои приоритеты расставлены неправильно? Перес многозначительно улыбнулся. В кабинете было нестерпимо бело из-за солнца, бьющего в панорамные окна, смыкающегося вокруг, как капкан, и Хаби хотелось зажмуриться, но он понимал, что это было бы невежливо, и поэтому продолжал смотреть в лицо своего собеседника. — Я думаю, вы слишком стремитесь угодить нашему патрону, — пояснил Перес, — идете у него на поводу там, где этого не стоит делать. — Мне нужно идти на чьем-то другом поводу? Наверное, и это было нарушением приличий. Хаби было уже наплевать. Он тонул в солнечном свете, вязнул в нем, как в бездонной топи, чувствовал, как тот давит ему на грудь и подбирается к шее, и ему хотелось в тот момент только того, чтобы этот разговор закончился. — Слышу голос нашего Мануэля, — Перес добродушно усмехнулся. — Он весьма эксцентричная персона, я думаю, вы уже поняли это. Но вам не стоит верить на слово всему, что он вам говорит. Мануэль Падрос страдает нарциссическим растройством личности, которое прогрессирует с каждым годом — и, к сожалению, щедро делится им с игроками. Вы хотите усадить Винисиуса на скамейку? Извольте. Но это не решит проблемы, пока Мануэль будет находиться рядом. Он смотрел на Хаби, явно оценивая эффект своих слов, но Хаби неожиданно понял, что не чувствует даже слабого удивления. — Вы думаете, дело только в нем? — Я не думаю, — ответил Перес с некоторой важностью, — я знаю. Жаль, что не знает он сам — от любого, кто осмелился бы намекнуть ему, он избавляется бестрепетно. Вы же знаете о Касильясе? Думаю, вам не надо напоминать — эту историю вы наблюдали из первых рядов. И то, что произошло с беднягой Рамосом… думаю, и они повздорили именно по этому поводу. Хаби слегка встряхнуло от упоминания Серхио, и он нашел в себе силы задать вопрос: — Можно ли сделать что-то с этим? — Боюсь, что нет, — Перес с деланой беспомощностью развел руками. — Убедить его, что проблема в нем, а не в людях, которые его окружают? Более того — заставить его принять тот факт, что ему нужна помощь? Вы и сами понимаете, как он на это отреагирует. Тем более, психика этих существ — крайне малоизученная штука… я знаю лишь одного патрона, пользующегося услугами психотерапевта, но едва ли смогу привести его Мануэлю в пример, ведь этот патрон — Каэтана Гампер. Хаби все еще не удивлялся ничему. — Каэтана Гампер посещает психотерапевта? — Да, да. У нее были какие-то… эмоциональные проблемы, обострившиеся после ухода Гвардиолы. Никто не мог с ней справиться, пока не появился Луис Энрике. Говорят, именно он уговорил ее. Поставил вопрос ребром: либо он перестает руководить командой, либо она обращается к врачу. Она, очевидно, достаточно его ценила, чтобы выбрать второе. И не изменить своему выбору, хотя самого Энрике давным-давно нет в клубе. Он замолк, глядя на Хаби выжидающе, словно стараясь просчитать, готов ли он на подобное самопожертвование. Проклятое солнце сдавливало голову, как клещами, и мешало думать, но Хаби все же смог кое-как осмыслить услышанное. — Вы хотите, чтобы я уговорил Мануэля? Перес сухо рассмеялся. — Ну что вы, я не требую от вас невозможного. Все, чего я жду — чтобы вы правильно расставили приоритеты. Ответив что-то бессмысленное, вроде «я постараюсь» — тем же тоном, которым он разговаривал с журналистами на пресс-конференциях, — Хаби поднялся, чтобы уйти. Запоздалая, непрошенная, неуловимо опасная мысль настигла его у порога, и Хаби задержался, чтобы высказать ее вслух. — Вы сами открыты ему? Вы знаете, что он делает с людьми? — Конечно, — откликнулся Перес равнодушно, будто репетировал ответ на этот вопрос так давно, что тот успел порядком ему приесться. — Именно поэтому я счел себя обязанным вас предупредить, дабы вы огородили себя от его пагубного влияния. Я беспокоюсь о вас, Хаби — в той же мере, что и о команде, и о клубе… Хаби ему не поверил. *** — Прости, если отвлекаю тебя, друг мой, — Реал, как всегда, появился в кабинете главного тренера бесшумно и без малейшего предупреждения, — мы можем поговорить? Хаби поднял голову от ноутбука. Последние полчаса он тщетно пытался увлечь себя присланным аналитиками видео по «Эльче» — зрелище было достаточно унылым, чтобы Хаби не отказался от возможности отложить просмотр на несколько минут. Тем более, Реал уже несколько недель не изъявлял желания побеседовать с ним — проще говоря, игнорировал его присутствие, даже если они сталкивались нос к носу в коридоре или на тренировочном поле. Устав ловить на себе насмешливые взгляды игроков, Хаби подумывал уже инициировать разговор самому, но Реал решил прийти к нему первым — и это, разумеется, было к лучшему. — Конечно, Мануэль, — Хаби отодвинул ноутбук в сторону, чтобы лучше видеть своего гостя, усевшегося в кресло напротив. — Что-то произошло? Реал закинул ногу на ногу, плавно провел ладонью по воздуху, будто собирался дирижировать оркестром. — Я хотел спросить о Гонсало. Его очень беспокоит, что он нечасто выходит на поле. Мальчик совсем сник. Ты не мог бы как-то это исправить? Хаби, ожидавший любого другого вопроса, не смог сходу соорудить подходящий ответ. — Ты здесь из-за него? — Ну да, — скорбно ответил Реал, — давай не позволим этому малому сделать неправильный выбор. Представь, если он захочет уйти из-за этого, а ведь на него уже засматриваются. Бедный Гонсало может оказаться у Астон Виллы, а это ужасно скучная женщина, она замучает его своими проповедями… разве он достоин такого отношения? Нехорошо было обещать столь многое, а потом не сделать ничего для выполнения своих обещаний. Он смотрел на Хаби так же, как Перес, почти не моргая. Хаби спросил кротко: — Мы сейчас о Гонсало говорим? Реал молчаливо разглядывал его несколько секунд, а потом протянул с досадливой усмешкой, качая головой, словно Хаби сумел на чем-то его подловить. — Я все понимаю, друг мой. Я вижу, что тебе приходится нелегко. Но подумай сам — что я могу сделать? Призвать этих бездельников к порядку? От этого они будут презирать тебя только больше — раз ты не можешь справиться сам и вынужден прибегать к моей помощи… — Я не прошу тебя помогать мне, Мануэль. Я прошу тебя не мешать. Теперь Реал моргал часто-часто, даже приоткрыл рот в изумлении. — Я мешаю тебе, друг мой? Каким образом, позволь спросить? Не обращая слишком много внимания на его оскорбленный вид, Хаби ответил, сложив на груди руки: — В том, что некоторые игроки возомнили себя невесть кем, есть часть и твоей вины, не отрицай этого. Я и сам знаю, как ты умеешь влиять на людей. Внушать им, что они — особенные. Что им позволено больше, чем всем остальным. — Разве я когда-нибудь внушал тебе нечто подобное? — спросил Реал; он уже улыбался, взяв себя в руки после первого потрясения. — Я знаю, о чем ты сейчас вспоминаешь, и та история все еще меня преследует. Но тогда дело было в Моуринью — это не я говорил его устами, уверяю тебя. Более того — я сам поддался его влиянию, о чем теперь жалею. Из-за этого я потерял Икера. Дурацкая ошибка. Впрочем, надеюсь, что сейчас он счастлив. «А Серхио?» — чуть не выпалил Хаби, но в последний момент ему будто зажали рот. Реал улыбнулся сердечно и понимающе. — Ты слишком близко к сердцу принял то, что наговорил тебе Флорентино. Эта его песня стара как мир — дескать, я позволяю своим людям слишком многое. Но всякий раз он, исполняя ее на бис, деликатно умалчивает о том, что если б кто-то составил список этих людей — его имя было бы на самой первой строчке. Хаби молчал, запутавшись, не зная, что можно сказать. Реал продолжил непринужденно, снова взмахивая в воздухе рукой: — Я много раз говорил ему, что своими необдуманными действиями он превращает команду в какой-то… сброд. Я скажу ему об этом еще раз. Настоятельно попрошу, чтобы он выказал тебе поддержку. Не откажи и ты мне, пожалуйста, в ответной услуге. Дай Гонсало поиграть немного. Тебе это не будет стоить слишком много, верно? — Я постараюсь, — отозвался Хаби, сдаваясь. Реал поднялся со своего места, но к двери не пошел — обогнул стол, оказываясь у Хаби за спиной, положил почти невесомые ладони ему на плечи. — Иногда я думаю, что требую от тебя слишком много. Взваливаю на тебя ношу, которую ты не в силах поднять. Может, лучше будет отпустить тебя? Позволить тебе идти своей дорогой? — Лучше будет, — пробормотал Хаби заплетающимся языком, чувствуя, как горячо разбегаются по телу хорошо знакомые ему дрожь и слабость, — если ты станешь доверять мне. — Я? — Реал наклонился к нему, рассмеялся, почти прижимаясь губами к его уху. — Нет, друг мой, из нас двоих ты не доверяешь мне. Если бы ты был чуть более открытым… возможно, мы бы могли прийти к пониманию… Хаби резко вскочил, оказываясь с ним лицом к лицу, схватил его запястья, с силой сжал, отводя от себя прочь и не встречая при этом никакого сопротивления. Реал продолжал смеяться, и лицо его при этом было бледнее обычного, но глаза остались прежними, такими же, какими были всегда — ничего не выражающими, застывшими и холодными, как окно в ледяную пустыню. — Твою просьбу я выполню, — процедил Хаби, отпуская его, — но не буду играть в эти игры с тобой. — Разве, друг мой? — спросил Реал, отступая к выходу. — Разве мы оба здесь не для того, чтобы поиграть? Он ушел прежде, чем Хаби успел ответить.