Кирпичи и скрепки

***

Мятое лицо Лёши всплыло в видеосообщении. Стёпа покосился на экран, мельком узнавая до боли знакомое лицо друга. Сообщение не прочитать он не мог. Совести не хватало. Но и ответить на паре было проблематично. Да и ради чего? Ради бредней опухшего после вчерашнего приступа откровений Лёши, который со стопроцентной вероятностью ничего путного не расскажет. Да, путного не расскажет. Ну и что. Стёпа берет телефон, выставляет громкость на минимум, чтобы услышать хоть что-то и наклоняется под парту. Прислоняет динамик как можно ближе к уху и вслушивается в измученные стоны Алексея, который рассказывает про свой бредовый сон и то, как ему в падлу идти на пары, поэтому сегодня он останется дома. Как и вчера. Голос был слабым, плаксивым, полный напускного страдания. Стёпа слушал, чувствуя, как по его спине пробегает смешанная волна раздражения, брезгливости и. чего-то ещё. Он выпрямился, отбросив телефон на парту и тут же поймал на себе взгляд. Миша, его сосед по парте, смотрел на него с немым вопросом, его густая бровь поползла вверх. На его лице застыла гримаса — не столько осуждения, сколько недоумения и лёгкой брезгливости, будто он увидел нечто по-настоящему неприятное. — Ты че? — грубовато спросил Стёпа, насупившись. Его собственный голос прозвучал резче, чем он планировал. Миша не сразу ответил. Он покачал головой, словно отгоняя странное видение, и брезгливо поморщился, будто уловил дурной запах. — Это че у тебя за педик? — наконец выдавил он, кивая на телефон. Слова повисли в воздухе, острые и неожиданные, как пощёчина. «Педик». Просторечное, грубое, бьющее точно в цель. Стёпа почувствовал, как по его шее разливается горячая волна. Но это был не стыд. Это был мгновенный, животный гнев. Гнев, который поднялся из самых глубин, из того места, где хранилось всё, что было связано с Лёшей. — Что? — голос Стёпы прозвучал тихо, но в этой тишине слышался отчётливый металлический лязг. Он не переспрашивал. Давал Мише шанс одуматься. Миша, почувствовав резкую смену атмосферы, немного отстранился. Его брезгливая усмешка сползла с лица, сменившись настороженностью. — Ну, я же… — он мотнул головой в сторону телефона, — это ж понятно сразу. Сопливый такой… Вон, патлы какие, мужики… Он не успел договорить. Стёпа двинулся вперёд не всем телом, а лишь резким, стремительным движением плеча. Разница в габаритах стала вдруг очевидной и угрожающей. — Это мой лучший друг, — пророкотал Стёпа, и каждое слово падало, как молот на мгновенно ослабевшие плечи Миши. Низкий голос гремел, заглушая даже бормотание преподавателя у доски. — И, если я ещё раз услышу от тебя это слово в его адрес, мы с тобой… Ну, ты понял. Стёпа говорил тихо, почти интимно, но так, что по спине Миши пробежали мурашки. Вся бравада испарилась из его позы. Он быстро закивал, глаза его округлились. — Да ладно, Стёп, я же просто… — Понял? — повторил Стёпа, не слушая оправданий. — Понял, понял, — поспешно пробормотал Миша, отводя глаза. Стёпа отстранился, как ни в чём небывало. Напряжение в воздухе не исчезло. Он взял ручку и с преувеличенным вниманием уставился в конспект, но пальцы его сжимали пластик так, что костяшки побелели. Внутри него бушевала буря. Это была защита чего-то своего, личного, чего-то, что никто не имел права трогать своими грязными ярлыками. И впервые он с такой яростью осознал, где проходит граница. И кто находится по её другую сторону. Студент с соседней парты нервно кашлянул, преподаватель у доски обвёл аудиторию подозрительным взглядом, но инцидент был исчерпан. По крайней мере, внешне. Стёпа сидел, уставившись в одну точку в конспекте, но не видел ни букв, ни строчек. Перед глазами стояло бледное, помятое лицо Лёши из видео, а в ушах звенела тишина, наступившая после его собственных слов. Он защитил его. Не задумываясь, почти рефлекторно, с такой яростью, которая испугала даже его самого. Миша сидел, сгорбившись, стараясь не смотреть в его сторону. Звонок с пары прозвучал как спасительный выстрел. Стёпа резко встал, сгрёб вещи в сумку и первым ринулся к выходу, не оглядываясь. Ему нужно было пространство. Воздух. Он вышел в длинный, наполненный гулкими голосами коридор и прислонился к прохладной стене у окна. Сердце всё ещё билось часто и громко. Он достал телефон. Новых сообщений от Лёши не было. Только то самое, несчастное видео, застывшее на его помятом лице. Стёпа ткнул в экран и набрал сообщение. «Ты там как, овощ?» Он посмотрел на слова. Потом стёр их. Набрал снова. «Дверь не закрывай. Скоро буду.» Отослал. Он не ждал быстрого ответа. Лёша, скорее всего, снова провалился в тяжёлый, похмельный сон. Но Стёпе нужно было это сказать. Нужно было протянуть ниточку. Не только Лёше, но и самому себе. Он оттолкнулся от стены и пошёл по коридору, но уже не так стремительно. Мысли его, обычно ясные и упорядоченные, были хаотичными. Он думал о Лёшиной слабости, которая почему-то делала его в глазах Стёпы не менее, а более ценным. Думал о своей ярости, которая вспыхнула так мгновенно, да ещё и по такому пустяку. Всего лишь слово. Всего лишь. Стёпа думал о том, что где-то там, в их квартире, лежит человек, который, возможно, единственный понимал его молчание. И которого он, оказывается, был готов защищать не на жизнь, а на смерть. Это осознание было куда серьезнее любой строевой подготовки или уголовного кодекса. Потому что в нём не было правил. Был только ты, твой друг, и зыбкая, непрочная граница, которую вы оба провели, не сговариваясь. Стёпа шёл по коридорам университета, но не видел ни стен, ни мелькающих лиц однокурсников. Он был погружён в себя, в странное, новое чувство, что клокотало у него внутри — смесь ярости, растерянности и какой-то щемящей нежности. Он не пошёл на следующую пару. Вместо этого он вышел на улицу, где осенний ветер рвал с деревьев первые желтые листья. Холодный воздух обжёг лёгкие, но не прочистил голову. Он зашёл в первый попавшийся супермаркет, машинально взял упаковку любимых конфет Лёшки, которые он ел, запивая остывшим кофе с молоком, пока выкуривал сигарету. И бутылку минералки. Дорога домой заняла меньше времени, чем обычно. После маршрутки он шёл быстрым, решительным шагом. Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. В прихожей пахло сном. Стёпа разулся и прошёл вглубь квартиры. Дверь в комнату Лёши была приоткрыта. Он толкнул её. Алексей спал. Лежал на боку, зарывшись лицом в подушку, одеяло сбилось у его ног. Его волосы были слипшимися, на полу рядом с кроватью стояла пустая чашка из-под чая. Он дышал неровно, порой вздрагивая во сне. Стёпа постоял на пороге, глядя на него. Вся злость, всё раздражение куда-то ушли. Осталась только усталость и то самое странное чувство ответственности, которое давило на плечи. Он подошёл к кровати, поправил одеяло, накрыв Лёшу по плечи. Поставил конфеты и воду на тумбочку. Потом сел на край кровати и просто смотрел, как тот спит. Лёша что-то пробормотал во сне и повернулся на другой бок. Его лицо, разгладившееся в дремоте, снова стало беззащитным. «Дурак», —беззлобно прошептал Стёпа. Лёша зашевелился, его дыхание сменило ритм. Почувствовал чужое присутствие. Он не открывал глаза сразу, а сначала потянулся, как кот, чувствуя каждую ноющую мышцу. Потом его веки дрогнули, и он уставился в потолок, медленно возвращаясь в реальность. Повернув голову, Лёша увидел его. Стёпу, сидящего на краю кровати, сгорбленного, уставшего. Он смотрел куда-то перед собой, не сразу обратив внимание на пробуждение. — Конфеты купил, — наконец произнёс Стёпа, не глядя на него, и кивнул в сторону тумбочки. — И воду. Пей. Лёша медленно приподнялся на локте. Голова раскалывалась, но уже не так сильно. Он взял бутылку, открутил крышку и сделал несколько долгих глотков. Вода была ледяной и невероятно вкусной. — Спасибо, — прохрипел он, ставя бутылку на место, — Прости за вчерашнее, что я так разнылся… Но Стёпа лишь пожал плечами. Лёша видел напряжение в его спине. Он видел, как тот сжал кулаки на коленях. Смотрел на широкие плечи друга, на его коротко стриженную голову, и чувствовал, как по его собственному телу разливается странное, тёплое спокойствие. Ему не нужно было объяснять. Не нужно было оправдываться. Его просто приняли. Сопливого, опухшего, жалкого. Приняли и поняли. Лёша нехотя поднялся с кровати и взял с тумбочки кулёк с конфетами. — Я поставлю чай. Иди отдохни. Ты же с пар. *** Лёша стоял в шумном университетском коридоре, прислонившись к стене и пытаясь уловить смысл в гулком потоке голосов, как вдруг перед ним, словно из-под земли, выросла знакомая фигурка. — Лёшка, слушай! — затрещала девчушка, всплёскивая руками. Её глаза сияли азартом. — У Вована скоро др, ты же придёшь? Лёша неловко улыбнулся, чувствуя, как по его спине пробегает холодок. За этим вопросом тянулся шлейф недавнего прошлого — духота тесного туалета, резкий запах дезинфекции и чувство гнетущей пустоты. Лена, не замечая его дискомфорта, с воодушевлением принялась перечислять грядущие соблазны: толпу гостей, горы закусок и реки выпивки, которую они с ребятами уже планировали закупить. — Слушай, Лен, — мягко, но твёрдо перебил её Лёша, делая шаг назад, будто отстраняясь от самого воспоминания. — У меня дела будут, я не смогу. Девушка надула губы, её брови сомкнулись в обиженной складке. — Я даже не сказала, какого числа мы отмечать будем, — укоризненно заметила она, скрестив руки на груди. — Тоже верно… — Лёша растерянно провёл рукой по волосам. — Ну, я всю неделю буду занят. — Просто скажи, что идти не хочешь, — отрезала Лена, смотря на него прямо. — Да я бы пошёл! — попытался он найти оправдание, чувствуя, как попадает в ловушку. — Но я с выпивкой пока завязать хочу. — Ну так не пей! — не унималась она. — Кто в тебя насильно вливать-то будет? — Да ну! — Лёша нервно рассмеялся. — Я ж на вас насмотрюсь и тоже захочу! — Ну, короче, я тебе напишу, когда всё будет, ты уже сам решишь. — Лена махнула рукой, откладывая спор, но её взгляд скользнул по пустующему месту за соседней партой. — Кстати, а где Дремасов? Лёша лениво окинул взглядом парту, за которой обычно сидел его сосед. — Да чёрт его знает. Пересел. Причину не сказал. — Давай я тогда с тобой сяду! — воскликнула Лена, и прежде, чем он успел что-либо сказать, её сумка уже лежала на стуле. — Чтоб тебе не было скучно! Лёша тактично промолчал, подавив вздох. Отказывать ей было неловко, да и в целом она его не напрягала — просто была фоном, лёгким и немного назойливым. Однако пары в тот день проходили в непривычной суматохе. Раньше преподавательский взгляд редко задерживался на последней парте, позволяя Лёше растворяться в безвестности. Но с появлением Лены, которой всегда было что сказать, будь то вопрос по теме или просто реплика вполголоса, внимание неизбежно падало и на него. Его начали спрашивать, вызывать к доске, втягивая в учебный процесс. И это внезапное участие в общей академической жизни не радовало его совершенно, вызывая лишь тихое раздражение и тоску по былому невидимому существованию. Перемена заполнила аудиторию гулким эхом голосов и скрипом стульев. Лёша откинулся на спинку стула, уставившись в яркий экран телефона, где бесконечной лентой плыли картинки в пинтересте — уютные интерьеры, стильные образы, далёкие страны. Привычный способ огородиться от суеты. Но стена оказалась не такой прочной. Лена, развалившись на соседнем стуле, как солнечный котёнок, упёрлась подбородком в ладони и уставилась на него с немигающим любопытством. — Вот я понять не могу, — начала она, и её голосок звенел, как колокольчик, — почему у тебя до сих пор девушки нет? Тебе даже не нравится никто? Лёша не отрывал взгляда от экрана, лишь чуть заметно улыбнулся в уголках губ. — Ну, может, нравится, — он лениво провёл пальцем по стеклу, пролистывая изображение замка в тумане. — А тебя это почему волнует? — Да интересно мне просто! — она с наигранным возмущением закатила глаза, но не отводила взгляда. Наступило короткое молчание. Лена перестала болтать и просто смотрела. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь высокое окно, упал на Лёшу, озарив его золотистым сиянием. Свет мягко очертил его профиль, выделив острый, с горбинкой нос, который он так не любил, но который придавал его лицу неповторимый, аристократичный шарм. Его воздушная чёлка мягко спадала на лоб, а длинные, светлые ресницы отбрасывали лёгкие тени на фарфоровую кожу. Длинные, тонкие пальцы с аккуратными ногтями и отгрызанными заусенцами ловко скользили по экрану, набирая кому-то сообщение. Расстёгнутый воротник белой рубашки приоткрывал аккуратный, выступающий кадык и точеные ключицы. В нём была какая-то хрупкая, почти девичья грация, контрастирующая с низким, уверенным голосом. Лена невольно засмотрелась, завороженная этой картиной. Рука сама потянулась к телефону, чтобы запечатлеть этот момент — задумчивого красавца в лучах света. Но в самый последний момент, когда камера уже была наведена, Лёша поднял глаза. Не на неё, а прямо в объектив. Его карие глаза, блестящие на солнце янтарём, обычно прищуренные с лёгкой насмешкой, сейчас были спокойными. Они словно смотрели прямо сквозь стекло, видя не её, а что-то своё, далёкое. Щелчок затвора прозвучал еле уловимо в шумной аудитории. Она опустила телефон, чувствуя, как по щекам разливается горячий румянец. Чтобы как-то загладить неловкость, она выпалила первое, что пришло в голову: — У тебя такой красивый нос, Лёш. Он медленно перевёл взгляд с экрана на неё, и на его губах появилась та самая, лёгкая, немного отстранённая улыбка. — Ахах, знаю, — легко парировал он, откладывая телефон. Остаток пары Лёша провёл, стараясь быть «тише воды, ниже травы». Он уткнулся в учебник, делая вид, что конспектирует, но его мысли были далеко. Не о Лене, не о её неумелом флирте. Они были там, в тихой квартире, где его ждало единственное молчание, которое он по-настоящему ценил. А здесь, в шумной аудитории, он был просто красивой картинкой — удобной, чтобы украдкой сфотографировать, и такой же пустой внутри, как и все его отражения в чужих телефонах. *** Вечернее солнце косыми лучами пробивалось в кухню, золотя пылинки, танцующие в воздухе. Идиллию нарушал лишь Лёша, стоявший посреди комнаты с лицом, искажённым возмущением. В его руке болталась пара тёмных, явно ношеных носков, источавших стойкий дух мужской усталости и потных ботинок. — Стёпа, блять, — его голос разрезал воздух, — Что б тебя бомжи обосрали, хуле носки твои на кухне валяются? Он с отвращением швырнул их через порог, в сторону комнаты. Носки, описанные в воздухе дугу, бесшумно приземлились на пороге. Из-за двери, не прерываясь, доносилось монотонное бормотание. Стёпа сидел за столом, уткнувшись в потрёпанную конституцию. Страницы были настолько тонкими, что сквозь них проступал текст с обратной стороны. Он даже не поднял головы, лишь его мощное плечо дёрнулось в ленивом пожимании. — Лёх, заебал, — его голос пророкотал глухо, словно из-под земли. — Они тебе мешают сильно? — Мешают! — Лёша взорвался, его тонкие пальцы сжались в кулаки. Он сделал шаг вперёд, встав в дверном проёме, его силуэт резко вырисовывался на фоне освещённой кухни. — Почему я должен их за тобой ходить по всему дому убирать? Если ты хотел, чтоб я задохнулся, мог меня ночью подушкой придушить, а не этими вонючими минами! Я те че, мамка что ли? Стёпа наконец оторвался от книги. Он медленно перевёл на Лёшу тяжёлый, усталый взгляд своих васильковых глаз, полный вселенской усталости. — Больше на недотраханную бабу похож, — равнодушно констатировал он и вернулся к изучению статьи, перелистнув полупрозрачную страницу с мягким шелестом. Лёша аж подпрыгнул на месте. Его миловидное личико залилось краской. — Да кто бы говорил! — он задохнулся, ища слова. — Да я! Да я, блять! Да я столько переебал! Стёпа не глядя махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Да в курсе я, что твой хуй пол Гулькичей видело. — Гулькичи! — взвизгнул Лёша с торжеством грамматического задрота, — Не склоняется, дебила ты кусок! Он стоял, тяжело дыша, грудь его вздымалась от негодования. Солнце играло на его взъерошенных волосах, делая их похожими на ореол разгневанного ангела. Он ткнул пальцем в сторону комнаты. — Ещё раз носки твои увижу на кухне, в жопу их тебе затолкаю! — Затолкаешь, — безразлично констатировал он, водя пальцем по строчкам Уголовного кодекса. — Статья 116. Побои. Нанесение побоев или совершение иных насильственных действий, причинивших физическую боль, но не повлёкших последствий… Наказывается штрафом до сорока тысяч рублей. Или, — он на секунду оторвался от книги, чтобы метнуть в сторону кухни усталый взгляд, — обязательными работами. Так что свои садистские фантазии прибереги, пока я тебя по закону не привлёк. Из-за двери донёсся звук, средний между рычанием и стоном. Послышался грохот открывающегося холодильника. — А твоё молоко скисло! — это уже было почти с торжеством. — Вот! Наказание тебе за носки! Карма, блять! Стёпа, наконец, отложил книгу и медленно, с театральным вздохом, поднялся с кресла. Появился в дверном проёме кухни, огромный, заслоняя собой свет. Его взгляд упал на Лёшу, который злорадно тряс упаковкой молока. — И что? — спокойно спросил Стёпа. — Ты это к чему? К тому, что мне теперь с голоду помирать, али к тому, что ты опять забыл его до конца закрыть, как я тебе вчера говорил? Лёша замер с открытым ртом, молоко в его руке внезапно показалось ему уликой. Злость его моментально сдулась, сменившись знакомой, детской обидой. — Ну… я. — он потупился. Стёпа молча подошёл, взял у него из рук пакет, заглянул внутрь, сморщился и выбросил его в ведро одним точным движением. — Гений, — буркнул он беззлобно. — Ладно, есть макароны. Сделаешь, коль такой хозяйственный. И носки свои, кстати, из моей комнаты забери. А то я их в жопу тебе затолкаю. Несклоняемую. Он развернулся и ушёл обратно к своим статьям, оставив Лёшу одного на кухне с чувством полнейшей глупости и горой немытой посуды. Но странное дело — злиться уже не хотелось. Хотелось просто сварить эти чёртовы макароны. Потому что даже в этой дурацкой ссоре было что-то… своё. Родное. Лёша громыхал посудой на кухне. Готовить из парней никто не умел, но это не мешало им извращаться над макаронами, которые были и сварены, и пожарены с яйцом и сосисками, и залитые молоком с сахаром. Как в детстве. Получилась нечто липкое, сладковато-солёное, но по-своему съедобное. Лёша, помешивая эту мешанину, на секунду задумался. Его пальцы, такие ловкие в обращении с телефоном или плойкой, здесь казались неуклюжими. Воспоминание нахлынуло внезапно, как всегда. Яркое и горькое. Тот день мама лежала с температурой, бледная, промокшая от пота. Отец, вечно занятый и отстранённый, был на работе. Двенадцатилетний Лёша, движимый порывом нежной жалости, решил её «обрадовать». Он помнил, как мама любила куриный суп. Поставил на плиту огромную кастрюлю с водой, кое-как начистил картошку и морковку, оставив половину кожуры, ободрал курицу, испачкав всё вокруг в жире. Чувствовал себя героем, волшебником, который вот-вот совершит чудо. Но чуда не случилось. Суп получился мутным, овощи разварились, а курица была жёсткой. И он, конечно, пересолил. Отец, вернувшись, не стал разбираться в порыве. Он лишь фыркнул, глядя на эту бледную бурду: «Что это за помои? Иди лучше уроки делай, не позорься». А потом был случай с пригоревшей кашей, которую пришлось выкинуть вместе с кастрюлей. С тех пор Лёша подходил к плите только чтобы разогреть пельмени. В Стёпином доме всегда пахло едой. Возвращаясь из школы, он знал — его ждёт полный стол: наваристый борщ, запечённое мясо с хрустящей картошкой, горка пышных блинов или пирожков. Его мама была той самой волшебницей, для которой готовка была не обязанностью, а языком любви. Зачем было учиться? Была твёрдая, детская уверенность, что на смену матери придёт какая-нибудь «хозяйственная простушка» — девушка, которая увидит его широкие плечи, ясные голубые глаза, сильный силуэт и с радостью возьмёт на себя заботу о нём. Но жизнь распорядилась иначе. В их квартире теперь жили только два мужика. Два абсолютно беспомощных в бытовом плане человека, чьи попытки накормить друг друга больше напоминали танцующую корову на льду. Лёша разложил получившуюся «пасту-а-ля всё-в-одном» по тарелкам и поставил одну перед Стёпой. — Ну, с Богом, — сказал он с горьковатой иронией. Стёпа ткнул вилкой в липкую массу, поднял комок до уровня глаз, изучающе посмотрел на него и сунул в рот. Он прожевал с невозмутимым видом. — Съедобно, — заключил он и принялся за еду. И в этом «съедобно», прозвучавшем без намёка на насмешку. Лёша вдруг почувствовал что-то… Непонятное. Будто и приятно, и стыдно. Они ели, попутно обсуждая как прошёл их день в универах. За окном окончательно стемнело, и только тусклый свет кухонной лампы отбрасывал тёплые тени на их лица. Липкая, сладко-солёная масса на тарелках таяла, и с ней, казалось, таяло и дневное раздражение, и усталость, и все мелкие обиды. Лёша смотрел на Стёпу, который методично очищал свою тарелку. Он не морщился, не делал замечаний. Он просто ел. Лёша вдруг с невероятной ясностью осознал разницу между прошлым и настоящим. Тот суп, который он когда-то сварил для матери, ждал оценки. Он был попыткой выразить и заслужить любовь, одобрение, признание. А эта нелепая, провальная макаронная запеканка… её никто не оценивал. Её просто ели. Потому что есть было надо. Потому что они были вдвоём в этой квартире, и делить им было нечего, кроме этого, странного ужина и негласного соглашения не бросать друг друга на произвол судьбы, даже если эта судьба пахла горелым и была пересолена. Стёпа доел последнюю вилку, отпил воды и отодвинул тарелку. — Нормально, — повторил он, на этот раз глядя прямо на Лёшу. Стёпа отнёс тарелку в мойку, а Лёша вышел на балкон. Покурить. Зажав тонкую сигарету двумя пальцами, он поднёс её к губам и сделал глубокий вдох. Лёгкие обожгло горьким дымом.