слепой котенок или красота требует жертв

Багровая гладкая баночка с неровно приклеенной этикеткой буравила страшным названием — "По-ма-да". И, несмотря на маленький шрифт, на безопасность в применении, кошмарил красный стик его не хуже разбитой губы. Покрытие на губах почти идентичное, болезненной пленочкой ранок, а принять его было легче в раз пятнадцать. Да что там мелочиться, правильно? Разбитым ебалом хотя бы похвастаться можно, мол, на место поставил педиков. Даже если на место поставили как раз тебя. А вот краску на свистке объяснить уже никак. Вот совсем. Рядом в горизонтальном положении покоилась черный флакончик с косметическим средством. Тушь. Её тоже не ахти как объяснить знакомым пацанам, которые, в каждом из возможных раскладов, декоративку вмешивали ему куда-то в глазное яблоко. Ну. Примерно, знаете ли. Но тушь была скорее запасным, дополнительным вариантом, если с основным не срастется. Как Глеб дошел до выбора из двух стульев без дополнительного обвеса? С трудом, если быть честным. Потому что мыслительный процесс ебал во все дыры не хуже, чем физическая нагрузка. Собственно, сравнивать особо не приходилось, ведь руками Викторов не работал. На этом пункте, желательно, стоит закончить, ибо как он будет тыкать в глаз клеем себе, не имея навыков ни в изо… Да в целом, мелкой моторики не имея. Основным вариантом были накладные ресницы. Въебала ж в голову мысль о коротких ресницах. В общей перспективе — намазать себе ебальник краской специальной. А смысл? Понравится? И не телке — ради телки жопу рвать было бы не резоном. Гриша причислял себя к эмо-субкультуре. И, что неудивительно — сначала "да", а потом Глеб привык — исполнял все заповеди своего сообщества. Не ревел по расписанию, конечно, но без грима чернющего не обошёлся, сука такая. Ему шло. И даже очень, раз Викторов вообще заметил. Он не был мерилом вкуса, хоть и абсолютно неизбирательным назвать себя не мог. На фоне пустой толпы в сетчатку глаза въелась именно Гриша с его ярко-фиолетовыми патлами и подведенными глазищами. Принять факт, что он! Глебу нравится, было гораздо хардкорнее, нежели любой сложности мейк нарисовать. Даже на покупку подобного хлама — серьёзно, специальную акварель для хари воспринять так и не получилось. Он не старался, в целом, — решиться было гораздо легче, чем месяц назад признаться себе, что влечение, как ни отрицай, существует и растворяться явно не планирует. Пункт, благо, доведённый до абсолютного принятия слезами и потом. На тропу скорби и искупления вступать желание отпало перманентно, и то хорошо… А в тот краткосрочный период жизни в глебовой больной черепушке можно было найти что и похуже. Нет, подобные задумки всё ещё не сахар. Однако очень даже слаще перспективы разрезать вдоль и положить конец цирку уродов с ним в главной роли потешной фурри-обезьянки. Безопаснее, в крайнем случае. Позитивнее, что ли, с надеждой на то, чтоб всё-таки закадрить свою мечту в чёрно-фиолетовых цветах. Надежда, конечно, так, на подтянуть, но с ней работать лучше, чем с нулями. Учитывая то, что Глеб вообще работать не стремился, старательно избегая в своей жизни данного сочетания букв. Пока это ещё возможно. С накладными ресницами ее как раз на все дырки хватало. Хотя метод проб и ошибок для Викторова все равно был приоритетнее изучения матчасти. Лишний раз сбегать в магазин было явно веселее, чем читать бесчисленное количество бесполезной воды о составе, аллергических реакциях продукта и половых связях мамы составителя статьи заодно. Поебать Глебу было. И это его самое главное достижение по жизни. Не его уровень, если ненавидеть себя, то в глубине сознания, на уровне прошивки. Чтобы никто не подумал о глупом нытье с поверхностной целью. Объяснять, в целом тоже не его уровень, но это уже, скорее, по настроению. Ведь погрызться с кем-то — дело святое. О необходимости в специальной клейкой массе, специально предназначенной для ряда ростков на веке, Глеб узнал по вине собственного проеба и, возможно, неудачи — сам бы разобрался, обойдя тучу насмешек о пидорстве от любимой старшей сестры, для которой обойти повод для издевательств - отдельный вид мазохизма. Случайно наткнулась глазами на девчачью упаковочку косметической принадлежности, выпытала невзначай — читай, с угрозами в помощь — контекст, слегка подопустила братика с педестала уверенности. Но в конечном итоге сослала дурака в магазин за мифическим клеем для ресниц, которые, оказывается, не обладают липучкой в основании для практичной работы с подобной ерундой. Как всё, сука, сложно оказалось. А Глебу же ещё всё самое сложное делать в соло, выпытывать результат, который определит в ближайшем будущем: светит что-либо ему или только ёлду за щеку и губу закатать обратно. Гриша к нему относился ровно, с едва приметным уклоном в товарищество, в взаимопомощь по доброте душевной. Не негативно, не положительно. И это равнодушие было очередным нулём в счёт Викторова. Кругляшок очка, которое ему светило почаще солнца. Смешно было ровно до того, как он ощутил себя мячом, опрокинутым точно в кольцо. Кольцо непроглядной тьмы. Для отношений нужна почва. Которая между ними была сухая, по подобию наждачки. Даже с ненависти, наверное, земля была бы плодороднее. Но над данным утверждением думать мало хотелось. Не сдалась ему ещё и ненависть. Глеб и сам с лихвой восполняет суточную норму. Нет, естественно, ничего невозможного. По красоте, стоило бы узнать что-либо о его субкультуре, что ли, интересах… Всё это магнитилось к заинтересованности. Она присутствовала. Но чудовищная лень заполняла, душила его. Решиться на что-то резкое было гораздо легче, чтоб один раз — и сразу цель в ладонях. Ведь первоначально она не большая — ответ. Отрицательный — повод для очередного всплеска пожара самоненависти. Согласие… Оно было помечено жирным знаком вопроса. Но ведь ярким, приятным глазу? А, значит, всё куда лучше… С неизвестностью разберётся в моменте. Коробочка с розовыми пнг бантиками на лицевой части зрительный контакт не поддерживала, но Викторов отчаянно предпринимал попытки её из безжизненного предмета реанимировать. Ну а хули молчит? Пусть расскажет, как наполнение её на себя цеплять. Из предложенных вариантов — пояснит, какой Глеб даун по жизни. Он и так знал, в принципе. Тавтология ради тавтологии. Картонка не поддавалась, и святая заповедь "если гора не идет к Магомеду, то непременно сворачивает в пешее эротическое" становилась все привлекательнее на фоне ванильного глянца. Раз взялся, то мучиться до конца. Не то чтобы к Глебу шибко часто приходили подобные просветления, просто денег было не по-детски жалко. Было б подешевле… Викторов бы всё равно просто так не раскошеливался, тем более на подобную, называя вещи своими словами, дристню. Больно ему упился подобный экспирианс. Весьма сомнительный, к слову. Чуть больше, чем весьма. Миниатюрный предмет дерганым жестом перекочевал из беспокойной нити пальцев Глеба. Материал прошуршал глухо, поддаваясь манипуляциям распаковки. Изнутри показалась пластиковая оболочка, мерзко похрустывала, нехотя обнажая содержимое. Вид черных веерообразных пучков на фоне молочно-белого явно не кричал о собственной презентабельности. Если вообще существовало понятие презентабельности в контексте общипанной синтетики с растрёпанными кончиками. На памяти, с подобным Глеб встречался в классе первом, когда таскал с собой перепачканные во въевшейся ядерной краске в школу. После первого же контакта с водой они облезали нещадно. Так масштабно даже мужчины за сорок не стирают последние волосины с гладкой кожи макушки. В общем, качество не подвело. Как всегда говно. С этим было несложно смириться, не ожидая от данного изделия ничего и издалека подходящего на что-то дельное. Что есть, то есть — качество исполнения редко перепрыгивало класс задумки. С классификацией подобных идей проблем было, как раз меньше. Как всегда немощно, брат. Не подводишь. Сил читать, как заливать клеем свои реденькие ресницы во имя временного всплеска объем, с учётом самого приебчивого следствия, отыскать не было от слова "совершенно". Сам разберётся, не впервой. Глеб предположил два варианта выполнения операции. Адекватный и не очень. Первый попробовал скорее ради приличия, не ожидая ничего от задумки. И не зря. Клей капельками, выдавленный на хлипкое основание искусственной реснички, цепляться за веко, тем самым сливаясь с натуральным рядом, совершенно не желал, отстаивая личные границы. После пары попыток прядки слиплись вдоль и поперек, контакт с веком отвергая всем существом. Была, конечно, мысль, что виноваты здесь руки из жопы у Викторова, но думать по делу Глеб не любил, правильнее сказать, презирал. Запасной план был надёжнее по исполнению, что и во влажных местах не синоним слову «безопасность». От страдальца лишь требовалось залить краешек века клейкой массой, напоминающей больше крем, нежели естественный в общепринятом понятии клей, и прилепить наверх пучки. Как получится — так и будет. Терпением Викторов был проигнорирован с рождения. Руки мелко потрясывались от напряжения скрупулёзной работы. Глаз был крепко зажмурен, а инородный предмет упорно приставлен сбоку, в надежде на «присохнет». И присох. Очень даже неплохо, вопреки законам жанра удачи Глеба. Тот очи несмело приоткрыл, когда ощутил стянутую клеем кожу вкупе с лёгким касанием краешка «паучьей лапки» — судя по длине, лапищи. Кривовато, как накаркал. Но переклеивать, тем самым портя такой фарт, дело грешное. Его бы напастись на второй глаз, ведь злости, подогретой нетерпением, много времени для созревания не понадобится. А вот дальше понеслась пизда по кочкам. Трансом Глеб не был, но все прелести данного выражения оценил по достоинству на физическом уровне. Скосилось всё с самого начала, когда он, видимо, в себя поверив, не закрыл плотно полотно век, доверяя новоприобретенному скиллу как самому себе. Только вот ни себе, ни навыку доверять явно не стоило. Текучая прозрачная капелька едва ли сползла к самой крайней складке кожи, Викторов выдавил ещё. Жгучая боль прострелила глаз доморощенного визажиста, вырубая свет в очах. Нет, не за неуплату. За отсутствие хоть половинки работающего мозга. Слезы из пораженного органа чувств покатились градом, омывая щеки, нос, подбородок. Вот и пришло время забегать. Веко отказывалось размыкаться, словно при попадании на слизистую вещество насмерть сточило тонкую поверхность кожи и обернутое в неё глазное яблоко. Осознав на одну десятую, какими последствиями чревата происходящая на глазах — забавно, да, — пыточная экзекуция, Викторов на автомате рванул в ванную, омывая ледяной водой пострадавший глаз. Может, всё-таки разлепится… Маловероятно. Режущий песчаными крупицами дискомфорт в ближайших планах свое исчезновение не подразумевал, располагаясь как у себя дома. Попытки утопить то ли глаз, то ли себя, не были вознаграждены успехом, поэтому оторвать лицо от белесого кафеля всё-таки пришлось. Припухшее от трения и акта мазохизма веко проглядывалось фонарём даже через одно зрячее око. Зато на последнем оплотом веры на божьем слове висела накладная ресничка. Красота требует жертв. Викторов об этом не знал и предпочел бы и дальше оставаться в неведении. Листать в интернете варианты решения уже образовавшейся проблемы было больно и физически, и морально. Но значительнее боль была всё-таки физическая, что наждачкой царапало светочувствительную — читай, повреждённую, — слизистую даже через заслонку века и ресниц на ней. К сожалению, не накладных, как на первом. В панике и без того не шибко осознанный Глеб думал решительно хуже, кубарем кувыркаясь к отрицательной величине. И единственное, что наклёвывалось среди абсолютного хаоса, обрамлённого в аккомпанемент похоронного марша, это сходить в аптеку. Не припомнил он, чтоб у них дома было хоть что-то близкое к главному применению. Не то чтобы его можно было считать большим авторитетом при условии, что он таблеток, кроме обезбола, в принципе не употреблял, не видел и не улавливал намека на их присутствие. Тем более, если это мимические капли. Можно бы и поискать, но страх выпадения многострадального органа был сильнее. Глеб не собирался. Обулся в то, что попалось под ноги, сминая некрасиво задники и оставляя шнурки мотаться в свободном виде, повисая угрозой: к одному повреждению добавить бонусом второе в виде разбитого носа. Викторова сейчас — всегда — это мало ебало. Он выскочил из квартиры, раз десять тыкаясь мимо замка. Бросить бы, да ответственность в жопе заиграла. И выглядел он в этот момент, несомненно, как нельзя жалко, не заботясь о возможных зрителях, наслаждающихся Великой актерской игрой. На плечо Глеба легла ладонь неизвестного, невесомо сжимая. — Ты чё? Плохо? — если руку Викторов опознать бы даже постаравшись бы не смог, то голос уже не спутаешь никак. Зато теперь помятая кожа на фоне бледного тона не выделялась — Глеб однотонно порозовел всем лицом. Чтоб ему было как всегда похуй… — Э-э… Нет? Забей, похуй, — отъебись, глотая, сам не до конца разобравшись в обосновании подобной обходительности. — Глеб, чё с тобой? С глазом что-то, да? — Гриша послушно отходит, но из оков непривычной беседы не выпускает. — Да нормально всё, бля, просто попало что… — Не видишь? Я провожу. Это было не утверждением с железной уверенностью насчёт глебового покладистого согласия. И вопросом это благое намерение не назовёшь. Викторов поднял отчаянно сочащиеся влагой глаза на симпатичную, взволнованную моську разноцветного и прогнулся. Куда уж в подобной ситуации о силе воли рассуждать. — Ладно. Смирницкий подскочил ближе, оплетая плечи больного рукой, чтобы упорядочить равновесие. Почти свидание в неформальной обстановке, Глебушка, все как ты и хотел. Не так и плохо, кажется, если б он хоть что-то видел ещё… Зато его эмо-бой о нем заботится! Бросил свои дела, дабы знакомому — Глебу гораздо больше нравилась формулировка "дорогому возлюбленному", — помочь. Красота. Однако губу все ещё рано раскатывать далеко. Внимательная пара полноценно зрячих глаз оценивающе разглядывала глубину повреждения, вынося мысленный вердикт. Спрашивать "куда идём" уже было неактуально. В травмпункт — и без вариантов. И, откидывая надежду на благоразумие Глеба, его, в принципе, никто не спрашивал. В случае противоположного маршрута в голове у кудрявого тоже. Разглядев прискорбную физиономию бедолаги, Гриша доебывать, и без того слабо осознающего себя в пространстве, Викторова не стал. Потом помучает. А сейчас одноглазое чудо стало внезапно чересчур жалко. Так, что, в целом, и не зазорно откинуть свои малозначимые дела на сегодня. Под машину ведь кинется — не известно, специально или нет — без надзора своего знакомого. В лучшем развитии событий, по мнению Смирницкого, рядом с Глебом на месте Гриши должен быть близкий для первого человек. А в идеале — такого произойти и не должно было. Но случилось то, что случилось. Поэтому сейчас именно Григорий вёл покорно притихнувшего Глеба за ручку, окольцовывая взглядом подпухшее от общего стресса лицо. Мимо взгляда, конечно, не пролетел одинокий пучок ресничек на окантовке здорового глаза. Имея на руках такие улики, картинка в голове складываться не желала. Что можно было сотворить с несчастным глазным яблоком такого, что обильное скопление крови увидело цель прилива именно в нём. А про кожу вокруг и говорить ничего не стоило. За Глеба всё сказали глаза. Да, смешно, Викторов и сам в курсе. Можно было бы и не напоминать. Всю дорогу к районной поликлинике парочка скинула по-партизански молча, исследуя обновлённые витки лабиринта в пустых головах. Викторов краснел, белел, всеми силами стараясь совершить закос на RGB-подсветку. До косплея всё ещё далековато. Если и скинуть формальную эстетику, то и слово "косплей" получалось за уши притянуть к подобной ситуации. Естественно, с приставкой "дешёвый". Наверное, рядом с влажной мечтой тринадцатилеток в теле Гриши Глеб выглядел крайне ущербно. Даже ущербнее, чем вся его жизнь. Ха-ха. Зато с шутками он сегодня поладил как никогда. Качество можно опустить заранее — не по его части. А о чем думал его попутчик, Глеб и предположить не мог. Скорее — не хотел. Концентрата багрового на ебле и без того немало. Благо, лечебное учреждение находилось недалеко от общего дома — к сожалению, пока в рамках многоквартирной постройки. Иначе, вполне вероятно, об этом бы пришлось задуматься. В данный момент мысли соседнего характера разбегались в рамках его головушки. В травму идти желания было предательски мало, не больше, конечно, нежелания в героическом акте терпения терять глаз. Он Глебу очень даже сдался, и даром отпускать такое чудо природы было выше его сил. Решить конфликтный вопрос мозгу, тепло укутанному в одеяло паники, в раз пять тяжелее, чем с самого лютого похмелья. Викторов рассеянно стопорится у крыльца, беспомощно цепляясь кручком конечностей за руку Гриши. Может, само как-нибудь пройдет? А пройдет ли? — Глеб? Чего? — не до конца сформулированный вопрос остался висеть на языке, в момент скольжения гришиных глаз по печальному лицу напротив. По ней все читалось куда проще, нежели по глазам. — Стремаешься? Вот это поддержка, Гриш, благодарочка и респект. Утешил. Плечи Глеба напряглись в защитном жесте. Признаваться в подобной ребяческой слабости было сравни самоубийству и без того подбитой сегодняшними событиями гордости. Нет, Смирницкий на мразь был не похож, издеваться не станет. Но скрасит ли такое унижение в его глазах Глеба? Игра «догадайся с трёх раз». — Заебись всё, нахуй в больничку мне… Само пройдет. Я б сам сходил, не маленький, — спамил речью Викторов, не думая двигаться с места. Оправдывался сам перед собой. — Щас ещё глаз выпадет, пойдем. Ничего страшного нет, ничего вырезать тебе не будут, — катит глаза Гриша, пеликаньими шагами утаскивая едва удержавшего равновесие собеседника. Вот вам и ответственность за свою жизнь. — Да не хочу я, блять! — нервно пискнул Глеб, изо всех сил стараясь затормозить прущего, как танк, «неравнодушного». Он, наверное, обнажает совсем не презентабельную сторону, совсем истеричную и инфантильную перед объектом симпатии, что его явно не апгрейтит. Но, знаете, влюбленность влюбленностью, а пытки над собой проводить может только Глеб сам. Без помощи обойдется. — Да всё нормально будет, не ссы. Но Гришу оказалось пробить сложнее, чем что-либо физическое и не совсем. Сука, будто намеренно игнорировал отчаянно-жалостливое выражение лица Глеба. Будто проверяет окраины, грани, преодолев которые Викторов упадет на пол и начнет реветь подобно капризному спиногрызу. Сравнение крайне отвратительное, как кажется Викторову. Но край есть край — перешагнув невидимую линию, Глеб уже и не совсем Глеб. Крепко прихватив тощее, старательно противящееся тело, Смирницкий подвёл буйного точно к регистратуре и слабеньким пинком вынудил отвечать. Больше автоматом, нежели с намеком на осознанность. Не полностью честно, ибо такого позора на плечах Глеб не протащит дальше ближайшей крыши. Промямлил что-то вроде «в глаз попал клей и вот…», естественно, не уточняя, какой именно. Перепугавшаяся вмиг молодая девушка — дежурная по регистратуре, практикантка что ли… — восприняла всё крайне буквально, не всматриваясь в зацепки за дельную версию событий в виде накладных ресниц на втором в паре. Либо же Викторов настолько мастерски их прилепил, что невооруженным взглядом не подметишь — сомнительный повод для гордости в данный момент, если честно. Больного отобрали у Гриши из рук, уводя в кабинет экстренной помощи, куда, наверное, и стоило бы попасть в случае залитого в глаз какого-нибудь клей-момента. У него была другая развилка. Не такая тяжёлая, предположительно, раз вещество было предназначено ровно для окологлазного применения. Однако трясущегося Глеба сейчас не волновала зазря шокированная медсестра. Ему б самому здесь от страха не откинуться… Дверь кабинета закрылась за спиной, принося собой лишь дополнительный прилив напряга. К сожалению, закрывалась она, пряча в пугающе шманящего спиртом помещения его, а никак не страх от него. Можно прощаться и с жизнью, и с Гришей, от признания которому его отвернули опередившие события… Видимо, последняя остановка. Не добьют здесь — самолично поможет. Жить без глаза в планах не существовало и близко… Их составлять Викторов не любил. Спасибо за помощь в их составлении, получается. *** Из камеры пыток Глеба выпустили живым и в полной своей комплектации. В более полной, чем до её посещения. Изрядно измучили его там — несомненно. Морально, в том числе. Оказалось, что без подробностей обойтись не получится. И, задыхаясь слезами то ли по причине унижения, то ли от механических повреждений слизистой, пришлось рождать из себя вид клея, попавшего в не предназначенное для этого место. Видел Глеб откровенно хуёво, поэтому осуждение читать на лицах двух посвящённых в стыдливые моменты не пришлось. Это, конечно, не значило, что с фантазией у Викторова всё плохо и додумать он будет не в состоянии… Но облегчающим обстоятельством всё-таки являлось. Ибо даже учитывая его мизерность, шанс на совершенное равнодушие в чужих очах в момент исповеди существовал. В сладких фантазиях или милостивой реальности — Глеб знать не хотел. Больше всего утешил факт того, что проблема не уровня сторонне вызванной слепоты. Рекомендации составляли пару капель, да и край на этом. До свадьбы заживёт — читалось между строк. От сердца отлегло. Картинка пред очами плыла в страшном трипе, да смысл жаловаться? При всей его любви к данному действу, всё было более чем удачно. Глеб, по крайней мере, смог распахнуть веко, смачивая щеки дорожкой соли во имя чрезвычайно яркого света в коридоре. Ненадолго. За дверью стоял его главный кошмар наяву. Гриша. Какой позор. Доигрался Глеб. — Ну что, не вырезали ничего? — подъебал беззлобно Смирницкий, что предстал в очах Глеба ярко-фиолетовым пятном среди колючей серости. По выходу из здания он остановился, тем самым притормаживая ладонью Глеба. Надо бы слепого котенка до дома довести. Сначала в аптеку, вероятно. Уточнить стоило. — Смешно дохуя. Видишь — не вырезали, — бурчит Викторов, не возникая почти. Силы не в ресурсе от слова совсем. — Куда сразу-то? Ответ последовал крайне лаконичный: — В аптеку. Последующий диалог не было причин подпитывать, поэтому монотонная дорога в подслепках продолжалась в тишине. Акция — почувствуй себя полноценным инвалидом. В помощь для образования любви к жизни. Гриша выступал в роли непосредственной сиделки. Даже капли, начирканные на огрызке рецепта, сам описал консультанту, всунув Викторову в карман необходимую коробочку в обмен на купюру в оплату. Слава богу, уже не клей. Самого сочетания букв вызывает физическую непереносимость всего клейкого и липкого. Спасибо, не стоит. Но деланное благодушие закончилось так же быстро, как и начался допрос с пристрастиями, красным светом воздействующий на чувствительные слизистые. — Так что случилось-то? Как ты клеем умудрился залить глаз? — А тебя ебёт? Ну получилось, — съежился Глеб. Шанс признаться должен был быть в красивой, яркой окантовке… Не случайно выпытанный вкид и раскрытие своих планов уж точно. — Ебёт. Не просто так же она так перепугалась. Да и как тебе глаз-то разлепили? — как разлепили, так и ты прилип, пидорас крашенный. Ну и как тут отмазаться без агрессии? — Вот так и разлепили. Это не клей ПВА, я не настолько ебанутый. — А какой? Вот так и сдают свои позиции. Ровно в той крайности, когда дёргаться начинает не только глаз, но и ебало раздражением перекашивает. — Для ресниц, сука, — сквозь зубы просипел Глеб. Махаться руками сейчас не самый выгодный момент — вслепую он, максимум, себе лицо за бесплатно подправит. Нет, ну не позориться же окончательно… Наверное. — Нихуя себе, Глебыч. Новый интерес для себя открыл? Или для кого-то? — как ни в чем не бывало кивнул Гриша, расплываясь в улыбке. К этой теме он был неплохо примагничен, в данном случае вопросы вполне имели резон. Да и ему ли осуждать? В мыслительных процессах Викторов не мастер. — Для тебя, хуйлана, блять. Отъебись, — отворачивается Глеб, тряпкой повиснув на чужом локте. Тряпкой, — заиметь собаку-поводыря на час была даже не его инициатива. — Ты красишься… Ну я и решил подкатить. Глебу б на стройку — тому с каким остервенением он забивает остаточные гвозди в древесину собственного гроба, может позавидовать любой мужчина с кружка "Очумелые ручки" на хардкор-условиях. Талант, не иначе. — Да? Ну.. В следующий раз зови, я помогу. Или для симметрии второй глаз залью. На щеке Глеба призраком материализовались теплые губы. Всё-таки, день был не таким уж и плохим... Судьба ж свела. А она-то не проебётся... Викторов на это надеялся.