bad trip

Когда Натаниэль закрывает кофейню, на часах уже половина десятого, хотя работают они до девяти. Идеальный пятничный вечер портит мужик, который уверен, что три минуты до закрытия такие же длинные, как и три минуты его унылого секса, и за них можно успеть дохрена всякого интересного. За три минуты можно успеть только хер достать, уверен Нат, но и хер, и язык держит ровно там, где им и положено быть. Потому что с первого взгляда ясно: этот говнарь живёт ради разоблачающих простыней на Йелп и нытья о правах потребителя. Послать его нахуй себе дороже. Так что Нат закрывает кофейню в половину десятого и поднимается на второй этаж сувенирного, как выражается Нил, дома. Здесь он, собственно, и живёт. Он — это Натаниэль. А Нил, к счастью, живет где-то в другом месте. Нил — это брат-близнец Ната, который по решению суда достался матери, и с тех пор его жизненные пути известны одному лишь инспектору по исполнению приговоров. Впрочем, даже тот иногда его теряет. Квартира встречает тишиной, как и всех тех, кто выбрал жить в хомячьем колесе из работы, нетфликса и сна. Раньше у Ната хотя бы был кот. Теперь к нему иногда заходит соседский — обтереть шерсть о домашние штаны и наблевать на ковёр. Сегодня как раз такой день. Едва открыв холодильник, Нат слышит, как эта жертва влажного корма скребётся в окно гостиной. — Не сегодня, Мистер Вискерс, — говорит он коту, рассматривая полки, на которых по какой-то странной причине еда сама по себе не спавнится. У Ната есть догадка, что класть ее туда нужно самому. По крайней мере половина лимона и зелень, которую он туда положил неделю назад, все еще там. К счастью, Нат умный малый и положил туда еще и ведро фисташкового мороженого. К счастью — не для кота, потому что: — Твоя хозяйка запретила кормить тебя сладким, — говорит он и, взяв ложку, идёт в гостиную, чтобы наконец завалиться под серию чего-нибудь разжижающего мозги. — Так что нехрен там скрести… Ты какого хуя тут делаешь? Из окна торчит половина Нила. Вторая, очевидно, радует соседку из дома напротив. — Привет, братишка, — говорит первая и радостно машет рукой. — Пустишь? — Ты идиот? У меня есть дверь, — Нат показывает ложкой в сторону прихожей, где, собственно, у него дверь, но окно всё равно открывает. Проще впустить, чем потом объяснять, почему жопа из его квартиры портит вид района. Нил вваливается внутрь, отряхивается, но это ни хрена не придаёт ему опрятности. Волосы стоят торчком, рубашка мятая и в каких-то тёмных пятнах, из кармана торчит то ли салфетка, то ли автобусный билет, за спиной пыльный и такой же пожёванный, как и сам Нил, рюкзак. — Ты выглядишь так, будто неделю спал на вокзале. — Я неделю спал на вокзале, — соглашается Нил, сбрасывая рюкзак на пол, хотя на деле это, скорее всего, полная херня. Просто согласиться с готовой версией гораздо проще, чем придумывать новую. Вариант с правдой он обычно не рассматривает, на правду у него аллергия. — Это неважно. Собирайся. У тебя три минуты. — Какие, нахрен, три минуты? — справедливо спрашивает Нат, но Нил считает, что концепция трёх минут в пояснении не нуждается, поэтому просто уходит в глубь квартиры, будто это его собственная хата. Одарив грустным взглядом банку мороженого, соблазнительно подтаявшего по краю, Натаниэль идет следом. — Я только с работы вернулся, — говорит он, столкнувшись в дверях собственной спальни с Нилом, успевшим переодеться в его, Ната, рубашку с в меру всратыми листьями финиковой пальмы. — Уже две минуты, Нати, — сообщает Нил, крадёт ведро и без остановки уходит на кухню. — Тут скоро появятся два отмороженных уёбка, — поясняет с набитым ртом. — Фу, бля, фисташковое! Ты что, извращенец? Рыжая башка высовывается из дверного проёма, будто вопрос мороженого носит масштаб мировой важности и его обязательно нужно обсудить с глазу на глаз. — Фисташковое охуенное. Пошёл ты. — Ну-ну. И на Пинки Пай дрочишь, да? — усмехается Нил и продолжает уже по делу, снова исчезнув на кухне. — Так вот, эти самые уёбки не будут проверять твою айдишку. Им хватит того, что у нас лица совпадают. Нат закатывает глаза в первый, но далеко не последний раз за вечер. Одно лицо с Нилом Джостеном — его главный джекпот по жизни. Если можно так назвать ситуацию, когда ты время от времени огребаешь пиздюлей за то, что не делал. Поэтому он идёт собирать рюкзак, заодно требуя от Нила хотя бы каких-то подробностей. Нил, разумеется, ничего не отвечает, только начинает громче звякать тарелками, войдя в режим избирательной глухоты. Через пять минут они уже в прихожей: Нат зашнуровывает кроссовки, Нил не разувался, поэтому просто стоит, выдавливая в рот взбитые сливки из баллончика. — У них срок годности истёк месяц назад, — бросает Нат, убирая шнурки под язычок. Нил хмыкает, давит ещё порцию и, проглотив, заключает: — Слегка горчит. Прям как у твоего бывшего. Нат закатывает глаза во второй раз, и в этот момент железная лестница за дверью сотрясается от топота, будто кто-то по соседству раздаёт халявное печенье. С героином. Ну или будто по ней бегут те самые уёбки. Уходить приходится через окно. *** — Всё, пиздец, приехали, — говорит Нил и трясёт стаканом содовой со льдом у Ната перед лицом. — Рейсов нет до завтра. Обычно Нат парень спокойный. Он вообще-то работает в кофейне, а там способность держать себя в руках ценится выше, чем навыки бариста. Так что обычно у него все в порядке с вопросами гнева (не без помощи, конечно, многолетней терапии), но тут ситуация другая. Шесть часов в автобусах без кондиционера, под херовую кантри-музыку, подкосят любого. Прибавить к этому отсутствие билетов и перспектив на душ и отдых, потому что городок, в котором они застряли, настолько мал, что из цивилизации тут только кофейный автомат у автобусной станции — и даже Будда пошёл бы нахуй со своим дзеном. Так что когда Нил трясет у него перед лицом этой раздражающей хуйней, Нат в одном шаге — таком же крошечном, как этот ебаный город, — от того, чтобы отобрать стакан и впечатать его Джостену в рожу. — А я говорил, что не надо бросать тачку! — орёт Нил и лупит ногой по бордюру: он-то сдержанным никогда не был. — Ты говорил?! Это я, блядь, говорил! — Да похуй уже, кто говорил! Один хрен, мы в этой жопе застряли. Клянусь богом, ещё одна ночь на вокзале, и я… Что именно он сделает, Нил договорить не успевает: его прерывает кто-то, явно незнакомый с концепцией выбора правильного момента для знакомства. — Куда едете? — спрашивает этот кто-то ангельским голосом, будто два одинаковых орущих друг на друга мужика прямо синоним слова «дружелюбие», а не «выбитые зубы». Кем-то оказывается белобрысый парень, аккуратно упакованный в чёрную футболку и джинсы. С виду он почти кукла. Только из ограниченной серии: барби-автомеханик, способный отворачивать болты голыми руками. Понятно, в общем-то, почему ему похрен на выбитые зубы. — Мы… эээ… на запад, — растерянно блеет Нил, рассматривая эти самые руки, и Нат косится на него с подозрением, потому что Нил никогда не блеет. Талант у него такой — пиздеть по делу и без, но тут случается какой-то сбой. Причём не только с речью, но и с лицом, которое застывает в таком идиотском выражении, что хочется посоветовать ему подтереть слюни. Вместо этого Нат пихает его локтем. На лицо возвращается подобие осознанности. Подобие, потому что осознанным Нил сроду не был. Хватает этого ровно на то, чтобы ляпнуть: — А ты хорошенький, — и будто случайно провести пальцем по ободку стакана. На лице у парня мелькает тень какой-то эмоции, слишком быстрая, чтобы её распознать. Он сканирует Нила взглядом сверху вниз и выносит сухой вердикт: — Ты тоже. Нил расплывается в улыбке, а блондин показывает большим пальцем на пикап за своей спиной: — Могу подвезти. На запад. — Только его или меня тоже? — уточняет Нат, считая, что это хорошая шутка. Незнакомец переключает на него внимание, подвергает такому же тщательному осмотру, будто они с Нилом не выглядят как штампованные, и неуверенно кивает: — Тебя тоже. Становится понятно, что в шутках он не сечёт. — Чудно, — резюмирует Нат, и вот они уже прыгают в пикап, сияющий, как в рекламе автомойки. К панельке прилеплен кактус на присоске: в очках, ковбойской шляпе и с пластиковым ножом в колючих руках. Нил тут же хватает игрушку, так и не преодолев кризис трёх лет, когда всё надо потрогать, а самое красивое ещё и сунуть в рот. На что Эндрю — так этого парня зовут — вежливо просит вернуть кактус на место. Нил лепит кактус обратно и вскидывает ладони — мол, без обид. Эндрю спокойно передвигает кактус на три миллиметра вправо, только после этого заводит пикап, и они трогаются в дорогу за ползущим от горизонта солнцем. Эндрю ведёт молча, сосредоточенно, будто собирает невидимые монетки. Нил же, устроившись на пассажирском сиденье, решает, что пора наладить личную жизнь. Самое, так сказать, время. Количество идиотских подкатов, неуместных шуток и стрёмных вопросов переваливает за допустимую норму ещё до того, как они покидают этот несчастный город. А покидают они его, надо сказать, очень быстро. Умирающие газоны, облезшие фасады и пластиковые стулья сменяются бескрайним и абсолютным ничем. С таким видом только спать, сунув под голову рюкзак, но у Нила со сном, видимо, какие-то личные счёты. — Значит, работаешь на ферме? — спрашивает он, усевшись боком и всё ещё терзая стакан содовой, который, по ощущениям, должен был закончиться раз пять, так что, возможно, он просто грызёт трубочку. Эндрю кивает, не отрывая взгляда от дороги. Его руки спокойно лежат на руле, пальцы чуть сжимают кожаную оплётку, и кажется, что ничего в этом мире не способно отвлечь его от игры с монетками. — Знаешь, для фермера у тебя отличная фигура, — заявляет Нил и роняет голову на спинку кресла, кокетливо сверкая глазами из-под чёлки. Эндрю продолжает собирать свои воображаемые монетки, так что все эти сверкания ему побоку. — Спасибо, — говорит он только через минуту, когда Нил уже успевает скиснуть и пожевать корку на губах, перебирая в голове, что ещё у Эндрю «отличное». Нат бы накинул пару вариантов: выдержка, например, или лицо, незамутнённое эмоциями. Но тут Эндрю неожиданно сам отрывается от дороги и впервые задаёт вопрос: — А ты? — Что я? — моргает Нил. — Работаешь. Где? О нет, думает Нат, только, блядь, не это. Если бы существовал топ вопросов, которые нельзя задавать Нилу Джостену, этот был бы на первом месте. Во-первых, потому что он никогда не отвечает правду, а это уже веская причина не спрашивать. Во-вторых, назвать его слова стопроцентным враньём тоже нельзя: все мутные схемы Нила, если зреть в суть, не слишком-то отличаются от работы какого-нибудь менеджера, агента, представителя или курьера, за которых он себя выдаёт. Вот и сейчас: — А-а-а… ну… я… консультант, — говорит он, даже не пытаясь звучать убедительно. Но Эндрю, этот милый кактус с фермы, только кивает: консультант, мол, и ладно. Нил, конечно же, сразу воодушевляется и набирает обороты: — Да. Консультирую людей по… очень важным вопросам. Нат проводит по лицу рукой и отворачивается к окну, ощущая весь спектр понятия испанский стыд. Но за окном, как и пару километров назад, из интересного только похожий на хуй кактус и облезший рекламный щит с полустёртым лозунгом: «…reams come true». Мечта Ната прямо сейчас — вернуться домой и пожрать что-нибудь нормальное. Но из доступных вариантов — протеиновый батончик или слушать, как Эндрю предсказуемо уточняет: — Каким? — будто всерьёз верит в Нила-консультанта. Нил, разумеется, в восторге. Он делает вдох, словно собирается как минимум выдать тайну зарождения вселенной, но вместо этого сообщает: — Например, какой сорт мороженого лучше всего помогает при кризисе среднего возраста. — И какой? — Фисташковое, — заявляет Нил с пафосом и дарит Нату мерзкую по всем параметрам ухмылку. Ну конечно. Фисташковое. Шутка недели. Ещё немного — и Нат увидит свой череп изнутри, а это ему не больно-то и надо. — Не очень практично, — спокойно замечает Эндрю, чуть сдвигая пальцы на руле. — Дороже ванильного. Нил вскидывает брови, явно не ожидав продолжения дискуссии, но быстро находится: — Оно зелёное, как надежда, детка. — Надежда не зелёная, — после короткой паузы возражает Эндрю. — Надежда абстрактное понятие. Нат хрипит с заднего сиденья, пытаясь сдержать смех. Выходит не очень, что-то среднее между взболтанной газировкой и астматиком в приступе. Этот парень всё больше начинает ему нравиться. — А тебе, — продолжает Нил, разогнавшись, — точно подходит шоколадное. Горькое. Такое, знаешь, пятьдесят пять процентов какао и острый перец. Эндрю поворачивает голову, смотрит на него секунду и снова возвращает взгляд на дорогу. — Семьдесят восемь процентов какао. Без перца. — Что? — моргает Нил. — Ты сказал пятьдесят пять с перцем. Я — семьдесят восемь без. Несколько секунд тишины, а потом Нил складывается пополам, захлёбываясь смехом. — Господи, да ты идеален! — Нет, — спокойно отвечает Эндрю. — У меня асимметрия плеч. Нат зажимает рот ладонью, чтобы не заржать, и благодарит небеса, что ему довелось стать свидетелем этого зарождающегося… чего бы там у этих двоих ни зарождалось. — Я думал, фермеры только про пшеницу разговаривают, — хихикает Нил, всё ещё не отдышавшись. — Не про пшеницу, — поправляет Эндрю. — У нас кукуруза. Нил прижимает ладонь к груди: — Я только что влюбился. — Если вы сейчас засосётесь, я выпрыгну в кювет, — предупреждает Нат. Эндрю на секунду задумывается, потом смотрит в зеркало, будто только что вспомнил о пассажире на заднем сиденье, и слегка хмурится: — Нельзя. На этой скорости это смертельно. — Что? — Прыгать из машины. Нил садится прямо и щёлкает ремнём безопасности, сияя как идиот: — Самое романтичное предупреждение в моей жизни. Хотя это, конечно, пиздёж. Самым романтичным было предупреждение суда, что Нилу нельзя подходить к бывшему ближе, чем на милю. К его, Ната, бывшему. *** Городок, куда их привозит Эндрю, состоит из двух улиц. Центральной — с площадью, национальным флагом, маркетом и церковью, — и второй, которая ведёт на кладбище. Каким-то чудом здесь находится работающий отель. И стоит он, к счастью, на центральной. Пикап тормозит на парковке, на удивление почти забитой машинами. — У них тут что, саммит по кукурузе? — интересуется Нил, толкая входную дверь. Нат жмёт плечами, хотя даже это слишком яркая реакция на тупые ниловские предположения. — Спроси у Эндрю, он шарит, — советует он и оглядывает обшитые деревянными панелями стены в холле. На них — россыпь фотографий со свадеб и барбекю. От стоковых картинок их отличает только повторяющаяся фигура администраторши: миловидной женщины за сорок, от которой ожидаешь то ли приглашение на пирог, то ли сектантский буклет. — Ребята! — говорит она из-за стойки. — Почти опоздали! Церемония через два часа. Давайте я вас быстренько заселю, чтобы вы успели хотя бы принять душ. Она начинает шуршать страницами журнала посетителей, а Нат начинает шуршать мозгами, про какую нахрен церемонию речь. Теперь что, в отели только через церемонии заселяют? — Не знаю, сможете ли вы увидеться с Кейтлин до венчания, — добавляет администраторша. — Крошка вся в заботах. — Какая, нахрен, Кейтлин? — шепчет Натаниэль, пихая Нила в бок. По лицу Нила понятно, что он тоже про Кейтлин не в курсе. — Тихо, — он пинается в ответ и пытается заглянуть через стойку в журнал регистрации. И, похоже, что-то он там, в журнале, находит. Лицо у него вмиг светлеет и становится сосредоточено-азартным, отражая работу мозга, который в таких вот ситуациях соображает как надо. Профессионально. — Не будем её отвлекать, — соглашается Нил, натянув самое дружелюбное выражение: мягкий прищур, вежливая улыбка и лёгкий наклон головы. У него этих выражений целый арсенал, потому что уметь состроить нужную физиономию, когда занимаешься какими-то мутными делами, важнее, чем в покере. — Она, должно быть, жутко волнуется. — И не говорите, — рассеяно кивает администраторша — на бейдже у неё написано «Кэсс» — и что-то помечает в журнале. Нил наклоняется ещё сильнее, для убедительности даже прикусив губу, будто переживает вместе с Кейтлин. На деле же зрачки бегают по строчкам на странице. — Документы, конечно, просить не буду. Считай, мы с вами теперь почти родственники, — хихикает Кэсс. — Запишите только имена. — Разумеется, — соглашается Нил и толкает Ната в спину. — Вот Нати, он нас запишет. А я пока… — он оборачивается, пританцовывая на месте, — где у вас тут уборная? — По коридору и налево. — Спасибо! Нат заносит их в журнал. Уже дописав фамилию, он думает, что, возможно, не стоило писать настоящие имена. Если Нил узнает, то наверняка начнет залупаться, что он ни черта не смыслит в побегах. С другой стороны, вряд ли эти его «отмороженные уебки» найдут хакера, который взломает блокнот. Так что он оставляет как есть. Кэсс забирает журнал, вчитывается и хмурит густо подведённые брови. У Ната внутри холодеет. Их гениальный до идиотизма план, прикинуться какими-то бедными родственниками, не протянул и пяти минут. Что, если задуматься, не так уж и удивительно, они же не в каком-то сраном индийском сериале. — Близнецы с разными фамилиями, надо же, — удивляется Кэсс вместо того, чтобы начать уличать их во лжи. — И даже не Маккензи. Если бы я не знала, что Кейтлин в семье одна, решила бы, что вы тройняшки. Вот что значит гены. Нат нервно хихикает. — Да-а-а, — тянет он, пытаясь скопировать ниловскую улыбку. Но актёрский талант достался только одному из них, поэтому выходит скорее оскал. — Нам это с детства говорят. — А как так вышло с фамилиями? — полушёпотом интересуется Кэсс. Натаниэль скалится уже по-настоящему — это у него получается отменно. Странно даже, что рожа, от которой у людей должно бы сводить скулы, в кофейне почему-то работает как магнит для постоянников. — Родители развелись и поделили нас пополам вместе с имуществом. Женщина смущённо ойкает и краснеет, поспешно извиняясь: — Так волнуюсь, что совсем не слежу за языком. Не каждый день сын женится, сами понимаете. Вон он, кстати, — она машет рукой в сторону парковки. — Можете познакомиться до торжества. Брови у Ната сами собой ползут вверх, когда он оборачивается и видит за окном Эндрю. Тот успел сменить футболку на белую, — вероятно, здесь это считается торжественной одеждой — и достает что-то из салона. — Мы, э-э-э… уже познакомились, — Нат чешет затылок. — Они с… Кейтлин просто отличная пара. Как мороженое и фисташки. Кэсс натянуто смеётся, явно не уловив отсылку с мороженым, и достаёт ключ от номера. — Вот, вам на второй этаж, по коридору налево и до конца. Отдохните с дороги. Веселиться будем до самого утра. «До самого утра» Натаниэля всегда интересовали меньше, чем здоровый сон в кинг-сайз кровати среди вороха подушек. У него даже пижама есть, хлопковая, с еще одним всратым растительным принтом. Если, конечно, Нил не спиздил и её, чисто из пидорской натуры, потому что пижамы он презирает. Так что эта свадьба Нату вообще не улыбается, но ради брата, которому это все кажется охуительным развлечением, он готов потерпеть. Ради брата и халявной еды. Поесть он тоже не дурак. Хотя бы что-то общее с Нилом у них имеется. Ещё они оба ненавидят пыльные отельные коробки, по ошибке называемые номерами. Только у каждого своя причина. Нил не любит их, потому что у него шалят нервишки и развивается паранойя; он считает, что его зад обязательно стримят на какой-нибудь азиатский сайт для взрослых, а он с этого не получает ни цента. Нат же просто не любит находиться там, где точно кого-то трахали. Поэтому едва оказавшись в номере, Нил начинает искать глазки камер, а Нат пятна. — Нам, — говорит Нил, отодвигая тумбу от стены, чтобы проверить, не сидит ли за ней ловкий порнушный оператор, — надо найти какие-нибудь приличные шмотки. — Надо же, тебе не чужды социальные нормы. Нат придирчиво рассматривает простынь на одной из двух кроватей. — Естественно мне не чужды социальные нормы, — возмущается Нил, оператора не обнаружив. — Иначе я бы не рассказал тогда твоему бывшему, откуда у тебя на заднице вдруг появился заживший шрам от пули. — Если бы тебе были не чужды социальные нормы, ты бы не стал его трахать… — …притворяясь тобой, да-да. Я извинился, окей! Не такая уж это и драма. — Он забрал моего кота! — Я предлагал его украсть, что еще ты от меня хочешь? — Покоя, — вздыхает Нат, вернув на место покрывало, которое всё-таки приходится признать чистым; оно даже пахнет кондиционером, а это какой-то особенный уровень сервиса. Спор про кота и бывшего давно себя изжил. Это, конечно, не мешает им каждый раз заводить его снова, но сейчас есть темы посвежее. Например, ситуация, в которой оказалась жопа Нила, или чужая свадьба, или их звездный тур по ебеням Америки. Но Джостен обсуждать ничего из этого не собирается. Он собирается в душ. Так и говорит: — Я пока схожу в душ, а ты, Нати, подумай, где нам взять шмотки, — и уходит в ванную, хотя её Нат на предмет пятен и волос в сливе еще не проверил. Вопрос со шмотками стоит ребром, потому что в рюкзаке у Ната только пара трусов, документы, зарядка и точно ничего подходящего для свадьбы, хоть и чужой. На всякий случай он решает глянуть жёванное ниловское уебище. Со стороны может быть незаметно, но Натаниэль всегда верит в лучшее — например, что Джостен возит с собой сразу два смокинга. И, надо же, Нил как всегда умеет удивить: шмоток у него с собой нет. По ощущениям, он вообще спиздил этот рюкзак у восьмилетки — вместе с упаковкой маршмеллоу и подозрительно тяжёлым плюшевым зайцем. Но, добравшись до дна, Нат отметает эту версию как несостоятельную: по слою старых билетов можно выстроить маршрут передвижений по штатам с зимы прошлого года. Хотя тогда Нила в штатах и близко не было — он вроде катался по Европе с каким-то японцем. По крайней мере, если верить фоткам в инстаграме. Дальше у Ната в голове складывается вот такой вот сценарий: Нил выходит из душа, узнаёт, что со шмотками полный ноль, и предлагает спиздить их у кого-нибудь из гостей. Так они наживают ещё больше проблем. Поэтому Нат действует превентивно — идёт в местный магазинчик, снова оптимистично надеясь обнаружить там смокинги. Но единственное, что находит, — две рубашки, одна из которых ярко-голубая, прям под цвет глаз, с отвратительно розовым принтом из фламинго, а вторую — в коричневую полоску — скорее всего, даже местные деды саботируют за старомодность. Он мрачно покупает обе. Отель гудит словно улей, хотя всего полчаса назад тут было тихо, как и должно быть в городе размером в две улицы. Из открытых номеров туда сюда бегают полуодетые люди, очевидно, собравшиеся здесь ради свадьбы. Кто-то просит у соседей лак для волос, кто-то наспех зашивает разошедшийся по шву пиджак, кто-то втискивается в платье. — Не поможете застегнуть молнию? — налетает на него какая-то девица с густо накрашенными глазами и с ходу поворачивается спиной, придерживая длинные рыжие волосы. Нат застёгивает молнию на платье, девица благодарит и убегает, обдав его духами и быстрым заинтересованным взглядом. Он только успевает подумать, что ну его к чёрту такое счастье — и тут же едва не ловит лицом дверь. Из их с Нилом номера выходит Эндрю, теперь без футболки вообще. Нат застывает напротив, перегородив ему дорогу. Думает: «Не смотри вниз, не смотри вниз, не смотри вниз…» — и, разумеется, смотрит. А посмотреть там, надо сказать, есть на что: идеальные шесть кубиков, тонкая дорожка светлых волос, уходящая от пупка под пояс джинсов… Нат, краснея, отодвигается с прохода и отгораживается рубашками как щитом. Парень молча удаляется по коридору, а из номера высовывается Нил, прикрываясь в районе паха полотенцем. — О, Нати, ты как раз вовремя, — улыбается он, потирая шею, на которой полчаса назад точно не было ни одного алого пятна. А сейчас ебучая россыпь. В номере красноречиво пахнет спермой, несмотря на открытое окно, но Нат всё равно уточняет: — Ты серьёзно выебал жениха? — Вообще он меня, но… Что? Нил замирает с трусами в руках. — Какого жениха? — спрашивает он, бледнея. На лице у него что-то между испугом и скорбью, и ни капельки раскаяния. — Господи, — Нат швыряет рубашки на кровать и растирает лицо руками. — Когда ты отходил поссать, Кэсс сказала, что женит сына и показала на него. Так что этот твой мистер Кукуруза нихрена не такой миленький, каким кажется. — Он очень миленький, — сокрушается Нил, прижимая трусы к груди, а потом входит в стадию отрицания. *** Свадебная пьянка набирает обороты, словно снежный ком: чем дольше длится, тем меньше в ней логики и больше хаоса. Нат уже не понимает, кто тут по приглашению, а кто просто залетел на огонёк ради халявного бухла и жратвы. Хотя про жратву он всё-таки понимает — тут камень и в его огород. Толпа давно превратилась в единую цветастую массу: конфетти в волосах, пот на лбу, едкий запах теперь одного на всех парфюма. Только Нил в своей кислотно-голубой рубашке выделяется, как гирлянда на ёлке. Взобравшись на стул, он размахивает бокалом шампанского и дирижирует людьми, будто ему доплачивают как ведущему. С публикой у него химия мгновенная: кто-то вторит его тостам, кто-то хлопает, кто-то смеется. За спиной уже собрался фан-клуб в честь его задницы из женщин за пятьдесят. Как обладатель абсолютно такой же задницы, Нат отказывается вставать из-за стола. Поэтому Нил орёт сквозь музыку местной кавер-группы: — Нати! Улыбнись, блядь! Это же праздник любви! Глядя на него сейчас, и не скажешь, что пару часов назад он, застряв где-то между гневом и торгом, всерьёз обдумывал, как сорвать свадьбу. Вернее, как сорвать брак Эндрю. Но тот, как оказалось, жениться и не собирался. Во-первых, потому что он, походу, голубее ясного неба, а во-вторых, чтобы жениться на невесте брата, нужно быть не просто циником, а законченной мразью. И Нил, убедившись, что его новообретённый объект обожания вовсе никакой не циник и не мразь, восстановил душевное равновесие быстрее, чем лопаются пузырьки шампанского. Теперь его гложет другое: второго белобрысого гнома, которого он уже мысленно записал в утешительный приз для Ната, успела уволочь какая-то девица в платье с блёстками. Хотя «гложет» громко сказано, иначе он бы этого гнома уже спиздил. Нат отвечает мрачным взглядом, в котором спрессована вся боль вселенной. У него реально раскалывается башка от шума и общего градуса идиотизма, но свалить в номер и оставить Нила без присмотра значит подписать смертный приговор для всего мероприятия. В какой-то момент к нему подсаживается Кэсс — мать жениха (судя по президиуму, того зовут как-то на «А») и Эндрю. Она сияет так, будто расходы на всю эту пьянку взяла на себя сторона невесты. — Вы чудесные ребята, — доверительно говорит она, поправляя нелепую диадему с пластиковыми жемчужинами. — Эндрю сегодня прямо светится. Он рассказал мне про Нила и… про мороженое. Она подмигивает и хитро улыбается, словно в этом есть какой-то подтекст, до которого Нат не догоняет. Он машинально ищет глазами Эндрю — тот стоит в углу с тарелкой кукурузных кочанов и смотрит на людей без малейшего интереса. Если это, по мнению матери, он «светится», то страшно представить, как он выглядит в обычные дни. Нил в это время уже танцует с каким-то мужиком в ковбойской шляпе. У обоих ритм отсутствует как понятие, но публике плевать, потому что у Нила классная задница, а мужик просто забавный. Кто-то запускает в зал мыльные пузыри. Дети ловят их руками, взрослые ловят детей. Нил ловит мужика в ковбойской шляпе, который поскальзывается на мокром полу, и оба, захлёбываясь смехом, едва не падают. Ковбой хлопает его по спине и тащит к столу с закусками. Нат решает, что это его шанс выдернуть брата с этого балагана, и двигается туда же. — Так кто у вас родители? — спрашивает ковбой, чокаясь с Нилом пластиковыми стаканчиками. — Мы дети Мэри! — орёт пьяный Нил и попадает точно в паузу между песнями. То, что они еще и дети Натана, Нил не упоминает, потому что у него дедди ишьюс. — Чьи-чьи? — ковбой щурится. — Не, такой не знаю. — Постой… Чьи?! — раздаётся от дальнего стола, и грохот отодвигаемых стульев глушит новую песню. — Мэри, — повторяет Нил куда менее уверенно. Нат надеется, что интерес к их родословной растворится в следующем танце, но происходит обратное: музыка резко обрывается, и будто по сигналу часть гостей начинает переглядываться. В глазах вспыхивает узнавание, злость и страсть к коллективным мордобоям. — Мэри Тёрнер? — спрашивает женщина с пунцовым лицом, вырывая микрофон у вокалиста. — Мэри Хэтфорд, — поправляет Нил, но у него в руках микрофона нет, так что его слова всем побоку. — Эта ведьма?! — взвизгивает кто-то. — Она мне дом спалила! — Она увела у меня мужа! — вторит женский голос. — Она кинула меня на три штуки баксов! — поднимается ещё один мужик, явно из разряда тех, кто готов к разборкам при любой возможности. Гул в зале нарастает, кто-то бьёт кулаком по столу, посуда подпрыгивает и звенит. — Да вы охренели, — пытается вклиниться Нат. — Мы-то тут при чём?! — Дети за родителей отвечают! — рычит мужик с усами и хватает бутылку шампанского как дубинку. — Э, спокойно! — Нил вскидывает руки, но вместо того, чтобы разрядить ситуацию, подливает масла в огонь: — Мы вообще-то гордимся своей матерью! Секунда гробовой тишины — и первый бокал летит прямо в Ната. Стекло разбивается о плечо, брызжет вином. Второй прилетает в грудь Нилу, и он едва не роняет бокал шампанского. Кто-то орёт: «Держи ведьминых щенков!» — и в Нила запускают кукурузный кочан. — Бежим! — решает Нат, пока в ход не пошли вилы. А то, что у фермеров их до хрена, сомневаться не приходится. Но уже поздно. Зал вспыхивает дракой. Стулья летят в воздух, столы переворачиваются, женщины визжат, мужики орут. Половина гостей кидается в гущу просто из принципа, даже не разбираясь, в чем дело. Нил врезается локтем в пузо бородачу, тот складывается пополам и рычит. Следующий тут же бьёт его в челюсть — и Нил, сплюнув кровь, ухмыляется. Нат в это время хватает пластиковый поднос и отражает удар бутылкой, слыша звон и грохот, будто на съёмках бюджетного боевика. Кто-то сбоку валит его с ног, и они катятся по липкому полу, собирая конфетти и опрокидывая пустые бутылки. Нат врезает кулаком в челюсть, в ответ получает коленом в бок, с трудом откатывается, поднимается — и успевает закрыться подносом от летящей тарелки с рыбой. Нил уже карабкается на стол, чтобы достать до противника выше ростом. Вцепляется ему в волосы, получает кулаком по уху и, балансируя, скидывает обоих в кучу гостей. Они валятся на землю, и тут воздух рассекает сухой хлопок, резкий и короткий. Кто-то реально притащил пистолет. Толпа шарахается в стороны, визг усиливается, но вместо того чтобы остановиться, хаос множится: кто-то орёт «бей ведьминых выродков!», кто-то «верни мужа!» и кидается под руку первому встречному. — Валим, валим, валим! — орёт Нил, хватает Ната за руку, и они пробиваются к выходу через кучу орущих, дерущихся тел, перелезая через обломки стульев и перепрыгивая лужи пунша. Едва им удается вырваться на свежий воздух, Нил резко тормозит и разворачивается обратно. — Беги к пикапу, я сейчас! — бросает он, прежде чем снова исчезнуть в помещении, где уже никому не важно, кого именно бить. Нат выбегает на стоянку, ищет машину среди хаоса. В зале грохочут новые выстрелы, в окно вылетает стул, за ним ковбойская шляпа. И вот Нил наконец выскакивает, таща за руку Эндрю, лицо которого в крови, но глаза всё такие же спокойные. За ними несётся тётка в зеленом платье и здоровяк, размахивающий ножкой от стула как дубиной. — Заводи! — орёт Нил. Эндрю кидает ключи через всю парковку. Нат ловит, распахивает дверь и ныряет за руль. Ключ поворачивается в замке, взрыкивает мотор. Нил и Эндрю падают в салон на одно кресло, и Нат давит на газ, не дожидаясь, пока дверь захлопнется. — Верните бабки, ублюдки! — доносится сзади. Но крик тонет в реве двигателя.