Глава 16 (Эпилог)
4 октября 2025 г., 00:33
Всё началось с письма.
Оно пролежало в черновиках Андреа несколько недель.
С момента того дня, когда Миранда возникла из ниоткуда, чтобы затем умчаться прочь — основательно встряхнув Андреа и оставив после себя эмоциональную сумятицу, какую мог устроить лишь лисьей хитростью, спровоцированный затор в её сознании, — прошло пару месяцев.
В течение сорока восьми часов Андреа уже сидела на приеме у своего терапевта.
С платком в кулаке и руками, судорожно сжатыми на коленях, Андреа временами изливала вспыхнувшую с новой силой ярость по поводу неслыханной наглости произошедшего. Однако маятник её настроения качался, пока она не откидывалась назад, сморкаясь и равнодушно рыдая о бессмысленности существования, о гибнущих из-за человеческих отходов и пластиковых соломинок морских черепахах. Её терапевт продержалась минут сорок, прежде чем смогла вставить слово.
«Тогда почему бы тебе просто ничего не делать? Возможно, именно этого от тебя и ждёт твоё тело», — спокойно предложила она. Андреа шмыгнула носом, её покрытое пятнами лицо исказилось, а распухшие глаза расширились с капризным отвращением при одной этой мысли.
«Ничего не делать? Но это же не ответ!» — всхлипнула она, хотя сирены в её мозгу уже мигали, пытаясь привлечь внимание к неоновой вывеске с надписью: «Да! Это он и есть!» Сердце Андреа забилось чуть спокойнее.
«Отсутствие ответа — это тоже ответ, мисс Сакс. Не отвечая, ты говоришь: "с меня хватит"», — объяснила Пенелопа, с лёгкостью держа ручку между пальцами, словно привыкла оживлённо говорить, попутно записывая наблюдения. Она взмахнула рукой, подчёркивая свою мысль. — «Ты только что провела сорок минут в монологе об этой женщине, и не в первый раз. Одно из трёх (или даже два) является правдой: А) Ты ответишь, и всё сложится хорошо. Или не сложится. Или сложится, пока не разладится».
Выпрямившись, Андреа смотрела на женщину, которая поправляла очки на носу, а затем подняла один палец, затем два.
Её большой палец с лёгкостью удерживал ручку, прижатую к ладони. Это было лёгкое отвлечение. Навык...
«Б) Ты ответишь, а она — нет. Возможно, она струсит, передумает — из чувства самосохранения, ошибочной интуиции, а может, из-за склонности к самопожертвованию. Признаю, это всё домыслы, и причин передумать у неё может быть множество. Это сложный случай».
Слушая, Андреа понимала, что это правда. Она и сама об этом думала. И самое паршивое в том, чтобы быть комком нервов с дефицитом внимания, — это то, что ты чувствуешь себя полной дурой, платя тысячи долларов за то, чтобы тебе сказали то, что ты и так знаешь.
Ты это знала. Но когда это говорит кто-то извне твоего экзистенциального спекулятивного вихря, это почему-то укрепляет знание. Делает осязаемым.
Пенелопа приподняла бровь, глядя на неё. Словно увидела, как по выражению лица Андреа до неё наконец дошло.
Андреа представила, как выглядела со стороны — этакая воображала, задавшая, как ей казалось, неразрешимый вопрос, только чтобы быть посланной, а затем удаляющаяся с надутым «ага, я так и знала».
Третий палец встал по стойке «смирно».
«Или В) Ты можешь не отвечать. Если она позвонит, напишет или отправит сообщение — не делай ничего. Ни-че-го. Твое молчание — это ответ, если ты хочешь, чтобы оно им было».
И почему-то это сняло давление.
Дело было не в том, что она не знала, что сказать.
Потому что Андреа точно знала, что хочет сказать. Она знала это через две недели после того, как Миранда уехала, когда, выпив бокал виски из бутылки с настолько выцветшей этикеткой, что Андреа с трудом могла разобрать, что это было — она до сих пор не была уверена, но сильно подозревала — её пальцы порхали по клавишам, словно одержимые, она не смотрела вниз, только на буквы, возникающие на странице.
Она была в состоянии потока.
На следующий день она отредактировала его до чего-то более удобоваримого, убрала тираду, которой вообще не следовало видеть свет, и затем... оставила его в папке «Черновики», её единственном черновике в личной почте, откуда он продолжил сверлить взглядом через всю комнату.
1 — действительно самое одинокое число. Даже для черновика.
Воодушевленная мыслью, что ей на самом деле не нужно ничего делать, если она не хочет, Андреа оставила письмо в покое, показывала ему средний палец, пробегая мимо ноутбука, пока не прошло ещё несколько недель.
Когда она проснулась следующим утром в четверг с волосами дыбом, в майке, которая стала ей слишком тесна и в которую она молилась однажды снова влезть — но не сегодня —, смутно припоминая то чувство, что возникает после одного из слишком многих бокалов дешёвого вина, её осенила мысль, ставшая вдруг ослепительно очевидной: что вообще может пойти не так?
Сорвавшись с кровати, чтобы надеть штаны для йоги, о которые она чуть не споткнулась по пути в кабинет, и стащив толстовку с двери спальни, Андреа быстро спустилась по лестнице, но была вынуждена замедлиться на первой же трети спуска. Каблук почти соскользнул со ступеньки.
Она была склонна к несчастным случаям, и это только усугубило бы ситуацию. Тревога и боль не компенсируют друг друга — она бы просто осталась тревожной, испытывающей боль и в ярости.
Переводя дух от нарастающего жара, разливавшегося под кожей, она добралась до кабинета, разблокировала экран, бешено стуча по клавиатуре, сгорбившись над ней, как параноидальный и сильно похмельный гремлин, которому не следовало пить...
Но цифры 1 больше не было.
Её лихорадочные попытки ввести пароль и беличье метание по тачпаду ноутбука привели к тому, что истина оказалась её самым большим страхом — она написала письмо бывшей в пьяном угаре.
Она избегала ноутбук семьдесят два часа.
Черновик, который Андреа оставила там тлеть, был пространным. Она планировала отредактировать его перед отправкой, зная, что некоторые части могли бы быть восприняты как... что ж, полемичные, если можно так подумать. Когда она нашла в себе смелость спуститься с ноутбуком на кухню и сесть, она с решимостью открыла крышку. Пролистывая документы и приложения, пока не на
шла свою почту, она проверила её.
Там ждало письмо, и её сердце ёкнуло.
Впервые тема письма от Миранды не была просто датой и временем с припиской «-note».
В теме стояло: «Всё будет хорошо».
Она щёлкнула по нему дрожащим пальцем, выпустила воздух, который задерживала. Инстинктивно потянувшись к кружке с горячим кофе, она прижала её к груди и принялась вчитываться, строка за строкой:
«Андреа, или Энди, как тебе удобнее —
Ты права. Я удивлена, что получила от тебя весточку.
Если честно, я полностью просчитала вариант, что ты предпочтёшь оставить мой вопрос без ответа. Однако, в отличие от твоего предположения, я не сочла бы это проявлением невежливости.
Я сочла бы это... Возмездием, пожалуй.
То, с чем я имею дело, не так-то просто определить, его характеристики достаточно просты для объяснения; дело в том, что травмированные дети иногда теряют себя и вырастают во взрослых, которые в своем развитии не способны отсеять то, что другой человек может найти относительно легко — познать себя.
Это то, что ты видела.
Когда я сказала, что поговорю с тобой об этом когда-нибудь, но не в тот день, это было не потому, что я считаю, будто ты не справишься. Это было потому, что моё внимание было сосредоточено на другом, и если бы насущная проблема не была хоть как-то решена, это означало бы взвалить на тебя информацию, которая, как я боялась, могла бы повлиять на твой ответ. Моей целью не было дать себе время отступить на проторенные пути и использовать проверенные стратегии, чтобы добиться чего бы то ни было.
Я хотела дать столько, сколько могла, без опережения событий с чьей-либо стороны.
Всё это я говорю к тому, что ты — хороший человек, Андреа.
Меня никогда не называли «Дьяволом» как забавным оксюмороном, подчёркивающим мою благожелательность. В чем-то я всегда была недоброй. Пойми, не потому, что я всегда этого хотела, иногда легче толкнуть, чем тянуть.
Когда ты толкаешь, ты можешь отпрянуть от края пропасти и спасти себя.
Но что, если ты потянешь и всё неправильно оценишь? Как оправиться? Или хуже: что, если им удастся перетянуть тебя через край, и вы обе рухнете вниз? И я могу сказать по опыту — падать в одиночку ужасающе, со мной это случалось не раз.
Когда в лучшие дни ты боишься мира больше, чем он тебя, когда нет выхода, нет понимания, почему всё ощущается как оркестр, играющий не в такт, фальшивя, заглушая тех немногих экспертов, у кого, возможно, и впрямь есть голова на плечах... Все становится непереносимым. Мы не всегда способны видеть последствия своих действий, когда тушим пожары, которых никто другой не видит, для которых у нас самих нет слов, которые помогли бы диагностировать и объяснить их кому-то.
Весь рецепт в том, чтобы научиться объяснять, что не так, когда ты так долго игнорировала столько из того, что чувствуешь, что каждая клетка твоего тела умоляет о расслаблении, потому что это не одна отдельная проблема. Это всё, что существует — всё бытие. Всё, целое, всё это подавляет.
Надеюсь, эти слова дадут тебе необходимую ясность.
Я никогда не захочу причинить тебе боль, ни разу. Но я причиню. Возможно, ты даже сама спровоцируешь это. Вряд ли намеренно.
Но я готова пойти на риск. Такова моя природа. Награда в виде взаимного доверия, доверия кого-то, для кого я желаю только самого лучшего, и кто интеллектуально восхитителен, слишком велик, чтобы не рискнуть.
Я чувствую твою тревогу. Я перечитала твое письмо несколько раз и заверяю тебя, что не действую ни с каким скрытым умыслом. Меня интересует только дружба.
Чтобы умерить твои ожидания, умерить твоё беспокойство, — инициатива будет полностью в твоих руках.
Пиши, и я буду отвечать. Если писать будет нечего, я буду ждать.
Я приму любой вариант, если в нём будет необходимость.
Всему своё время.• М»
Всего лишь «М».
И всему свое время.
Андреа перечитывала его раз за разом минут сорок пять, а затем захлопнула крышку ноутбука. Шкафчики на стене напротив вдруг стали до невозможности интересными примерно на полчаса, после чего она вновь открыла ноутбук, отставила в сторону кофе и сосредоточенно уставилась на клавиатуру.
Она написала ответ. И просидела над ним невероятно долгое время, не решаясь нажать «Отправить».
***
Всю осень и зиму они обменивались письмами раз в месяц. К середине весны Андреа, казалось, не заметила, что ответные письма стали приходить постепенно быстрее. Также она не заметила, что её собственные письма больше не лежали в папке «Черновики» по несколько дней. К концу весны следующего года Миранда сделала самый смелый на тот момент шаг — пригласила её на поздний кофе. Андреа предстоял автограф-тур, и одна из его остановок давала ей возможность провести ночь в Большом Яблоке. Миранда этим воспользовалась, упомянув, что заглянула на сайт её издателя в поисках новых материалов. Андреа не была до конца уверена, что верит в это. Именно поэтому, когда Миранда сказала ей за довольно демократичными по цене — но вкусными — американо в уютном кафе на углу, куда она пригласила Андреа, что открыла для себя Изабель Руссо — новую писательницу, о которой Андреа сама слышала обрывки разговоров, — именно через тот сайт, это стало для неё шоком. Миранда и вправду серьёзно следила за другими авторами. Она не была уверена, ревновать ей или нет. В течение всех этих случаев, которые продолжали происходить, хотела она того или нет, Андреа Сакс медленно, но верно открывала для себя шокирующий факт. Она совсем не знала Миранду Пристли. Да, Миранда всё ещё была той же женщиной, которая говорила ей, что у неё лицо, как при запоре, когда она слишком старается. И, да — Миранда всё ещё была той женщиной, что вселяла страх в сердца, наверное, буквально тысяч людей ежемесячно. Однако, теперь появилось нечто большее. Уже после первого визита в Нью-Йорк, Андреа ловила себя на мысли, что хочет спросить её, не захочет ли та снова заехать к ней домой. Экспериментировать с обстановкой было не то, о чем Андреа привыкла думать в связи с Мирандой, которая чувствовала себя как дома где угодно, но не в те выходные пару лет назад. Итак, с этим голосом в голове, твердящим, что нужно пробовать новое, и после множества-множества маргарит, Андреа пригласила Миранду на выходные в честь Четвертого июля. Девчонки должны были приехать, и это казалось хорошим буфером. В котором, впрочем, не было особой нужды, что стало очевидно, едва Миранда снова ступила на её участок — всё было иначе. Выходные в честь Четвертого июля на этот раз прошли в праздновании. Андреа раньше не замечала за Мирандой такой склонности к веселью, потому что её, блять, и в помине не было. Та женщина, что пекла датские булочки с черникой и сыром или с клубникой и сыром, начиная с четырех часов утра, чтобы проявить патриотизм самым что ни на есть средне-западным американским способом, с размазанной по щеке мукой, в льняном домашнем костюме и её, Андреа, старом джинсовом фартуке — это была не та женщина, что заказывала себе столик в Smith & Wollensky несколько раз в неделю и имела специфическую причуду к украшению тарелки петрушкой, которая должна была лежать строго определенным образом — снобистский голос Эмили звучал как закадровый смех в её ярких кошмарах. Нет — Эта женщина была не та. Эта женщина, которую Андреа, как-то умудрилась видеть после тех длинных июльских выходных примерно раз или два в месяц, то в Нью-Йорке, то у себя; которая входила в её дом и знала, где её комната, без всяких указаний; которая просто... Делала то, что хотела, когда хотела; от которой Бернард был без ума и с которой жаждал валяться повсюду, куда бы она ни пошла — Совершенно другая Миранда. И в то же время та же самая? Вроде бы? Поскольку такие визиты там и здесь медленно становились нормой, до такой степени, что перемены за два года были настолько постепенными, что Андреа их попросту не заметила, когда всё остальное пало жертвой органической химии, Андреа смогла провести должное научное сравнение, которого требовал её мозг, чтобы оценить ситуацию. Её выводы раз за разом оказывались безрезультатными. Жизнь в Нью-Йорке была не такой, как раньше. Она заметила несколькими неделями позже по email, так как они почему-то никогда не разговаривали по телефону, что отсутствие папарацци, шныряющих повсюду, и то, что Миранда чаще сама водила машину, было странным. Потому что это было странно. И иначе это было не назвать. Сюрреалистично? Непривычно? Сбивало с толку? Возможно, можно было подобрать более тактичные слова, но, с другой стороны, Андреа почувствовала, что её ответ позабавил Миранду. «Я на пенсии. И Оливию уже много раз видели в компании молодого юриста. Теперь это её жизнь. Мы, конечно, общались. Она передает привет и, с твоего позволения, была бы рада встретиться за чашечкой кофе, когда ты будешь в городе в следующий раз. В любом случае, дорогая, мужчины с камерами не интересуются старыми модницами, если только они не итальянки или всё ещё выходят на подиум. Чем больше ты будешь это наблюдать, тем больше поймешь, что мне, по большей части, позволено жить жизнью простого обывателя. За мной больше не шныряют по пятам, обычно только в сезон наград, да и то — по мелочи. Неизвестной мне не бывать никогда, но теперь я могу существовать более творчески, без тотальной проверки каждого моего шага каким-нибудь невеждой с буйной фантазией, камерой и избытком свободного времени. Как с этим справляются женщины в Голливуде, я не могу понять». И всё было именно так, как сказала ей Миранда. В сезон наград в Нью-Йорке про неё вспоминали, а потом ажиотаж затихал. Миранда оставалась профессионально значимой, но каким-то образом от неё не требовалось оставаться лично значимой — её лейбл «медленной моды», дизайны, отобранные и изготовленные на заказ несколькими умелыми руками, включая её собственные, позволили ей удержаться на плаву в следующем этапе её жизни; этапе, где у неё появилась возможность заниматься проектами для души. Когда Миранда пододвинула свой телефон по столу и показала ей фотографию Сандры Буллок в одном из ансамблей из её повседневной линии, у Андреа чуть не отвалилась челюсть. Это занимало Миранду, но никогда не слишком. Её деловая хватка осталась прежней: дневные встречи, телефонные звонки и то, как она формулировала мысли короткими, отрывистыми фразами, или то, как одним лишь тоном она могла заставить твою грудную клетку сжаться, словно одни её слова были способны остановить сердце. Разница была в том, что она не использовала слова, которые могли бы его остановить. Она задавала вопросы. Собирала информацию. Миранда строила планы и продумывала стратегии. Андреа, наблюдала из сада, выкапывая морковку к ужину, и делала вид, что не обращает внимания, пока Миранда босиком расхаживала по траве с ручкой, зажатой в пальцах, и мобильным у уха под тем самым деревом, под которым Андреа часто находила её, видя признаки раздражения. Но затем она клала трубку, что-то записывала, звонила снова и продолжала в том же духе — выполняла работу своего личного ассистента, пока вопрос не был решен. Если решить не удавалось, она какое-то время смотрела вдаль с легкой тоской, а затем двигалась дальше, как ни в чём не бывало. А если удавалось — значит, удавалось. У неё бывали плохие дни, и Андреа впервые это поняла сразу. Миранда выглядела скорее не в своей тарелке: её брови не могли расслабиться, одежда, казалось, сидела не так, она постоянно ерзала. Андреа тогда ещё не знала, как сильно Миранда пыталась это скрыть — свой дискомфорт. В те выходные они повздорили. Ничего серьёзного, просто мелкая, ничтожная перепалка. Но та тяжесть, что легла на совесть Миранды, та глубокая боль, которую она испытывала из-за случившегося, из-за собственной реакции, из-за подобранных ею слов, из-за того, что наговорила сгоряча... Вскоре после тех выходных Миранда попросила Андреа выделить ей вечер и наконец рассказала, что именно произошло, каковы были последствия лично для неё. После этого Миранда уехала домой, а Андреа принялась за собственное исследование, потому что раньше ей никогда не доводилось слышать о таком состоянии. Она пролистала статью за статьей, сайт за сайтом, и, заказав наспех несколько книг, поняла наконец: женщина, которая, как она всегда полагала, причинила ей боль из-за врождённой неспособности доверять, на самом деле причинила боль потому, что сама была до глубины души, до оцепенения, запугана самой мыслью о доверии — доверии кому бы то ни было, включая саму себя. Все боятся людей. Люди причиняют боль другим — независимо от того, уязвимы они или нет. Насилие, мелкие склоки, даже убийство... Но никто по-настоящему не знает, не осознаёт и не понимает, насколько мучителен и всепоглощающ ужас, когда ты сам себе и серийный убийца, и жертва в одном лице — когда ты ночью на пустынной улице в страхе оглядываешься через плечо, точно зная, что человек, преследующий тебя с ножом, — это твоя же собственная тень. Ты пускаешь в ход всё, что может помочь выжить, когда в твоей жизни нет ни одного проблеска безопасности, ни одного спокойного мгновения. Все странности и особенности Миранды стали для Андреа куда менее загадочными, как только та лучше поняла, с чем Миранда на самом деле борется. Когда каждый твой миг зависит от того, удачно ли он перетечёт в следующий, иначе тебя настигнут и разорвут силы, которые ты не в силах контролировать, и потащат по раскалённым углям, заставляя страдать до немыслимых пределов, — и всё это время люди вокруг, старательно исполняющие твои распоряжения, остаются в полном неведении, не видя крика о помощи, скрывающегося за внешним «да», за маской собранности. Они не видят, как почитаемая, невероятно эффективная, но глубоко травмированная женщина управляет всем с дотошной точностью, сохраняя при этом достаточно ясности ума, чтобы на лету формулировать холодные и выверенные ответы. Пока Миранда сражалась сама с собой, с миром, с угрозами — буквально со всем и со всеми, — никто об этом не догадывался. Потому что ей каким-то образом удавалось скрывать это. И так — очень и очень долго. Когда Андреа осознала, что не произнесла ни слова в адрес Миранды уже больше недели — а это был самый долгий период молчания между ними с тех самых пор, — она схватила телефон и набрала её номер. Миранда ответила на втором гудке. «Всё в порядке?» — спросила она, пропустив приветствие. Позже, снова и снова прокручивая тот разговор в голове, Андреа ловила себя на мысли, что её это почему-то растрогало. Уже одно то, что Миранда ответила сразу, что в её голосе на мгновение послышались и напряжение, и отзвук искренней тревоги, — а ведь они не звонили друг другу. Они переписывались. По какой-то причине они предпочитали письма. «Да! Извини, да! Я просто, э-э-э...» — Андреа вдруг запаниковала. Она не успела как следует обдумать свой порыв. Сама мысль о том, что Миранда может подумать...«Андреа...» «Я не хотела, чтобы ты решила, будто я тебя бросила!» — слова вырвались у неё на одном дыхании, пока она стояла в своей спальне и смотрела на пару носков Миранды, аккуратно лежащих на её комоде. На те самые толстые носки, в которых Миранда ходила по вечерам, как в тапочках, и которые теперь «забывала» здесь уже который раз. Тихий смешок, прозвучавший в трубке, заставил её выпрямить спину и широко раскрыть глаза. Миранда смеялась не над ней, не совсем. Она будто искренне развеселилась, и этот смех был другим, потому что оказался неожиданным — для них обеих. Возможно, поэтому он всегда был таким кратким, словно его тут же прикрывали рукой. Андреа лишь слышала его, но никогда не видела. В последний раз она слышала его в офисе, в разговоре с Найджелом. После этого он ещё несколько недель ходил будто на пружинках. Это она заставила Миранду рассмеяться. Шок сковал её губы, но затем Миранда сказала: «Ты могла бы уйти, и я не почувствовала бы себя брошенной. Потому что ты была бы тем человеком, который знает всё и который по крайней мере попытался. Ты — та единственная, кто, я знаю, честно бы пошла на это». Волна гордости, подкатившая откуда-то из самых потаённых глубин, заставила её сглотнуть, пытаясь справиться с нарастающим комом в горле. Потому что это был первый раз, когда она слышала её голос, уже зная. И более того, это был их первый разговор с тех пор, как она провела свое исследование. Как только Андреа сумела наконец отодвинуть в сторону собственную тревогу, она смогла сесть и спокойно, объективно обсудить то, чем она занималась все это время. Она задавала вопросы. Изучая их общее прошлое, Андреа действительно вспоминала разные моменты их отношений, их брака, и её вопросы не всегда были мягкими, но они задавались во имя науки. Она явно провела не один день за изучением материала не для того, чтобы сейчас, когда открылся этот доселе неизвестный контекст, не воспользоваться возможностью поговорить с главным источником информации. Андреа слушала, пропуская услышанное через призму всего, что она почерпнула из статей, записей в блогах, публичных постов, мысленно проводя красные нити между тем, что описывала Миранда, — когда это было возможно. Та не могла вспомнить всё, и Андреа узнала, что причина была не в обычной забывчивости. Она и правда забывала. Не специально, ведь некоторые ситуации, которые поднимала Андреа, были травмирующими, особенно те, что случились после её возвращения домой. Но Миранда говорила с откровенностью, она встретила расследование Андреа обстоятельными объяснениями, которые углубляла, когда у той возникали уточняющие вопросы. Её прежний журналистский опыт оживал, подобно мышечной памяти: ее ум выхватывал детали, которые порождали новые вопросы. Она солгала бы, если б сказала, что не скучает по журналистике. Но игра не стоила свеч.***
Был День Благодарения. Берни устроился под столом, получив возможность объесться до отвала, потому что девочки не знали никакой меры. Андреа подумала, что это прямо как с Патрицией, только всё заново. За кухонным столом девушки оживлённо болтали, а Андреа и Миранда слушали. Последней темой была школа: уроки, дурацкие задания, вроде того, где Кэролайн поручили заставить растение прорасти из флешки. Выражение лица Миранды, ясно говорившее «и это то, за что я плачу», привлекло внимание Андреа. Сидя с каблуком на стуле, с бокалом вина в руке, положив локоть на колено, в лиловом свитере такого бледного оттенка, что он был почти белым, кашемир подчеркивал розоватый оттенок её кожи после вина. Миранда выглядела расслабленной. Нет. Не расслабленной. Довольной. И пока Миранда так внимательно смотрела на Кэролайн, как и Кэссиди — предположила Андреа, — взгляд Андреа сам обратился к другой женщине. Она никогда не видела Миранду довольной. Не думала, что когда-нибудь увидит эту женщину сидящей так, словно та на отдыхе в домике у озера — настолько непринужденной, беззаботной, без единого завитка, зафиксированного лаком для волос. Её челка мягко лежала на глазах, естественный изгиб закручивал её, как ленивая волна, разбивающаяся о берег ухоженной брови, над которой она покоилась. Серебро на затылке, лишь легкая проседь на висках, всё ещё тень, в основном — седина. Её черты стали резче. Не сильно, но юной упругости в коже почти не осталось. Возможно, этого хватит, чтобы она прожила ещё пятнадцать-шестнадцать лет? И всё же... Она оставалась самым прекрасным человеком, которого Андреа когда-либо видела. Она почувствовала легкое покалывание; как Питер Паркер интуитивно чувствует приближающуюся угрозу, Андреа почувствовала, что на неё вот-вот посмотрят. У неё не было времени приказать своим глазам «вести себя естественно», вместо этого они метнулись и встретились со взглядом Кэссиди. Кэролайн и Миранда ничего не замечали. Размахивая руками, Кэролайн была слишком поглощена вниманием слушателей, а Миранда всё больше походила на человека, только что отправившего несколько десятков тысяч долларов в шредер. Это длилось всего секунду, но Кэссиди что-то прочла на её лице, и Андреа пришлось взять себя в руки, прежде чем та что-то скажет. Не из-за чего было нервничать, они всё это обсуждали, все они, ещё в самом начале. «Так что планируется на Рождество?» Если бы в жизни существовала возможность вставить звук скрежета граммофонной иглы, сейчас был бы подходящий момент. Миранда и Андреа посмотрели друг на друга и увидели одно и то же отражение в глазах — взгляд, говоривший «мы не обсуждали это, но, погоди, нам это вообще надо обсуждать?». Если тревога Андреа и спадала, то теперь она неуклонно поднималась до астрономических высот. Девушки не заметят. Миранда — заметила. «Девочки, до Рождества ещё несколько недель», — голос Миранды был спокоен и мягок. Девушки посмотрели на неё, и Миранда коротко кивнула Андреа — этот знак «со-родителя» означал «я беру это на себя». — «Планы наверняка ещё изменятся». На самом деле, Андреа вовсе не «брала это на себя». Сидя напротив и наблюдая за разворачивающейся сценой, она ощутила приступ настоящего страха, а не просто паники. Близняшки успокоились, благодаря отсутствию беспокойства у Миранды, и Андреа оказалась в ситуации, где нужно было изображать, что «все совершенно нормально». После ужина Андреа непринужденно болтала, но в то же время прислушивалась к разговорам за своей спиной. Она не смогла бы остановиться, даже если бы попыталась. Иногда осознанность — странная штука. Вода, омывающая её костяшки, пока она мыла посуду, казалась невыносимо щекотной, а шелест фольги и щелчки крышек контейнеров, в которые упаковывали остатки еды, заставляли Андреа хотеть вырвать себе волосы. Потому что в ней боролись несколько состояний. Одно — присутствовало в моменте, с застывшей полуулыбкой, вменяемое, именно то, которое было нужно рядом с детьми и Мирандой. Другое — кричало в её голове, носилось как умалишенное, в то время как новые и новые пожары вспыхивали один за другим, а у них был только пластиковый стаканчик и кулер. Третье, и самое главное, — допрашивало всё, что происходило сейчас и ранее, пытаясь найти причину тому ужасному чувству, что ползло под её кожей. Она не могла его понять, но ощущение было отвратительным. Оно было ужасным. И неопределенным. Ни одного слова, чтобы хотя бы начать объяснять его себе, не говоря уже о других в комнате, не всплывало на поверхность — даже «Спроси позже» или «Ответ туманный, попробуй снова». Даже магические шары обладают какими-то манерами. Вместо этого она подавила его, хотя прекрасно видела, что Миранда понимает, что что-то не так. В последнее время та стала очень искусна в чтении Андреа, и это начало по-настоящему раздражать. Миранда ничего не сказала, просто оставила всё как есть, позволив Андреа одной выйти к костровой яме, когда та умчалась, словно у неё задымились пятки, чтобы заняться костром. Девушки остались внутри, чтобы переодеться во что-то потеплее — лето определенно закончилось. Но костер, теплые напитки, ненадолго — казались приятным времяпрепровождением.***
В своей спальне Андреа сидела на краю кровати. Она слышала, как девушки заснули некоторое время назад, слышала, как Миранда поднялась наверх. Она зашла в свою комнату, и Андреа хотела подождать, пока та уснет, чтобы прокрасться в летний домик — подумать и выпить. В последнее время она и правда почти не прикасалась к алкоголю. Разве что за ужином… Ту смутную тревогу, что часто заставляла её чувствовать себя не на своем месте, будто время и реальность движутся не с одной скоростью или вообще не в ту сторону, — её не было. Она чувствовала себя как дома. Когда она успела забыть, каково это — быть окруженной любовью? Когда в последний раз она чувствовала себя настолько здесь и сейчас, что даже аромат вчерашних свежеиспеченных булочек витал в сознании так явственно, будто пар от них всё ещё щекотал верхнюю губу, а первый укус... Когда её жизнь успела перейти во что-то новое? И тогда за ужином в неё врезалось это — запоздалый метеорит, — чувство полной гармонии и удовлетворения. И, увидев это чувство, отражённое на других в десятикратном размере, мысль возникла сама собой, ниоткуда. Желудок сжался. Словно самый несвоевременный прыщ в день фотосессии, набухающий под кожей её разума, — ослепляющая и воспалённая мысль, готовая снова испортить школьный альбом за восьмой класс: А что, если? За которой последовала вереница «а что, если», принявшихся маршировать с разукрашенными плакатами в её черепе, самой безумной пикетной линией на свете: А что, если всё рухнет? А что, если мы изменимся? А что, если нам станет так удобно, что мы перестанем стараться? А что, если мы поссоримся из-за чего-то важного? А что, если эти люди уйдут, и мне придётся вернуться к той жизни, что была раньше, — теперь, когда я узнала, что это такое ? А что, если это с самого начала был её план? А, да. И ты ещё отправишься в ад. Андреа моргнула. Окажись она в здравом уме, возможно, провела бы параллель. Но тревога иногда эгоистична. Андреа смотрела лишь внутрь себя, остро ощущая надвигающееся крушение, хотя тихий разумный голосок в этой неистовой толпе репортёров пытался указать, что происшедшее — не нечто ужасное. Та часть её, что отчаянно хотела схватить себя за лицо и приказать слушать: «Вы все вместе. Все счастливы. Все в безопасности. Позволь всем быть счастливыми. Просто будь счастлива, чёрт возьми, тупая неблагодарная несчастная дура», — просто не была так сильна, как остальные. Бросив взгляд на часы у кровати, она беспокойно ковыряла заживающую царапинку на руке. Был почти час. Андреа сидела и ждала до десяти минут второго, прежде чем бесшумно выскользнуть из комнаты. Свернув в конце Г-образного коридора, она замерла на месте. Дверь в гостевую спальню, спальню Миранды, была открыта, хотя Андреа могла поклясться, что слышала, как её закрыли. Усомнившись в себе, она осторожно продвинулась вперед. Затаив дыхание, она заглянула в комнату. Прикроватная лампа была включена, но Миранды видно не было. В этом не было ничего странного, но это было некстати. Когда Андреа спустилась вниз и бесшумно направилась по коридору, она заметила приглушенный свет, исходящий из кухни. Основной свет не горел. Точечные светильники были приглушены. Не дав себе времени на раздумья, чтобы улизнуть обратно наверх, она двинулась на свет. Она застала Миранду у раковины с кружкой чая в руке; та дула на его поверхность. Скрыться было буквально негде, и её уже заметили, поэтому Андреа медленно вошла и облокотилась ладонью о край кухонного острова. Ни одна из них не произнесла ни слова; Миранда лишь отпивала чай, пока Андреа обдумывала свои варианты. «Что на тебе…» «Какова твоя конечная цель, Миранда?» — Андреа не позволила Миранде, начавшей первой, задавить её, когда та уже определилась со словами. Чай в руках Миранды опустился на дюйм, и Андреа почувствовала, как с той стороны кухни накатила знакомая прохлада. Разговор с Мирандой, если он накалялся до ощущения спора или чего-то значительного, был похож на игру в «Дженгу». И если бы кто-то сумел втиснуть сюда ещё и шахматы, это было бы идеально. К этому Андреа была готова в любой день, это она знала, поэтому, когда Миранда встретила её слишком долгим холодным молчанием, Андреа не стала пытаться. Она сохранила молчание. Что это изменило бы? Опираясь на стойку напротив и чуть в стороне, Андреа нужно было бы пройти весь длинный путь до задней двери. Миранда стояла в глубине кухни; Андреа вспомнила, как жевала там отвратную пиццу почти на том же месте — два с половиной года назад. В отличие от Миранды, у неё не было сумочки, чтобы швырнуть её на стойку для театрального эффекта. «Никакой конечной цели нет». Слова Миранды не были ни торопливыми, ни холодными. Не совсем. Андреа почувствовала, как её глаза сузились, прежде чем у неё появился шанс опустить взгляд. Или просто выйти. Или сделать что-то иное, кроме как смотреть на Миранду со скепсисом, потому что не осталось других чувств. Этого должно было быть достаточно, верно? Ответ, столь же краткий, как её собственный, мог быть и не столь пространным, а Миранда была сдержанной женщиной... Хотя это было уж слишком гладко. Слишком аккуратно. «Чушь», — с неверием пробормотала Андреа, переводя взгляд на приглушенные светильники. — «У тебя всегда есть конечная цель, Миранда. Всегда есть задача». Не было смысла пытаться это отрицать или притворяться, что взгляд, который она бросила подруге, был чем-то иным, нежели тем, чем он был. «Раньше я могла предугадать твои ходы, но на этот раз — по какой-то причине... просто не могу. Понятия не имею, что ты задумала». Признание, произнесённое вслух, заставило Андреа почувствовать себя полностью обезоруженной. Любому было бы неприятно ощущать на себе пристальный взгляд белой королевы, стоящей на устойчивом постаменте по другую сторону доски. А когда ты сама чувствуешь, что опасно раскачиваешься на своём, это ощущение усугубляется. Она прошла между столешницами, по направлению к задней двери, но резко остановилась. Её взгляд задержался на двери, но в последнюю секунду был отведён в сторону. Она не была уверена, что остановится, пока не сделала этого, пока её глаза не нашли взгляд Миранды — слегка заинтересованный, с оттенком отстранённости. Андреа сглотнула. Её палец несколько раз постучал по противоположному углу столешницы, куда переместился через три секунды. Её тело напряглось. «Зачем ты продолжаешь приезжать сюда, Миранда?» — спросила Андреа. Вопрос был несложным. Но Андреа хотела услышать правду. Всё балансировало на этом острие — основе всего, что они построили и строили: очень деликатной и обдуманной расстановке камней, их балансе, пока скульптура не обретёт форму. Самое тяжелое, самое шаткое основание — честность — нужно было проверить, изучить, чтобы убедиться, что оно выдержит всё остальное. Хотя прошла всего пара секунд молчания, Андреа была тревожной женщиной с сознанием белки, обнаружившей крепкий кофе на чьем-то незапертом крыльце. Её мысли неслись. В тот миг, когда губы Миранды уже обрели форму для первого слога, сердце Андреа уже получило слишком резкий толчок в реальность. «Я ценю твою дружбу, мне дорого время, которое мы прово…» «Вот». Андреа до глубины души узнала этот взгляд — сдержанное нежелание в глазах Миранды за секунду до того, как та произнесла то, что считала правильным, а не то, что было правдой. Рука, лежавшая на столешнице, теперь уперлась в бедро, взгляд устремился вверх, а язык провел по передним зубам. Только не снова. Это она уже знала. «Я не стану делать это снова. Не стану». Она покачала головой, опустила её и повернулась, чтобы уйти, но замерла в неподвижности. Она встретилась взглядом с Мирандой как раз в тот момент, когда та, казалось, собралась сделать шаг вперед. Её приоткрытые губы уже готовились произнести слово, но оно замерло. Андреа не хотела разговаривать. Она хотела покоя. Охваченная естественным порывом уединиться со своими мыслями, она не заметила несколько озадаченного наклона головы Миранды, наблюдавшей, как она удаляется. В летнем домике она подбросила дров в печь, растопила её и налила себе виски. Лежа под тонким, хотя и тяжелым одеялом с примятой от долгого использования подушкой, Андреа предавалась ночным размышлениям.***
Утро принесло ещё меньше ответов, чем ночь. Она проснулась, чувствуя себя отвратительно, подбросила в печь дров ровно столько, чтобы продержаться ещё какое-то время, и продолжила лежать на диване, уставившись в потолок. Девочки запланировали поездку на весь день и, вероятно, уже уехали. Кто знает, чем занята Миранда... К десяти часам ей уже не пришлось ломать над этим голову. Ей удалось кое-как сесть, и она как раз размышляла, как лучше подойти к этой ситуации — опять — когда движение привлекло её внимание. Она наблюдала, как Миранда бесшумно вошла, а затем подняла глаза. Их взгляды встретились почти мгновенно. Летний домик внезапно показался очень тесным. Миранда выглядела отдохнувшей, словно она не ворочалась всю ночь, как Андреа, но также... просто спокойной. Она не произнесла ни слова, пока Андреа наблюдала, как та ставит на стол принесенный деревянный поднос. Завтрак. Миранда принесла ей завтрак и аккуратно накрывала на стол, сосредоточенная на задаче, в невыносимой тишине. Андреа помнила времена, когда та ворвалась бы сюда с пушками наизготовку ещё до десяти утра, чтобы всё выяснить. Она бы не спала. Пока карие глаза Андреа рассматривали, как её изящные пальцы кладут сложенную, хрустящую белую салфетку под вилку, она заметила, как Миранда намеренно избегает зрительного контакта. Не так, будто Андреа здесь нет, — а так, словно, не глядя прямо на Андреа, она может остаться невидимой в своем занятии. Ожидая хоть какого-нибудь слова, Андреа не могла не почувствовать лёгкого недоумения, когда Миранда, ничего не сказав, просто ушла. Она пришла, накрыла на стол, двигалась бесшумно, как ниндзя, в плотном вязаном косами свитере, джинсах и ботинках, а потом ушла. Андреа видела, как пар всё ещё поднимается над поверхностью кофе... Будь то желание поднять белый флаг или как-то помириться, Миранда совершила нечто нехарактерно доброе. Андреа простонала и провела рукой по лицу, задержала ладонь у рта, уперлась локтем в колено и повернула шею так, чтобы взгляд естественно отклонился от стола и уперся в стену. Это была неправда. Миранда умела быть доброй. Более того, временами её внимательность доходила до отвратительного: она запоминала, как Андреа любит пить свои напитки. Она не пыталась контролировать каждый угол в доме Андреа, а возвращала вещи на их места в её хорошо организованном хаосе. Миранда уважала личные и прочие границы Андреа. До сих пор... Дрожь страха пробежала по её спине. Её беспокоила мысль, что Миранда могла — намеренно или нет — создать эту ситуацию, сфабриковать её, чтобы... Нет. Тошнотворное чувство в животе нарастало. Она не могла даже думать об этом. Поскольку сама мысль о том, что Андреа провела ночь в метаниях — в отличие от Миранды, — была невыносимо болезненной, она решила повзрослеть и съесть этот чертов завтрак. Бормоча себе под нос о неудобстве некоторых проявлений доброты и прекрасно понимая, насколько ещё более угрюмой она будет на пустой желудок, — а Миранда, вероятно, это предугадала и разработала идеальный план, чтобы... Нет. Нет. Правда, нужно прекращать. Это уже становится глупым. Тряхнув головой, она села, не глядя по-настоящему на заботливо разложенную еду, и устроилась поудобнее. Устроившись на стуле, Андреа наконец внимательно разглядела свою трапезу. Ничего особенного не бросалось в глаза — стандартный завтрак. Обычно именно она вставала пораньше, чтобы сделать яичницу, блинчики, яйца и всё прочее, если позволяло время, а в остальные дни — обычный завтрак. Миранда отвечала за обеды. Они вместе с девочками планировали ужины, обсуждали планы на следующий день и решали, как лучше. Все они любили хорошую еду. Все они умели готовить. Распределить обязанности было проще простого. Андреа сидела, её взгляд скользил по столовым приборам, чашке кофе, маленькой порционной пиалке с джемом... Дело было не в аккуратно нарезанных фруктах, не в яйце, приготовленном так, что весь белок был равномерно пропарен, а скромный желток прятался за прозрачной завесой свернувшегося белка — потому что мать Андреа ненавидела «сопливые яйца», и она сама, уже исходя из одной только формулировки, тоже... Даже тост, намазанный маслом именно так, как она любила, — щедро, — не казался странным. Дело было в пиалке, поставленной справа и выровненной по её чашке с кофе — которая стояла с левой стороны, потому что только морально разложившиеся типы и те, кто пинает щенков, берут кофе правой рукой. Она вглядывалась в этот жест — не предположения, а знания. Но не просто знания: Миранда что-то запомнила. Завтрак несколько лет назад в маленьком заведении Манхэттена, где был такой персонал, который тебя знал, а ты знал их, если ходил достаточно часто. Они согласились туда пойти из-за местоположения и цены в самом начале их отношений. Один официант всегда приносил нужное количество джема в маленькой пиалке. Андреа как-то задала вопрос насчет количества, официант пожал плечами и ответил: «Две столовые ложки». И с тех пор порционная пиала с двумя столовыми ложками джема — это то, что Миранда всегда подавала Андреа, потому что та любила это, и Миранда знала, что Андреа это нравится. Что-то, о чем Андреа забыла до этого момента, потому что иногда самые мелочи цепляют память на крючок и вытаскивают её на свет.***
Когда Миранда услышала, как дверь открылась и закрылась, она поняла, что это никто иной, как писательница, решившая провести ночь... в обиде. Это действительно нельзя было назвать иначе. Андреа сама устроила себе «тайм-аут» и к утру выглядела так же измотанно, с угрюмым и неуверенным выражением лица. Миранда знала это чувство слишком хорошо. Скребущий звук тарелки о столешницу за её спиной возвестил о появлении Андреа. Миранда выключила воду и повернулась к стойке, вытирая руки полотенцем, как делала бесчисленное количество раз. Андреа собиралась что-то сказать — это было видно по тому, как она стояла, опершись руками по обе стороны от своей тарелки, в поисках ответов в высушенных, корках от апельсина без мякоти и скомканной использованной салфетке, венчавшей, по-видимому, пустую кофейную кружку. «В последние месяцы я поставила себе за правило не перебивать тебя, когда тебе есть что сказать. Я предвосхищаю это и жду», — заметила Миранда, небрежно складывая кухонное полотенце в руках. Андреа взглянула на неё, словно удивленная. Ни одно слово не могло слететь с губ Андреа, иначе она рисковала в мгновение ока отвернуться от всего хорошего... Взгляд Миранды был пронзительным в ту секунду, когда Андреа встретила его, но затем смягчился — по необходимости. «Пожалуйста, я плохо спала», — Миранда почувствовала недоверие ещё до того, как оно угрожающе приподняло бровь Андреа, и откинулась на стойку. Одной рукой она оперлась на столешницу, подложив полотенце, другой сжала её край. Если бы Андреа взглянула на неё, по-настоящему взглянула, она увидела бы, что хватка — будь то полотенца или столешницы — не была хваткой спокойной женщины. — «Я провела бессчётные часы в раздумьях, как объясниться, и намеренно избегала даже мысли разбудить тебя для этого разговора — эгоистично, чтобы облегчить собственное напряжение, добавлю...» Её изучали так пристально, что она задалась вопросом: чувствуют ли себя клетки под многолинзовыми микроскопами хотя бы отдаленно так же ощущаемыми своими же учеными. Песочные часы, близкие к исходу, сулили больше надежды, чем Миранда могла предложить. Она медленно, почти незаметно, вдохнула, а затем добавила, лишь чтобы увидеть, как Андреа замирает ещё больше. «Если бы мне не требовался контроль в какой-то форме, я, возможно, позволила бы себе вполне человеческую слабость — позволить моей внешности отражать, как ужасно я себя чувствую... Но мы обе знаем, что я не могу себе этого позволить, если у меня больше ничего нет». Спустя несколько секунд Андреа снова опустила взгляд на свою тарелку, и Миранда едва могла заставить себя моргнуть, пока та молчала, создавая впечатление, что изучает предварительные выводы, прежде чем вынести приговор. Миранда не могла знать, как сильно Андреа в тот момент кусала свой язык — возможно, она бы так не чувствовала, если бы не продумала заранее целую речь перед входом в комнату, если бы не подготовилась выпалить её со своей «трибуны». Всё, что знала Миранда, — это то, что Андреа ей позволила увидеть: скулы Андреа напряглись, сжались, затем она подняла взгляд, и её рука взметнулась в саркастичном жесте «подачи» ладонью. Раздраженное «ну, продолжай» повисло в воздухе невысказанным. Миранда не репетировала, но она редактировала. Она не двигалась, только говорила. «Вчера я не сказала всей правды, когда ты спросила, зачем я сюда приезжаю». Мгновенное удивление сменилось чем-то более пытливым, а пробудившийся интерес был хорошим знаком — Андреа слушала. — «То, что я сказала, — правда. Ты очень ценный для меня друг, и я тебя безмерно уважаю. И мне... Мне очень нравится быть хоть ненадолго частью жизни, которую ты построила». В тоне Миранды не оставалось места для споров. В её вчерашнем ответе не было лжи — лишь умалчивание. Её взгляд смягчился, инстинктивно наполняясь извинением. Сквозь тишину кухни женщина напротив смотрела на неё с жадной интенсивностью. «Но дело не только в том, кто ты есть, а в том, почему ты так ценна для меня — вот с чего мне следовало начать, а не с тех легче всего проглатываемых крох. Это было оскорблением для того, как хорошо ты меня знаешь, и я... полагаю, мне придется принять это на свой счёт». Признание ответственности было важно — так же важно, как и признание своих достижений наряду с недостатками. Эта неспособность быть понятой была её недостатком. А это, куда более ясное объяснение, было — по меньшей мере — моментом, которым Миранда могла бы гордиться. Достаточно уверенная, чтобы стоять на собственных ногах, она отошла от раковины, но не приблизилась дальше угла кухонного острова напротив Андреа. Стоя там, в старом свитере и вчерашних джинсах, с волосами, собранными в хвост, который едва держался и вряд ли выполнял свою функцию, Миранда могла лишь предположить, что та проспала в нём, и её затошнило от волнения. Спустя столько лет вновь видеть на лице человека выражение, которое ты уже видела, но не могла расшифровать, а теперь, после стольких неудач, наконец способная его определить — это продолжало происходить. И здесь, и сейчас тоже. Миранда положила руку на угол стола, как и Андреа напротив, хотя и не использовала его для опоры, как она. «Прошлой ночью я поняла, что ты расстроилась — ещё до того, как ты ушла из дома. Я понимаю почему. Не могу сказать, что отреагировала бы иначе; более того, знаю, что поступила бы точно так же. Потому что я уже так поступала». Голос Миранды не поднимался выше её обычного тона; в нем не было истерики, она никого не винила, тем более не принижала и не отрицала чужие чувства. Она умоляла свои защитные механизмы уступить лучшему суждению — её, главного стратега. — «И тогда мне следовало сделать для тебя то, что я собираюсь сделать сейчас — если бы я вообще знала как». Андреа с каждой секундой выглядела всё более озадаченной, её взгляд скользил между глаз Миранды. Та чувствовала, что Андреа не закрыта для её попытки прояснить ситуацию между ними; это был не тот отстраненный, охраняемый и нечитаемый взгляд... Два года многое изменили. Миранда чувствовала притяжение. «Я помню день, когда проснулась от того, что близняшки слишком громко, на мой вкус, включили музыку внизу, и помню, как наблюдала за тобой с кровати». Лежа там, едва прикрытая простыней на бедрах, практически раскинувшись — если она когда-либо позволяла себе такое, — с рукой, закинутой за голову на подушку Андреа, с ногой, свешивающейся с её стороны кровати... Женщина, которую она выбрала и которая выбрала её, в рамке дверного проема в ванную — она не могла оторвать взгляд. Сейчас Миранда видела её, смотрящую на неё с той самой морщинкой между бровей. — «Ты наносила макияж перед зеркалом, румяна, а девочки собирались в школу, и я почувствовала это тогда, спустя более двух лет брака, когда осознала...» Словно в горле у неё материализовался защитный барьер из наждачной бумаги. Единственным признаком того, что ей трудно выговорить необходимое, была вынужденная пауза: ей пришлось остановиться, прочистить горло, бросить взгляд с извинением и затем продолжить без дальнейших помех. «Осознала, что мне было что терять — я могла потерять всё. Для тебя, полагаю, это случилось за ужином». Морщинка между бровей Андреа медленно разгладилась, её взгляд помутнел, затем снова сфокусировался, и Миранда увидела тот момент, когда её размышления, возможно, начали смещаться. Она подняла подбородок, пока этот момент не ускользнул, она не позволила ему просочиться сквозь пальцы. «В тот день, когда ты ушла, когда попросила меня отпустить твою блузку, у тебя было то же выражение лица, что и прошлой ночью — на поверхности ты выглядела яростной, но теперь я лучше понимаю то, что раньше не позволяла себе видеть: насколько ты была напугана».***
Пока Миранда мягко и ясно, не нарушая её пространства, описывала череду событий, передние зубы Андреа разжали хватку на языке. О, как же ей хотелось взорваться. Но она не могла. Ни единого слова для возражения не поднималось из шахт её сознания — там не было золотого самородка, одно лишь любопытство. И теперь, когда Миранда смотрела на неё через всю кухню так, словно прожектор поймал преступника у кирпичной стены, укрепленные защиты Андреа начали давать сбой. Потому что, когда кто-то смотрит на тебя — он просто смотрит. Но когда кто-то смотрит сквозь тебя и видит, кто ты есть, — тогда спрятаться негде. Она не вполне осознавала, что начала слегка покусывать внутренний уголок нижней губы. Почувствовав движение ещё до того, как оно произошло, Андреа не поддалась импульсу, когда Миранда очень медленно, словно приближаясь к дикому коту, сделала шаг, затем другой, говоря осторожно и неторопливо. «Ты — мое безопасное место в этом мире. Я поняла это спустя некоторое время после того, как всё закончилось. Внутри себя я знала, что ты — то место, где всё, что могло бы мне навредить, не посмеет меня тронуть, потому что ты — та, кто поможет мне это одолеть». К тому времени, когда Миранда подошла и встала у края столешницы, прямо рядом с ней, Андреа уже не чувствовала боли. Дрожащие мышцы в коленях рванулись вперед, словно у неё загорелись штаны, она не хотела бежать. И все же она не хотела оставаться. Она не знала, чего хочет, кроме этого… «Миранда, я писательница романов о любви... Я невосприимчива к громким заявлениям в напряженные моменты, я лишена чувствительности, так что что бы ты ни делала...» «Я никогда не рискну тем, что между нами есть, ради чего-то столь тривиального, как секс, Андреа». Что ж, это быстро и эффективно заткнуло её. Голубые глаза, устремленные на неё, смотрели острее. «Когда я приехала сюда прошлым летом, чтобы попросить у тебя этого шанса, я слушала. Я знаю наши границы и пределы. Уверяю тебя, причина, по которой я продолжаю приезжать, в том, что я никогда не буду намеренно нарушать эти границы...» Если бы к спине и груди Андреа привязали несколько десятков фунтов динамита, ни то, ни другое не показалось бы ей таким тяжелым и смертоносным, как то, с какой искренностью и нежностью Миранда смотрела на нее — хотя и с легким беспокойством, - и этот взгляд был подобен пощечине монахини. «О, боже...» Андреа отвернулась от Миранды и сделала несколько неуверенных шагов, уже прижимая руку к животу. Завтрак был прекрасен. Настолько, по-видимому, что её тело готовилось ко второй порции. Тошнило — от осознания, насколько женщина, способная уничтожить любого, кто посмеет встать у неё на пути, также обладала умением протянуть руку с такой изящной мягкостью и — образно говоря — преклонить колено ради взаимопонимания. Край столешницы впивался в её ладонь. Когда Миранда заговорила снова, Андреа вздрогнула. Та звучала уже не на расстоянии, а всего в шаге позади, и тело Андреа разрывалось: она знала, что в безопасности, но мысль о близости, когда Миранда так явно определилась... Она чувствовала это присутствие, будто руки на её спине и груди — её рациональность и её расстройство требовали противоположного исхода. «Твои потребности важны для меня». О, господи, пожалуйста, замолчи... — молила про себя Андреа, кусая губу и уставившись залитыми слезами глазами в потолок. — «Я не хочу, чтобы ты думала, что раз мы не исключаем друг друга из жизни, то не можем... иметь всего, чего хотим. Если нам нужен комфорт, мы можем его найти. И когда я подпишу документы...» «Какого черта, Миранда?!» — едва осознав смысл услышанного, Андреа резко развернулась на месте. Миранда моргнула. «Прошу прощения...» — добавила Андреа, хотя рычание в голосе ставило это под сомнение. — «Что, черт возьми, значит "когда я подпишу документы"? Я подписала эти грёбаные документы! Три года назад это была грёбаная сделка века, о чем ты вообще говоришь?!» Она вцепилась руками в волосы, вырывая ещё больше прядей из хвоста, хотя её это мало волновало — если держать череп вместе, он же не взорвется и не разлетится осколками, верно? Верно. Невообразимое спокойствие Миранды было, в лучшем случае, выводящим из равновесия. «Оливия взяла документы «в заложники». Они, предположительно, в ящике стола в её домашнем кабинете...» «Почему?!» — вскрикнула Андреа, от смятения подкашивались ноги. Невольно шагнув вперед, она схватила Миранду за плечи и пристально посмотрела ей в глаза, игнорируя удивление во взгляде Миранды. «Я начинаю думать, что твой план заключался не в том, чтобы залезть мне в штаны, а в том, чтобы СВЕСТИ МЕНЯ С УМА — вот твоя подлинная ЦЕЛЬ В ЖИЗНИ!!» Андреа так сильно хотелось встряхнуть её, что она ограничилась сердитым взглядом, сжав её плечи — ни в коем случае не сильно или болезненно, просто намеренно, — а затем отошла в сторону, принялась расхаживать взад-вперед и сдувать челку со лба. Уперев руки в бока и развернувшись, она спросила: «Ты собираешься сказать мне, почему у твоей другой бывшей жены хранятся наши бракоразводные документы?» Когда она наконец посмотрела на Миранду, то увидела, что та стоит с неестественно широко раскрытыми глазами. «Залезть к тебе в штаны? Как ты смеешь! Я вела себя безупречно!» Андреа это мало волновало. «Миранда... Мы уже выяснили, что ты движешься дальше и разрешаешь нам встречаться с другими, как следующий этап этого дружеского эксперимента. Что я не понимаю, так это при чем тут Оливия...» «Я этого не говорила». Умело перебитая, Андреа захлопнула рот и заново сфокусировала внимание. Она не была уверена, откатились ли её веки на лоб или глаза просто стали комично широкими, но они сами сузились, встретив ледяную голубизну, пригвоздившую её более твердым взглядом. Температура в комнате упала. Она забыла, каково это, когда Миранда решает воспользоваться своими суперспособностями. Андреа поблагодарила того бога, который помог ей сохранить почти полную тишину, когда она сглотнула ком нервов в горле. Громкое, мультяшное глотание было бы ещё унизительнее, как и замирание на месте, словно опоссум, решающий, не притвориться ли ему мёртвым. «Я отвечу на твой вопрос», — жутко тихим, но серьёзным, как смертельный диагноз, голосом произнесла Миранда. Ей никогда не нужно было повышать голос, чтобы возникло ощущение, будто тебя сбил автобус. Ноги Андреа приросли к полу, даже когда Миранда сделала несколько медленных, осторожных шагов, чтобы встать прямо перед ней. — «Но сначала я проясню кое-что, а ты будешь слушать меня очень внимательно и кивнешь, если поняла, прежде чем получишь ответ. Ты поняла?» Уголки губ Миранды не были мягко приподняты, как это часто бывало в последнее время. Её глаза не сверкали. Возраст особенно тщательно высек морщинки у их уголков, отчего это суровое выражение казалось ещё глубже — так же, как и радость на её лице становилась безудержнее. Едва заметно кивнув, Андреа прислушалась к гудению приборов и к тому, как где-то в конце коридора лапы Берни перебирались из одной комнаты в другую. Она была так сосредоточена на лице Миранды, что, почувствовав прикосновение теплой гладкой кожи к своему подбородку, вздрогнула. Это не было агрессивно, просто у неё дернулся глаз, самое незаметное движение головы перед повторным поворотом, и это нисколько не повлияло на легкое прикосновение большого пальца к её щеке. «Слушай меня». Андреа слушала, она слышала голос, но раздражитель... Большой палец на её щеке начал двигаться в знакомом ритме. Плавный, легкий, размеренный — когда кислород снова начал питать её мозг, а дыхание выровнялось под ласковые поглаживания, её взгляд заново сфокусировался. Твердость Миранды не испарилась, она всё ещё витала в воздухе, просто стала менее явной. — «Мне не нравится, когда люди вкладывают в мои уста слова, которых я не говорила. Это нечестно. Я ни разу не говорила, что «пережила» распад нашего брака». Андреа не могла оторвать внимания, она дышала поверхностно, слушала, как велено, но видела, как глаза Миранды затуманиваются, а губы сжимаются в тугую ниточку... Миранда не плакала. Не часто. Не при людях. Андреа так редко доводилось видеть настоящие слёзы, и те были так невыразительны. Словно брызги белой краски на белом холсте — прозрачная капля, чаще всего одна, быстро смахнутая с бесстрастной щеки. Но это было не то. Сейчас Миранда была как никогда близка к физическому коллапсу. Бешено колотившееся сердце Андреа почти мгновенно начало сбавлять обороты. Пожар паники, который она разожгла, начали заливать ведрами реальности. Впервые видя такую глубину всепоглощающей... Много. Слишком много. Андреа не могла даже начать определять, что таилось в её глазах. «Если бы я «двинулась дальше» в какой бы то ни было степени, меня бы здесь не было». Голос Миранды был чётким, хоть и напряженным. Рот Андреа сформулировал вопрос, прежде чем она успела остановиться. «Чего?» Нечто вроде вопроса. Сдержанная нежность расцвела во взгляде Миранды, и большой палец на её щеке, прекративший движение, дрогнул — всего один раз. «Прошлым летом, когда я спросила, заслуживаю ли я своего искупления, это была единственная заготовленная часть речи, с которой я приехала», — объяснила Миранда и убрала руку, оставив челюсть Андреа прохладной и расслабленной. Было странно наблюдать, как Миранда буквально физически «собирает» себя обратно, опирается рукой о стойку, наклоняется и... «гаснет»? — «Я не хотела приезжать с готовыми предложениями, я хотела дать один очень расплывчатый набросок, который мог бы стать опцией, и ты выбрала...» «Я выбрала что?» — Андреа приглушила голос, едва Миранда бросила на неё короткий взгляд, чертовски близкий к строгому. «Идея любого примирения в браке явно приводила тебя в ужас. Я поняла в тот же миг, каков мой ответ, получила его и выбрала для себя то, что было в наших общих интересах». Энергия, которую излучала Миранда, так напомнила Андреа её «босса» — она почти физически ощущала запах гвоздик на столе Миранды в Runway, видела, как та играет с маленьким кулоном, как сейчас, но о стекло стола, о котором у Андреа было слишком много ночных фантазий «18+». — «Я потратила много времени, обсуждая с терапевтом все возможные исходы встречи с тобой в тот день, вплоть до того, что ты вызовешь полицию при моём появлении... Это было бы не достойно, но я бы справилась». То, что говорила Миранда, не вызывало ни единой пикантной фантазии, а скорее рисовало ещё более яркую картину. Миранда тихо шмыгнула и пожала плечами, её рука сделала небольшой рефлекторный жест. «Я смирилась с любым вариантом. Это было похоже на ожидание, когда кто-то откроет занавес, чтобы показать приз или неудачу — какую реальность ты мне подаришь? Я была готова принять любую... И ты выбрала дружбу или ничего, так что в тот же миг я решила полностью посвятить себя этой жизни и тому, что с ней связано...» Страстное объяснение Миранды слегка потеряло в эффекте, когда Андреа протиснулась мимо неё к холодильнику. «И что же с ней связано?» — передразнила Андреа, откручивая крышку своей многоразовой бутылки для воды, с легким безумием в глазах, перебирая новую информацию, как лабораторная крыса под действием стимуляторов. Слегка раздраженно кивнув, Миранда сделала шаг, но не сократила дистанцию по-настоящему, лишь наблюдала, как Андреа жадно пьет воду, пытаясь хоть как-то прийти в себя, и одновременно сверлит её взглядом. «Я не хочу, чтобы мы упускали возможности улучшить свою жизнь из-за природы нашей дружбы». Андреа чуть не подавилась. Не подавилась, но ей пришлось слегка откашляться в ладонь, пока Миранда продолжала свой монолог. — «Мы должны быть в состоянии поддерживать друг друга в течение… Ну, я полагаю, неразбериха, которая может возникнуть на свидании с…» Андреа перебила Миранду безразличным взглядом, её горло слегка саднило: «Ты хочешь встречаться с кем-то прямо сейчас?» Миранда моргнула и впервые за весь разговор растерялась. «Да... То есть... Ну, если так сказать, э-э... Разве мы не обе хотим? Хотим встречаться? Конечно, с другими, само собой...» Когда вопрос был задан напрямую, тот самый гремлин в её сознании, что закатывал истерику в центральном командном пункте, принялся заливать серверную комнату алкогольными коктейлями и устраивать вечеринку. Она «зависла». На секунду дольше — или так ей показалось. «Оливия становится довольно... "воодушевленной", когда злится», — вздохнула Миранда, поднеся руку к затылку, чтобы лениво его помассировать, в то время как другая барабанила ногтями по столешнице. — «Она, видимо, была убеждена, что наши чувства взаимны, а не односторонни, "не совсем безответны". Я знала, что она ошибается, твоя реакция на меня подтвердила это, и я с достоинством приняла такой исход. Я уже собиралась подписать документы о разводе, чтобы доказать свою верность, когда она в ярости унесла их... Ушла, сжимая их в кулаке». Андреа приподняла бровь и отставила бутылку с водой, закрутив крышку. «Мы поговорили по телефону вскоре после, всего через несколько дней... И она сказала, что "подержит" их у себя». «Я спрошу снова, в семитысячный раз... Почему?» — пробормотала Андреа, приподняв бровь и встав не совсем напротив, чуть в стороне от Миранды. Они развернулись, каждая облокотившись на свою столешницу, и смотрели друг на друга. Обстановка стала спокойнее, Андреа стала спокойнее, даже если ей очень, очень... Она подняла палец, не дав Миранде ничего сказать, умчалась, справила нужду в гостевом санузле, потому что утренний кофе, предложенный Мирандой, уже не давал ей покоя — теперь, когда она это осознала, — а затем вернулась. Она снова встала на прежнее место, всё ещё вытирая руки о джинсы, и принялась приводить в порядок свое «крысиное гнездо», от которого она сама ахнула, увидев в зеркале перед тем, как выйти и выключить свет. Миранда лишь слегка закатила глаза. «Это не было умышленно. Она уезжала. Мы решили использовать это как повод, чтобы все как следует обсудить за кофе по её возвращении». «Мы занимаемся этим больше двух лет, Миранда. Почти два с половиной года. Я знаю, мы говорим «три», но, черт...» Андреа была ошеломлена, но больше всего — измотана. Чуть выпрямившись, Миранда сдержанно продемонстрировала свою обиду. «Я могу немедленно вызвать к ней курьера, чтобы он доставил их сюда...» — попыталась исправиться Миранда, но Андреа отмахнулась, с неохотой оценивая её. «С чего ты взяла, что я хочу встречаться с кем-то?» — наконец выдохнула Андреа, прикладывая руку ко лбу, чтобы пальцы размяли надвигающуюся головную боль. «Я перебрала всё, чего у нас нет, и поняла, что дело должно быть в этом», — заявила Миранда с легкой отстраненностью, но также с неуверенностью; клинически. — «И то, как ты отреагировала за ужином, заставило меня подумать, что ты, возможно, сама себя убедила, что это можно потерять из-за всего остального... «Движение вперед» принимает разные формы. Для меня «движение вперед» — это значит любить тебя однажды, встретить снова, узнать снова и полюбить снова — ещё сильнее, чем прежде... С полным осознанием твоего убеждения, что я — не самое лучшее для тебя». Издалека они обе услышали, как звякнула входная дверь. Царапанье лап Берни, словно он изо всех сил пытался быстро подтащить свое большое и пушистое тело, сменилось быстрым цокотом по коридору. Андреа и Миранда стояли рядом, напротив друг друга, глядя так пристально, что это почти походило на игру в «курицу» — кто первым моргнет. Голоса девочек прозвучали радостным приветствием в ответ на тихое пыхтение и лай. Взгляд Миранды был прикован к Андреа. Она не скрывала ровным счетом ничего. Андреа была предоставлена полная свобода ворваться в каждый отсек, в каждую комнату, как бешеная воровка, сорвавшая куш, пока семья в двухнедельном отъезде. Девочки ввалились с сумками и прочими вещами; Кэролайн простонала, и этот звук был подчеркнут шлепком тяжелой сумки на кухонный стол. Миранда и Андреа синхронно отвлеклись. Они повернули головы, чтобы взглянуть на женщин, которые ненароком прервали очень тяжелый разговор — как дети имеют обыкновение делать в большинстве случаев. «Нам стало скучно слишком быстро, а у этой, — Кэссиди кивнула на сестру, роясь в продуктовой сумке в поисках батончиков, — одновременно работает столько приложений для знакомств, что хватит на поход на исповедь». «У нас нет исповеди, чувак. Мы иудеи», — фыркнула Кэролайн. «Есть…» «Да, есть…» Две шапки рыжих кудрей, собранных в разные версии небрежных пучков, повернулись к ним. Они смотрели на Андреа и Миранду, словно видели их впервые. Андреа почувствовала на своей щеке взгляд Миранды и тут же запустила словесную пулеметную очередь, размахивая рукой. «Это "видуй", понимаешь... Исповедь. Часть тшувы, Йом Киппур... У вас, ребята, определенно есть исповедь…» «Мы просто не практикующие иудеи, Боббси», — Миранда спасла Андреа от дальнейших затруднений. «Ага. Конечно. А вы что делали, пока мы пытались исследовать мир и увеличить счетчик тел?» — маленькая банка Pringles отскочила от груди Кэссиди на стол. Та зашипела, потерла ушибленное место, глядя на сестру с видом, больше напоминающим попытку сдержать смех, чем притворную боль. «Девочки...» — Миранда отчитала их почти без интонации, словно заранее зная, что её намеренно проигнорируют, но всё же оставаясь матерью. «Праздники», — ответила за них Андреа, отодвинувшись, чтобы взять со стола свою бутылку с водой, и направилась к раковине, чтобы наполнить её. «О, да? Какие планы?» — Предыдущий допрос Кэролайн и Кэссиди мгновенно утратил смысл, стоило зайти речи о том, о чем они уже спрашивали, но получили жесткий отпор по неизвестной причине. Когда Андреа обернулась, лёгкий изгиб брови Миранды излучал любопытство. Андреа сохраняла ту небрежную решительность, которая свойственна человеку, уже сделавшему выбор. Она выключила воду и сделала глоток, размышляя, прислонившись к стойке. У нее было две секунды. Она вытерла рот тыльной стороной ладони. «Мы поговорим с вашим отцом и выясним, сможете ли вы разлучиться с вашими сводными братьями и сестрами — которых вы, я знаю, так любите — на Рождество здесь, а затем мы вместе полетим назад в Нью-Йорк. Берни сможет погонять с его любимыми собачьими приятелями на ферме моих друзей, я уговорю Джен и Марка полететь с нами... Думаю, им понравится посмотреть на падение шара», — Андреа выпалила всё это девочкам, словно потратила немало времени на обдумывание, игнорируя реакцию Миранды, чтобы не выдать себя. — «В таунхаусе всем нам хватит места, чтобы перекантоваться на Новый год, мы можем скоординироваться с вами, вашим отцом и Вики, чтобы выяснить, что они захотят делать, дабы удовлетворить всю эту "идеальную смешанную семью", а потом... Займемся своими делами. Больше веселья. Меньше чопорности». Она показала девочкам большой палец вверх, словно спрашивая, подходит ли им такой план. Близняшки с минуту молча смотрели на них, потом пожали плечами, кивнули, бурно выражая согласие. «Ага. Годится», — ответила Кэролайн, оглядываясь, чтобы собрать телефон, куртку и рюкзак. «Нам подходит. Мы сейчас отнесём часть вещей наверх в свою комнату, приберём стол и сразу вернёмся... Мы взяли немного того изысканного сыра и фруктов, поможем с обедом». Кэссиди, тоже собрав свои вещи, последовала за Кэролайн по коридору и наверх. Ни Миранда, ни Андреа не видели их самодовольных ухмылок и беззвучного «кулачка» по дороге наверх. Андреа смотрела им вслед. И хотя прямых доказательств у неё не было... поведение близняшек всегда оставляло простор для домыслов. «Андреа?» Она отвела взгляд от входа в коридор и увидела Миранду, стоящую там без привычной защиты — лишь любопытство. Не вспыльчивой. Не осуждающей. Не бьющей на опережение. Не уничижительной, не уклоняющейся, а просто... стоящей. Стоящей. И спрашивающей — готовой слушать. Андреа медленно выдохнула и на мгновение замерла, молча глядя на Миранду; та наблюдала за ней с легким наклоном головы. Правда не была легкой. Как и жизнь. Сколько же рассудка это будет стоить — или стоит ли оно того — бежать от безопасности, а не к ней? Она не думала, что у неё осталось достаточно здравомыслия, чтобы снова повторять ту же ошибку. Андреа сглотнула, примирилась со всеми возможными исходами так быстро, как только смогла, и затем сказала то, что было на самом деле, а не расплывчатые полунамеки. «Я не психовала из-за того, что боялась это потерять или потому что думала, будто должна выбирать», — сказала она Миранде, так остро ощущая топот ног наверху, наполнявший её дом привычным хаосом. — «Я психовала, потому что не могу вернуться к тому, что было раньше. И я не знаю, чего хочу... Или я знаю, чего хочу, и да, я в ужасе. Потому что сейчас всё хорошо...» Миранда слушала, а Андреа несла околесицу; у неё не было времени подумать, её импульсы твердили ей делать все и сразу, но те из них, что были действительно полезны, подталкивали её в итоге сделать шаг к эксперименту с пространством. Их брак был наполнен сдержанностью и легкими прикосновениями. Гала-вечера, приемы, благотворительные мероприятия — всё это было на публике. Они вели публичную жизнь. Их дружба не была той, в которой допускались бы физические прикосновения или ласка, кроме целомудренного воздушного поцелуя в щёку при встрече и прощании, да редких одноруких объятий длиною в две секунды — настолько базовых, что проще было бы просто помахать рукой и сказать «привет». Любимое прикосновение Андреа было самым что ни на есть заурядным. Ничего особенного. Её ноги нашли свою метку, она встала на «икс» и положила свою руку поверх руки Миранды, лежавшей на углу столешницы, словно укрывая её. Она ощутила тепло, мягкость, косточки, разницу между той рукой, что помнила, и той, что была теперь, спустя время. Это была всё та же рука. И Миранда была всё той же женщиной. Она просто изменилась. Миранда не шелохнулась. Выглядело так, будто ей этого хотелось. Андреа просто провела подушечкой своего большого пальца по её костяшке, почувствовала прохладу стекла скромных золотых часов Миранды на кончике своего пальца и попыталась подобрать слова. Но нашла лишь бесконечное терпение. «Прежде чем вовлекать кого-либо ещё, я хочу сначала разобраться в этом. Так что... Да, нам есть что выяснить, и я думаю, это займет много времени. У тебя намечается горячее свидание или что-то в этом роде?» Легкая насмешка была встречена удивленной растерянностью, почти невольной улыбкой и покачиванием головы. «Нет. У меня нет... Что именно нам ну…» «Если ты и вправду планируешь изменить в браке после всего этого времени... Тогда ты не та девушка, за которую я тебя принимала». Монетка наконец упала. Глаза Миранды сузились, губы приоткрылись, но затем... тучи на её лице медленно рассеялись, и она просто застыла — неподвижная, ошеломленная, немая... Андреа похлопала по руке Миранды, видя, что её блестящий ум наконец догнал суть, и прошла мимо, чтобы начать готовить обед. Она уже слышала, как девочки выходят из своей комнаты. Андреа всегда восхищалась проницательностью Миранды. Она просто не подозревала, насколько проницательной была Миранда, раз сыграла в "долгую игру" таким образом… И заставила её сделать выбор, дав героине её истории тот финал, которого они обе заслуживали. Конец
