Стервятник: Курящий Герой

Почему люди не любят принимать помощь? Точнее, обычно встречается мне так, что разные негодяи, безсовестные только и делают, что пытаются вынурить из тебя хоть какую-то помощь, рублик выпрасить, кусок конфеты отжать, ответы просят скинуть, кружку помыть отправляют. При том давят на жалость, хотя их обычно не жалко. Я не про них. Я про тех людей, которые пашут, стараются, у которых жизнь несладка, и они борятся с ней, борятся, борятся. И их ведь жалко. Очень. И от этой жалости, хочется хоть как-то помочь, хоть чем-нибудь, даже таким пустяком, как сбегать, купить пакетик чипсов в автомате, который находится по коридору, не больше чем в метрах ста от аудитории, в которой у нас занятие. И нет же. Невзирая на больные колени, ночь без сна, изза работы, она встанет и сама пойдёт, и купит. Хотя я мог это сделать. Мне-то что, со здоровьем у меня проблем не много, разве что сердце иногда шалит, но это пустяк, да и я наоборот только рад выйти из аудитории, чтобы хоть немного проветрится от долгих преподовательских лекций. Которые я кстати очень плохо перевариваю в своей голове, как бы усердно не старался, а только зря устаю. Эх! Вот бы быть сильным в учёбе! А в столовой. Ну если не хватает рублей пятнадцати, то мне не сложно дать, всего-то каких-то бесполезных пятнадцать рублей! А с помощью них, ведь хватит на хрустящую булочку с сыром, что бы поесть в обед (а ведь часто завтрака до обеда не было). Ладно, зачастую у тех людей, которые не хотят принимать помощь есть травмы, неприятное прошлое, оставившее шрамы, которые не позволяют им этого. Либо боятся быть в должниках, хотя я не прошу возмещения, либо плохо доверяют, либо опыт их научил «если хочешь что-то сделать хорошо, то сделай это сам», и они эту фразу используют даже для чипсов и пятнадцати рублей, либо просто привыкли делать всё сами, и не могут отвыкнуть, когда вдруг появляюсь я. Но всё же! Как же люди сложны. Иногда даже надоедает до обиды, запутаность человеческой психики. -Может я понесу пакет? -Не нужно. До дома не долго осталось. Я сразу замолк, потому что знал, что настаивать не стоит с этим человеком. -Что будешь делать дома? Я аккуратно заглянул, нагнувшись, в вечноусталое малоэмоциональное лицо Рай. Она вообще довольно погасший человек, то есть мало когда она по-настоящему что-то чувствует, мало когда можно увидить её искренние эмоции. Её жизнь плохо касается, она как-бы плывёт, и не более. Как я понял, это типо защитной реакции организма. Если послушать Рай, в жизни она видела столько ужасов, что просто не выдержалась и сломалась. Хотя, несмотря на это, в дружбе она не отказывает, как то же мы сошлись. -Приготовлю ужин, доделаю дз по матеше, пострадаю фигнёй и спать лягу. Она пусто смотрела вперёд, не обращая внимание на мою любопытную голову. -А что на ужин? -Пасту отворю. С томатами и сыром, если остался. -Поделишься? -Конечно, куда я денусь. Я в ширь улыбнулся, и поскакал чутка вперёд. Свинцово-жёлтое ночное небо отражало фонари города, извиваясь дымкой-облаками. Тяжёлое. Окрывало тёмным куполом город, и наш дом, и меня. Большая многополосная улица гудела транспортом, на свободной скорости несущимся по домам надеюсь, потому что уже было семь вечера. В свободной короткорукавой рубашке я не мёрз - были первые числа апреля, и первые потепления, градусов так десять, может тринадцать. И это под вечер, когда всем известно, что солнце греть перестало, и асфальт, в первую очередь, да и всё окружение, просто отдаёт тепло накопленное за день. Хорошо! Скоро листья будут - я видел как почки разрастаются. Спугнул пару голубей, клевавших печенье у бардюра. Пернатые лихо вскочили, и недовольные перелетели дорогу, засевши на провода. -Это я третий день ведь, полноценно за твой счёт ем. Прокричал я, и поскакал обратно к Рай. -Ничего. -Что ничего? -Мне не трудно тебя кормить. Всё же лучше кормить, если ты, балбес, упадёшь в обморок от голода. Я честно не понимал, хочит ли она говорить, или просто сильно устала, из-за чего её голос был таким напрягающим. Но наверное, она бы сказала, что не хочет, если бы не хотела, или хотябы игнорила меня. Так что я продолжил: -Тоже верно. Эээх! Я размашисто потянулся. Она перевела взгляд на меня: -Тебе что-то нужно? -Неа! Легко пробросил я, сделал припрыжкой круг вокруг неё, и опять заглянул в лицо. -Просто хорошее настроение. Пояснил я. Хорошее. Хотелось поболтать, пошутить, но у Рай редко были проблески жизнерадостного наполненого силой человека, так что взаимностью она мне не отвечала. Это слегка припугивало меня, но я чётко верил в то, что я не сильно её раздражаю. -Гм. Она взяла пакет в другую руку, разминая ладонь. Я со скуки начал рассматривать её. К счастью она к этой моей черте привыкла. Очень низкая, под сто пятьдесят пять (А я-то сто семьдесят ростом!), худая, аккуратносложенная, всегда в одних и тех же чёрных штанах, в любой из своих трёх футболок-оверок, изза которых она казалась ещё меньше. Вообще у неё вся одежда монотонно чёрная, кроме двух из футболок, и эта чернота как-то подчёркивала её серьёзный, пусть и малость комичный из-за роста, вид. Короткая стрижка, выбритые виски и затылок, делали её очень похожей на пятнадцатилетнего парня (хотя я сам был похож на пятнадцатилетнего парня), и вызывали смущение продавцов в табачках, когда она уверенно доставала паспорт, и вдруг оказывалось, что ей двадцать один. Ещё на её бледном лице, красноватым только у щёк, и фиолетово-сером у глаз, было немало пирсинга. Уши, брови, губы. Она скромно мне признавала, что пирсинг ей самооценку повышает, мол, она так больше себе нравится. Я поверил, так как хотел верить, что хоть что-то её радует. А вот мне нравились её серые прозрачно-белые глаза, которые на солнце становились туманно-салатовыми. Но ей это удивительным не казалось. Ещё на левой руке, этот секрет знали только её близкие друзья, в список которых я почему-то входил, она не просто так носит чёрную повязку, при том часто мне напутствуя, что жалеет об этом не сильно, но при том крайне вдалбливает мне, что б я ни в коем случае не повторял за ней. Ещё однажды я видел у неё большой шрам на груди, но когда попытался спросить, она сразу заткнула меня, и к этой теме больше не возвращались. Она любит курить, любит собак, любит весну и красивых девушек. Любит ночью в одиночестве сидеть на детской площадке и смотреть на звёзды. Любит тишину и спокойствие, любит чтобы её кто-то обнял, но при том сама этого никогда не скажет. Любит помогать, любит делать добро. Ещё любит овсяное печенье с шоколадом, но об этом никому. Любит Бога. Любит птиц, особенно хищных. Любит меня и Тенлина. А я люблю её, как дорогого ценного человека, люблю такой, какая она есть, маленькая, уставшая, задумчивая. Пусть я и придурок, глупый как ребёнок (а мне восемнадцать в этом году исполнилось!), как называет она меня, но ведь она тоже любя называет. -Достань ключ, мой далеко. Попросила Рай, и я стал счастливее - выполнять её просьбы мне очень нравилось! Всё-таки она так много для меня делает, а я ей - ничего. Загремел карманами и выудил оттуда жиденькую связку ключей. Проскользнули в нашу комнату, Рай бросила пакет у холодильника, я на опережение зажёг свет, что бы ей не тянутся до высокого переключателя. Она не обратила на это внимание. Скинув ботинки, беспорядочно бросив у двери, она первым делом разбирала продукты по холодильнику. Я же подбежал к окну, одним прыжком уселся на подокойник, хитровато уставился на Рай, и наблюдал за ней, потирая руки, игрался с кольцом на пальце. Она было чёрное, широкое, с гравирофкой птицы. Окно пропускало прохладный ветерок, но я был не мерзлявым, и мне как-то всё равно было. Рай легла на край кровати, растянув на полу ноги, и с подокойника она казалась ещё меньше чем есть. Я затянулся в окно: оттодвинул комарью сетку, с грохотом, хотя я старался нежно, из-за чего Рай, вздрогнув, напряжённо посмотрела на меня, и я понял, что нужно быть аккуратнее, потом высунулся в окно по плечи, осмотрелся туда-сюда, высунулся по пояс, вцепившись руками в раму, и рассматривал улицу. Улицы же подобны живописным картинам! Их можно всегда рассматривать. Фонари-горбатики, высоченные деревья, площадка, на которой Рай часто сидит, курящие рабочие, делающие ремонт в квартире на третьем этаже, соседнего подъезда, где магнитный замок на двери сломался уже дня два назад, цветастая композиция упаковок, пакетиков, бутылочек помоешных баков, спрятавшиихся под навесом, торчащая изза нашего и дома напротив (они оба были г-образными, и создавали уютный внутренный двор) оживлённая трасса, часто гудевшая нервными скорыми, птицы в конце концов, то и дело прилетавшие. Интересно же! Я пялился на всё это, как будто видел впервые. -Не выпади. Настерегающе сказала Рай, наблюдая за мной. -Не выпаду. Я носом потянулся поближе к ветерку, который нёс в себе приятный запах цветение. -Слезь пожалуйста. Мне страшно за тебя. -Ладно-ладно, не переживай ты так. Я слез. Подокойник принудительно скрипнул, так он делал всегда, если слезать не достаточно нежно, но я как-то на парился. Вроде он казался крепким, что бы не сломаться. Рай явно проигнорировала мои слова про переживания. -Ты готовить? Спросил, потому, что она взяла продукты в одну руку, второй открывала дверь. -Угу. И она ушла. Щёлкнув ручкой двери, и только в корридоре, на повороте (он тоже был г-образным) скрипнул брусчатый пол, в том месте доски были выбиты, скривиты и даже отсуствовали, гвозди неряшливо поддарчивали, и пару-тройку брусов скрипели, собственно, видимо Рай задела один из этих брусов. Я остался наедене с комнатой. Комната средняя, с высоким поталком, с обычными обоями. Старый советский симметричный шкаф включал в себя и места для верхней одежды, и низенький комодик, над котором было пространство, как полка, и буфетные стеклянные полочки, с зеркалом на дальней стенке, и шкафчики побольше. Он был таким большим, что тянулся по всей левой стене, и вмещал в себя почти все наши пожитки, только мои гуашевые краски вальяжно валялись на столе, тиснившемся между холодильником и стеной, и кое-какой мелкий хлам случайно рассбросаный. А, ещё я иногда складировал вещи на подокойнике не временно, ну и оба наших стула были завалены одеждой. Но как будто бы одежду на стул вещать дело обычное. Большая трёхспальная постель занимала большую часть комнаты. Вообще её было для нас много, с учётом маленькости Рай мы бы свободно помещались и на двухместной, но выбора как-то не было. Какию комнату сняли, такую и сняли. Зато у нас был свой холодильник и очень даже новый. Да и сама комната не плохая. В вот общий корридор, кухня, туалет с ванной были зрелищем жутким, всё разваливалось, во время готовки краска с потолка могла сыпатся в посуду, что подбешивало Рай, окна при похолоданиях ныли, пропуская мороз, провода торчком следовали на стенах, свисали, а в туалете вообще была разломлена стена и видна между кирпичами была труба. На кухни и в ваной висели прям через всё помещения бельевые верёвки, и в ванной я их задевал головой, когда мылся. Повезло нам в том, что кроме нас в камуналке никто не жил, хотя там всего-то три комнаты было. Да и повезло в том, что колледж рядом. Я зажёг свечку. Она часто стояла на подокойнике и я часто её зажигал, просто так. Приоткрыл окно побольше. Потом полез под стол, но забыл за чем, и вылез оттуда. Направился к зеркалу-задней-стенке-шкафчика, посмотрелся. Ни мальчик, ни девочка, хех, красные взлохмаченые по-пацански стриженные волосы, тоже красная бровь, хотя её всё равно закрывал тёмно-изумрудный с оранжевыми и жёлтыми узорами платок, которым я повязывал отсуствующий глаз. Кстати второй, присуствующий глаз у меня тёмно-синего цвета. На свету - томно-изумрудный. Очень странное явление на деле. Вспомнил, что хотел поставить мобильник на подзарядку, и из-за этого полез под стол, но теперь уже под стол лезть не хотелось. Я ещё задержался у зеркала, разглядывая своё лицо. Веснушки на носу и на щеках, румянец, немного желтоватая кожа, отдающая лёгким загаром. Подзаросшее пятно-шрам от ожога на виске, которее не видно, если не убрать за ухо волосы. Загадочное пятно. Я даже предположить не мог, откуда оно у меня. Впрочем, так же как я и не помнил, почему у меня нет глаза. Всем всегда говорю, что в детстве баловался и случайно выколол его. Но ведь вряд ли оно так. Я потрогал засущенные нарциссы, которые просто так уже месяца два лежали на этой самой полке-крыше комодовой части нашего огромного шкафа. Кстати эта полка-крыша была завалена мелким хламом, рисунками Рай, свои я хранил на верхней полке буфетной части шкафа, нашими книгами, они честно перемешались ещё в начале, и потом покупались уже нами как общие, ещё посуше нарциссов пол-лимона, какие-то таблетки, мои таблетки, которые я не мог не употреблять, ещё старые пачки от сигарет, две гелевые чёрные ручки, тетрадь на кольцах Рай, единственная тетрадь, которой она пользовалась. Нарциссы тихо зашурщали. Я пошёл потушил свечку. Рядом лежало бардовое яблоко с зелёно-жёлтым пятном у палочки. Его я повертел как юлу, пока она не свалилось с широких простор подокойника, и не закотилось под постель, выкатившись с другой стороны. Ладно, Рай сама заметит, и поднимет, когда придёт. Я взял со второй полки буфетной части картонную папку бумаги для акварели, вынул один лист, правда второй сам зачем-то выпал, юрким движением я хватанул его, пока он не упал, но промахнулся, и он залетел под кровать, видимо вслед за яблоком. Но его я удосужился поднять. Пока поднимал, оказался рядом с яблоком и решил поднять и его. Прикрепил лист на планшет, и карандашом начал бездумно что-то набрасывать. Круг, другой, стёр, заново, ещё какая-то линия, потом подумал, и начал набрасывать птицу. Получаться начал клёст, такой красный, взьерошенный, но я его стёр. Он был похож на меня, а зачем мне я, если я уже есть у меня? Тогда нарисую стервятника. Стервятником иногда звали Рай, и если я нарисую стервятника, то значит я нарисую Рай. А Рай я люблю. Накидал горбатое тело, здоровые когтястые лапы, лысую морду. Грозный взгляд. И могущественный. Я честно не понимаю, почему Рай - стервятник, она такая маленькая, а он такой большой, но она сама так решила, при том не думая, и я с Тенлином не возражали. Всё-таки она главная у нас. Пусть я начал рисовать от балды, но процесс втянул меня, и я уже усердно вырисовывал перья. Зачем оно всё? Эх… И ведь всё равно вырисовывал. В какой-то момент подустал, и тогда свёл на нет заднее крылу, оставив только его силует в лёгкой штриховке, и будто оно уходило в туман неба, где летел стервятник, где выискивал добычу. -Есть иди. Я вздрогнул. Рай стояла рядом со мной. Откуда-то. -Ой, ты всё, я сейчас, это… -Хочешь, дорисуй, я не гоню. Просто всё остынет, и будет не очень. А так как я впринципе готовкой не блещу, то лучше не дотягивать. Рай пошла к двери. -Не, не, не, я пойду, не зря же ты готовила. Я мигом отложил планшет, резко вскочив, раздвинув руки, как бы «вот он я», но при том вьехал костяшкой запястья в стену. Мельком прошлась боль, я потёр ушиб. Она посмотрела на меня, приподняв одну бровь. -Ну-ну. Скачи дурачок. Ну я и поскакал собственно. Через узенький короткий корридор прямиком на кухню, откудо выяло пшенной кашей и петрушкой. За окном - темно, и жиденькая лампочка на связке грязных проводов жёлто-оранжевым тускло освещала кухню, и от такого света глаза понемногу болели. На столе, на его клеёнчетой застарившейся скатерти в неяркий цветочек, помимо декоративного чайника, полотенца под гжель, фарфоровым блюдцем с вытянутыми драконами и сухими лимоном - предметов, которые как были на столе ещё при самом въезде, так и не трогались, стояли две небольшие чёрные миски, доверху заполненные стрепнёй Рай, которую я обычно находил очень вкусной, и не понимал, почему она отзывается о ней отрицательно. Скрипнул деревяный небольшой стул - я сел на него, эхом отозваося стул напротив. Честно, странные, не стандартные стулья, но на удивление удобные. На спинке моего - клетчатое полотенце. Садясь, я задел его локтём, оно соспалзло со спинки сначало на сиденье, потом на пол, кутырнувшись и скомкавшись. Услышал вздох. Ускоренно залез и поднял его, повесил как было и неряшливо улыбнулся. Вздох повторился. «Дурачок» - я прочитал в этом вздохе. Рай взяла из деревянного стакана вилку, быстро отрыв её в неразборчивой помеси всевозможных столовых преборов, и половника в их числе. Я повторил за ней. -А что хоть в составе? Я ткнул вилкой в кашу, отделив кусок. -Это пшено с яйцом и нищебродским количевством говядины. А, и с остатками моцареллы. И специй чутка. Рай напряжённо смотрела в тарелку, скорее всего думала о чём-то своём. Я мешать бы ей не хотел, но поболтать тянуло: -Как ты думаешь, что с Тенли сегодня будет? -Ты про..? -Про то, что сегодня родительское собрание. -А…Ничего хорошего. Завтра вряд ли на сцен движ пойдёт. Рай поморщилась, но продолжала вникать в разговор только наполовину. -Думаешь побьют? -Конечно. У Тенлина тройка по матеше. На родительском это всплывет, и будет достаточно, что бы быть «весомой» причиной для новой ссоры. Я и сам это понимал. Но я хотел поговорить, и не знал как. А Рай видимо говорить не шибко то хотела. Зачем я тогда её отвлёк? Непонятно. -У него старые раны с побоя не зажили. И тут новые будут… Я как-то решил свести разговор на нет и загляделся в окно. Стало уныло. Мысли о Тенлине немного напрягли меня - мне было малость жалко малого, но я чувствовал себя перед ситуацией беспомощным. -Если это не решится как-то в ближащее время, то вскоре начну действовать я. И мне будет всё равно на нытьё Тенлина по поводу того, что это родители, они родили его, они такого не заслуживают. Рай слегка оживилась, оторвав взгляд с тарелки на меня. Наверное, мысли о Тенлине её тоже напрягали. А в отличие от меня, человека-невидимки, она была кем-то в этом мире. Она умела яро бороться, и добиваться, даже через сотни провалов. -И что ты делать собираешься? -Есть несколько идей. Как-нибудь, я вытяну Тенлина из этого дерьма. Был бы он чуть смелее, то это было бы легче. Точнее, менее травмированным. Зачем она это говорила я не знал, может быть тоде пыталась поговорить, может быть поставила точку, на нашем разговоре, дав вполне себе известный мне ответ, никак не дополнив его. А значит, намекала на то, что нового ничего не расскаже. Впрочем как предпологалось, она замолчала, после моего «угу». Постель была косо разделена воображаемыми границами и мне доставалась большая часть, потому что я и спал словно хорёк, поджав руки к груди, как лапки, так ещё и ёрзал ночами, а вот Рай спала скромно, немного сжавшись и только иногда, если кошмары марают, немного дёргалась. Увернулся в плед, состраивая себе гнездо, другой использовал как подушку (потому что их у нас нет). И в этой тёплой норе я вытянулся, скрутился, раскинул ноги как попало, кровать прискрипнула, и, кажется, я сдёрнул с угла простынь. Вытирая голову полотенцем, вошла в комнату Рай. Кинула полотенце в угол подокойника, прямо через всю комнату. За её обычным спокойствием проблескивали тоненькие искорки злости. Я насторожился, высвободив до середины торс, из своего гнезда и наблюдал за изминившейся пластикой Рай. Она сняла брюки, кинула их на стул, отвернувшись ко мне спиной, расстегнула лиф, сменила его на свободную ночную футболку. Потом убрала со стола мусор, оставленный от готовки - пустую упаковку яиц, несколько сжёных спичек и ещё какие-то обёрточки. Да, может лицо у неё было такое же как обычно, но пластика выдавала злость. Рай терпелива и закрыта на эмоции в общем - кричать зозря не будет, пока терпение не кончиться, и из-за этого я аккуратно спросил: -Что-то случилось? -Ничего критичного. Она упёрлась руками в подокойник, заставляя себя смотреть на улицу. Я услышал, как она пыталась нормализировать дыхание. Через всего секунды пять, она прокрутилась ко мне лицом, совершенно спокойной: -В соседнюю комнату заселится человек. До меня сначало не дошло. Потом дошло. В этом плохого я мало видел. А раз Рай вышла в злость, то для неё это было подобно трагедии, но я не понимал почему. Подумаешь, человек жить будет, камуналка всё же, а для Рай такие условия жизни не в новинку - она раньше вообще в монастырском жилище жила, деля комнату с восемью другими. -Тебе хозяин сказал? -Угу. Выключив свет, Рай легла на самый край кровати, спустив с неё одну ногу, и ко мне спиной. Она обычно так делала, словно готова была в любой момент вскочить и сбежать. -А какого возраста? Я предположил, что ей не понравились чем-то характеристики будущего соседа, если ей о нём рассказали подробнее. -двадцать лет. Девушка. -А что паришься тогда? Не пятидесяти летний мужик, и ладно. Может отношения наконец-таки найдёшь. Я почуствовал импульс в матрасе - это Рай вздрогнула. -Обойдусь и без такого счастья. Её голос немного дрожал, в нём возрасло напряженние и сдержанная агрессия. Я явно ляпнул лишнего. Хотя Рай иногда говорила, что хочет отношений, рассказывала о своих неудачных опытах (удачных у неё не было), часто иронизировала. Я тихо проговорил: -Прости пожалуйста… Её дрожащий голос грузом обвалился на меня, прибил к земле грудью, и дышать было тяжело. Насколько сильной не была Рай, она всё равно очень травмированый человек, и больше всего я испугался, что задел её за больное. Это самое страшное в общение с Рай. Если задеть ничего плохого не случится, потому что она просто будет терпеть и не подавать виду, но ей будет больно внутри. А боль я не имею права ей причинять. -Ничего, ты не виноват, это пустяки. Голос её был опять обычным. Вина, вина, вина… почему чувство вины такое противное? Почему я так сильно боюсь обидеть Рай? -Добрых снов, Рай. -Взаимно. Будто бы я поверил её словам. Её словам про то, что я не виноват. Я ведь виноват, мне надо было быть более внимательным, эмпатичеым к ней. А я иаковым не являюсь. А должен. Ради Рай… Я постепенно заснул…