свет моих очей

Пальцы неустанно гладят его между влажных складок, подбородок зафиксирован ладонью прямо, чтобы Муичиро не отворачивался от зеркала. Он смущается своего отражения сейчас: распластанный и уязвимый, предоставленный чужим глазам, как экспонат в музее, без единого элемента одежды, — только полная нагота. Он стонет, держась за запястья брата, стонет и рассыпается в его руках, как лепестки с обсохшего цветка. — Любуюсь тобой, — Юичиро говорит у самого его уха, внимательно вглядываясь в глаза брата в отражении зеркала. — Мы ведь одинаково выглядим.. — он тяжело выдыхает, ненарочно следя за пальцами в зеркале, ненарочно замечая, как они раздвигают его, подставляя выгодно, позволяя как следует заметить светлую каплю смазки, стекающую из пульсирующего входа. — Это не лишает нас индивидуальности, — как мурлыканье, он прихимается носом к его щеке, даря тёплый поцелуй, — Здесь ты особеннее любого человека, в том числе меня. Ох, это всё неправильно. Он продолжает принимать сладкую ласку под возгласы о том, как неверны и неэтичны подобные отношения между братьями. Думает, как это плохо, когда средний палец гладит его у самого входа, когда мягко вдавливается в влажную тесноту, норовя проникнуть внутрь. Его сладкая пытка не заканчивается: он скулит, когда фаланга, наконец, оказывается внутри, ласкающе обводя нежный вход изнутри. Он не успевает за последующей мыслью: Юичиро одёргивает его, цыкнув с явным укором. — Не жмурься, — строго замечает брат, вдавливая палец глубже в тесный вход. Муичиро пытается. Он думает, быть может, допускается к примеру смотреть вместо себя там, между ног, в глаза родному брату? Но каждая попытка, каждый миг, когда он сталкивается с ним взглядом, лишь усложняет это испытание. Долго смотреть в пронзающие глаза Юичиро невозможно: так горяч и остр его брат, что устоять всё тяжелей. — Ты знаешь, вот так ты у меня совсем как на ладони, — он продолжает, не останавливается, целует, как сокровище, как дар, оставленный ему созданиями свыше, — Как на кончиках пальцев. Тебе мало? — Н-нет, — он уклоняется, краснея от собственного вранья. На этот раз каким-то образом заслуживает снисхождение: безымянный палец проникает в него вторым, лаская нежные, мягкие и влажные стенки изнутри. Он будто под прицелом. — Брат, не расстраивай меня, — он слегка дёргает его за подбородок, заставляя обратить внимание на собственное лицо вновь, — Скажешь правду — получишь больше. Заслуженная похвала, конечно, манит. Он ещё недостаточно возбуждён, чтобы позабыть о гордых принципах и растаять полностью? — Я-- да, я, просто-- — Ты? Просто? Не мямли. — Я просто близко, прошу.. Одобрительное мычание звучит раньше, чем он успевает закончить предложение. Пальцы ласкают его нежнее, слаще даже, жажда увидеть, как строгий и замкнутый на людях брат теряет свою последнюю крупицу самообладания, последнюю крупицу гордости. Как даёт телу волю, как даёт сердцу — жара. Как он чувствует каждую клеточку кожи его пальцев, как сжимается, как-- — Мм-а-ах.. — раскалённая душа наконец сдаётся. Он сжимается, содрогнувшись в окутывающем тепле, сходя с вершины своего приятного освобождения. Он весь уже давно его... — Умничка, — сладко слышится возле самого уха, и совсем с ним рядышком его целуют. Муичиро самая настоящая ему любовь, душа и сердце, свет его очей, и всё его, — и радость, и печаль, и горечь, и мечта.