Creep

Джекс спит беспокойно, ворочается, будто ищет выход из собственных снов. Кадры сменяют друг друга, сливаясь с обрывками воспоминаний. Лица размыты, как будто никогда не принадлежали живым, но в каждом силуэте скользит тихое ощущение — подсознание не подбрасывает ничего просто так.

***

— Урод, — металлический звон оружейного затвора разрывает тишину и заглушает истошный внутренний крик. Незнакомый безликий мужчина, называющий себя отцом, сжимает руки ребёнка так, что кажется, кости могут треснуть. В тусклом свете лампы, мигающей от старой проводки, тени пляшут по стенам плохо обставленной комнаты. Крик вычеркнут. Бесполезно. Пощёчина прикладом — странно сладкая, как сочащаяся из разбитой губы кровь. Бывает и хуже. Безымянный ребёнок оседает на землю, без сознания. Отец с отвращением морщится. Слабый.

***

— Закурить не найдётся? — самый высокий из компании, на вид давно уже не в старшей школе, приобнимает за плечи худощавого безликого подростка и вмиг впечатывает его в стену. Кости трещат, словно смятая бумажная фигурка. С последним вздохом тусклый свет уличного фонаря вырывает из темноты уродливые силуэты, горы мусора и граффити на стенах. Переулок у круглосуточного магазина — их любимое место убийств. Убогий.

***

— Почему ты просто не умер, — связки передавливает металл, не давая возможности закричать, а неприглядно постаревшая женщина покидает потрескавшиеся от старости стены больничной палаты. Безликий молодой парень умирает. К сожалению — только в своих мечтах. На самом деле — остаётся наедине с волками: сломанными рёбрами, жизнью и тысячными счетами. Бесполезный.

***

Джекс дышит хрипло, судорожно и жадно тянет в себя воздух, последние его крохи-объедки, но тот не поддаётся, запинается об альвеолы. Он заходит в уборную, стараясь уединиться. Но тишина и пустота лишь усиливают страх, который копился внутри. Обессиленные запястья он до хруста вжимает в покрытую белой керамикой раковину. С уст Джекса срывается короткая беззвучная ругань. Кричать не получается — пытался, но голос, всё дальше запутываясь в связках, затухает, проваливаясь в гортань. Кран умывальника вывернут до упора, на максимум. В спину дышит, во все зубы улыбаясь, осознание: так же разворочены его раны. Никто не потрудился достать ему хотя бы спирта, куда уж просить об анестезии. И он гниёт. Каждой порой, каждой мыслью, каждым желанием. Закономерно трещит по швам оболочка, разваливается, что есть сил упирается в холодный гранит и плавно соскальзывает вниз, растворяясь в знакомой, родной пустоте. Его не спасут. Никогда не спасали. Апофеоз бесславной участи в собственной сегрегации, которую он имел смелость избрать сам. Последнее, что восковой лепкой застывает перед глазами, — плохо выкрашенные фанерные двери уборной. И его лицо — дурацкое и уродливое. То, что он бы срезал и сжёг, только чтобы больше не видеть это выражение. Ещё живое. Жалкое. Паника накрывает окончательно — дыхание сбивается, мир сжимается, и тело Джекса, не выдержав, теряет сознание. Последнее, что застывает в памяти, ледяной сквозняк, пробирающий до дрожи, и легкий скрип входной двери, впускающий нежданного свидетеля падения империи.

***

Зрачки Джекса судорожно мечутся в темноте. Потолок незнакомой комнаты, атласный балдахин, алый, почти кровавый, нависает. Пугающее зрелище — транзит в пасть дикого животного, и он про себя усмехается: ну и вкусы. Тело лёгкое, словно не замечает следов персонального побоища, былой боли, протухшего страха. Он поднимает перед собой руки, впервые лёгкие, воздушные. Болезненные железные кандалы не сжимают сухожилия. Он вглядывается между пальцами и замечает, как в почти кромешной темноте на зеркальной поверхности сверкает блик. Он поднимается, и удивление сжимает грудь: тело кажется чужим, лёгким, почти прозрачным. В зеркале напротив мелькает знакомый силуэт — неподвижный, спящий, словно замороженный навечно. На груди его астральной оболочки проступают странные темные пятна, из которых мерцают неоновые глаза, будто следят за всем вокруг. Сердце бешено колотится, дыхание спотыкается. Внезапный электрический импульс пронзает от плечей до основания позвоночника, разъедая кислотными всплесками точку под ребрами. Лежит неподвижно. Не он — тело, его оболочка. Наспех накрытая атласным двухцветным одеялом, отдающим полевыми цветами и приятной прохладой. Джекс смотрит в зеркало, сквозь себя, и пересекает n-ную по счёту стену. В груди невыносимо ноет, словно под диафрагму заливают расплавленное железо. Стоит приблизиться — он увидит то, чего боится больше всего, — глаза каждого, кого предал. Он лучше всех знает, чьи взгляды будут преследовать его вечность. Шансы стирают. Это не может оказаться сном — они ему не снятся. Значит, проснуться больше нельзя. Животный, отчаянный ужас накрывает с опозданием. Лёгкие горят от каждого вздоха, а грудь сдавливает прессом. Прощание? Джекс не справляется. С жутким хрустом открываясь, дверь почти слетает с петель. Приглушённые световые блики отражаются на фарфорово-белых зубах. — Пора идти, — Кейн шумно, словно добегает сороковой километр марафона, выдыхает, застывая в проходе. Он пришёл не просто так: Джекс спит уже несколько дней, и Кейн чувствует признаки того, что его тело может рассеяться — тогда физическое уничтожение неизбежно. Окаменевшее сердце Джекса окончательно замирает — он наивно надеялся, что будет легче. Интересно одно: Риббит чувствовал то же самое? Джекс застывает. Полностью. Как крошечная бабочка в колодке: тело неподвижно, дыхание почти исчезает, руки и ноги скованы невидимыми нитями. Он не двигается, не вмешивается, только следит за происходящим. Сознание будто отступает, растворяясь в тени самого себя. — Анабиоз, — пустоту разрезает уставший, осипший голос. — Не посмеешь. Подпирая спиной шкаф, словно без неё тот не удержится, на полу сидит Помни. Выстраивает башни из игрушечных кубиков. Хватает один, кожей неприятно врезаясь в углы, с усилием, целясь Кейну в грудь, бросает. Долетает едва до ног. — Он спит. Уходи. Спортсмен в ней, не родившись, умирает. Она поднимается, с усилием опираясь на свои колени вместо костыля, руками и телом заслоняет лежащего в постели Джекса. — Хочешь — убивай обоих. Веко дрожит. Блефует. Кейн устало смотрит на единичный пикет, бросает украдкой взгляд на грудь Джекса и выдыхает. — Когда появится первая язва, — он поправляет ворот посаженного по фигуре пиджака, — тогда забираю. Этот мир уже начал его отторгать. Помни дышит тяжело, дожидается, когда закроется дверь, и обессиленно падает перед выходом. Кашель болезненный, глухой, губы искусаны, хаотичным рисунком разбросаны самонанесённые царапины. Джекс тянет руку и осекается. Не дотягивается. Она — по другую сторону границы, он — за стеклом. Бабочка на выставке. Больше не человек — эфемерная материя. Помни дрожит. Силится обнять свои хрупкие плечи, переживая встречу с неизбежным, в очередной раз оказываясь меньше всего мира, крупица. Беспомощная — и немая. Джекс стоит сзади и смотрит в спину. Его сжимает в точку, вбивая в глотку металлический оружейный ствол. Она не замечает? Глаза начинают бегать, рвота вперемешку с паникой душит, всё крепче сжимая жизненно важное. Джекс ловит на себе липкий, острый взгляд. Взгляды. На несколько секунд зависает, осматривается и неизбежно срывается. Неуклюже хватается руками за её плечи, но проваливается сквозь. Плющём по её спине сплетаются раны, из-под чернильных повозней которых вглядываются в его душу десятки глаз. У Джекса нет права судить, но сердце у Помни сродни средневековому неуправляемому дракону — огромное, безумное и адски горячее. Опасное. Он ставит всё на то, что оно их обоих в итоге и пожрёт. Джекс пытается дотянуться до её лица, обесточенного, уткнувшегося в пустоту. Тянет с трепетом ладони. Если коснётся — начнёт молиться, но не касается. Бесполезно. Гримасы, слёзы, брань — всё выпадает из него в пространство, в открытый космос, и там растворяется. Нити, которые держали их рядом, обрываются. Он сам их оборвал. Как вышло так, что она взяла удар на себя? Ругает. Себя — за глупость и беспечность, её — за то же самое. Если бы он мог разлиться на пол слезами и бесследно высохнуть в солнечном свете. Чтобы провели очередную панихиду, оплакали — и забыли. Она не отпускает. Цепляется в проигранную игру, спасает зомби во время апокалипсиса и сама умирает. Джекс сдаёт оружие. Он не хочет отвечать за это. Покачиваясь из стороны в сторону, Помни осторожно подползает к кровати и, на мгновение переведя дух, рывком поднимаясь, усаживается рядом. Холодная. Внезапно Джекс прозревает — он её чувствует. Чувствует, как та накрывает его ладонь своей и, свесившись к кровати, утыкается лицом в сложенные руки. Как сидит рядом, облокотившись на постель. Какая это по счёту ночь? Очнётся — на лбу будет огромное красное пятно, синяк. Джекс усмехается, чтоб не плакать. Волнительно. Вот их последняя нить. Мост между ними. Его физическое тело поведению астрального удивлялось бы. Не каждый будет так безразлично выплясывать чечётку на своём горле, но Джекса разрывает от мыслей. Он судорожно трёт руки, касаясь её в ответ. Оседает. Лишь поморщилась. Касается пола, стен, зеркала — чего угодно, что даже в теории остужает. Не чувствует. Он смиряется. Наполовину. Меньшую. Театр абсурда — его вечная боль, спрятанная так глубоко, чтоб не заметили, но которую так кровь из носу нужно показать. Не в его правилах, но он пытается. Как безумный бросается на предметы, чтоб достать хоть один из них, пытается найти что-нибудь, что могло бы его поджечь — может, тогда она сможет найти его в вечной пустоте? Не справляется. Маска азарта спадает и с громким хрустом распадается. Он обходит её со спины и смотрит, как распространяется пошесть. Не успевает? Согнувшись в половину, прижимается к её спине, накрывая собой, и чувствует, как жжётся в груди. Неоновые глаза, десятки, сотни, напрямую смотрят ему в сердце. Голоса и шёпот становятся всё громче — как вдруг вмиг всё застывает, и они растворяются. Помни вздрагивает. Джекс буквально своим телом чувствует, как ему передаётся импульс. Почему-то ему становится теплее, и, наверное, галлюцинация, но кажется, что уголки рта у Помни ползут вверх. — Пришёл-таки. Внезапно она отстраняется. Оглядывается по сторонам, будто что-то забыла, и поворачивается, смотря ровно ему в глаза. — Готова поспорить, что ты сейчас улыбаешься. — Она едва слышно чертыхается. — Так только ты умеешь. Смеяться перед лицом смерти. Джекс вдруг понимает, что над ним нависает полная тишина. Комната Помни, разноцветная коробка, в ней больше не гудят голоса. Он отстраняется и застывает, сам себе не веря. В груди больше не жжёт. Чернильные кляксы сползают по лопаткам Помни и, падая на пол, растворяются. Боец выдержал смертельный бой. В кромешной темноте тишину разрезает едва уловимый напев. Он узнаёт его с полуслова — Creep. Джекс заглядывает под кровать и поднимает с пола громоздкие накладные наушники. Чёрные, как смоль. — Так вот какие у тебя вкусы. Между ними срастается ещё одна нить. Вторая. Из тысячи, что он оборвал. Джексу хотелось, наивно и жадно, чтоб она кожей чувствовала, когда он не рядом. Хотелось перекроить себе оболочку, чтобы мир признал - он существует. Его достаточно, чтобы существовать. Джекс натягивает на голову гарнитуру и садится рядом на кровать, невесомо касаясь ладонью её щеки. Едва ли он сможет спокойно смотреть ей в глаза. Но обещает себе — трус — попробует. — Смотри, не порасти паутиной в своём вечном ожидании. Он делает паузу, почти шепчет, будто еще звук и его новоприобретенный мир развалится.

Пора просыпаться, Помни. Я возвращаюсь.

Стены былого замка рушатся, и Джекс скрещивает пальцы на удачу, совершая очередной прыжок веры. — Я не принадлежу этому месту — но теперь принадлежу тебе.