Его

Даже на небесах не найдется ярости подобной любви, что превратилась в ненависть. Уильям Конгрив Жар, исходивший от груди Шейна Кейса, был ошеломляющим. Этот человек был как печь. Лукас с трудом сглотнул. Из-за движения его адамово яблоко плотнее прижалось к пальцам Шейна, которые незаметно сомкнулись еще крепче. Легкий массаж пульсирующих костяшек пальцев, плоская и сжимающая ладонь. Мозоли. – Я задал тебе вопрос, парень, – сказал Шейн. Мягко, но не нежно. – Да, сэр. – Шепот вырвался у него автоматически. Будь у него больше воздуха, ответ был бы гораздо быстрее, гораздо резче и больше походил бы на «да, сэр!» для старого морпеха. Но пальцы надзирателя сжались сильнее, лишая его воздуха, потому что, по правде говоря, Шейн не хотел ответа. Ибо не было вопроса. Потому что, по правде говоря, Лукасу снился сон. Тот же самый старый сон. Настолько старый, что казался воспоминанием. Никаких вопросов. Только наказание. – Когда я спрашиваю, – сказал Шейн мягко, но не нежно, – ты отвечаешь. Понял меня? Сон о пугающей темноте вернул Лукаса в его подростковые годы, в темный переулок, угрожающий дождем, с огромным грузовиком Шейна за спиной. С разницей в росте, которую он всегда подсознательно будет ощущать, даже став взрослым мужчиной. В позднюю осень или раннюю весну в сельской местности среднего Запада, в какую-то задрипанную глушь. Он почувствовал запах бензина. Он почувствовал запах крови и понял, что кровь была на одежде обоих и что это была не их кровь. Он произнес одними губами: – Понял, – но вышел лишь слабый свист. Обручальное кольцо Шейна врезалось ему в шею. Эта деталь всегда преследовала его, когда он бодрствовал. Деталь была такой яркой, такой физически ощутимой, что заставляла задуматься. Он обязан был задуматься. Произошло ли это на самом деле. Место. Чувство. Едва ли он мог вообразить ее в кошмарном сне будучи испуганным, стремящимся угодить образом уязвимого ребенка, подвергающимся физическому насилию, дабы понять эмоциональную боль. Ту, о которой он не думал словами, ту, что он активно не анализировал, но ту, что он интуитивно знал и запихивал глубоко под поверхность определенного намеренного неведения. И все же ощущения этого кольца. Ощущения всего. Беспросветное черное небо, дождь, бензин, кровь, мокрая обувь, грязная одежда, грузовик позади него. Лицо надзирателя, дыхание Шейна на его коже, жар, исходящий от печки, угрожающе близко. Шейн презрительно провел шершавым большим пальцем по губам Лукаса. А затем толкнул его. Прижал его к стене. Удар удушающей ладони отбросил Лукаса к грузовику, спина выгнулась дугой, он приподнялся на цыпочки и задыхался, выдыхая: – Извините, босс. Извините, сэр. Вздох был восторженным. Неистовым. Его пальцы, холодные как лед, вцепились в пальцы Шейна так, как не осмеливались до этого момента. И даже сейчас они не пытались разжать его хватку. Даже сейчас они только цеплялись. Он вцепился в карающие железные тиски – руки Шейна, губы приоткрылись, он задыхался, нехватка кислорода отдавалась черным пульсом в его голове. Момент блаженства был близок. Жар от Шейна Кейса был еще ближе. Столь же близкий в гневе, сколько отстраненный в похвалах. Лукас больше осознавал тело Шейна, нежели свое собственное. Его собственное тело было простым призраком холода, оцепенения. Маленькое и ничего не значащее. Человек, которого Лукас знал как «надзирателя», человек, который был «сэром» и «боссом» и никогда не звал его по имени, отличался широкой грудью, крупным мускулистым торсом с несколькими резкими выступами, свидетельствующими о тяжелой жизни – тазовая кость, тазобедренный сустав, ключица – завернутыми в поношенную клетчатую одежду, джинсы и военный излишек. От Шейна пахло гаражом, сварочным оборудованием, паяльниками, самодельными пулями и оборудованием, за которым он ухаживал лично, смазкой, потом, легким привкусом едкого и горелого, бурбоном, виски, Хосе, Джеком и иногда самокрутками. Личность Лукаса разлетелась на атомы по сравнению с великой сущностью человека, который овладел им. – Извините, сэр. – Он тяжело дышал, звуки прерывисто вырывались между судорожными вдохами, темнота застилала его глаза, подобно поднимающейся воде. – Я больше не буду так делать, мне жаль... Момент настал. Мечта осуществилась. Вот и пик, солнечный свет, отражающийся от потрескавшихся очертаний горного хребта, и Лукас, придавленный, словно насекомое, задыхающееся в банке для коллекционирования, вглядывающийся в исчезающий пейзаж из пророчества. Он не запомнит эту часть сна. Он не будет помнить вершины гор. Он будет помнить только Шейна. В то время как его разум ослеп в лучах восходящего солнца, а память зияла над головой бездной размером с небо, рот надзирателя нашел его. Губы Шейна углубили поцелуй с мужской уверенностью в намерениях – мягко, но не нежно – и, как и в каждом сне этого небытия, Лукас не знал, хотел ли он этого, не знал, что это значило, но поцелуй вскипел в его теле. Ощущения колючей щетины вонзились ему прямо в пах. У него заныло в самых глубоких, интимных уголках живота, жаждущих единения. Он застонал. Жара была одурманивающей, ошеломляющей, подобно ожогу, когда ты приходишь измученный после снегопада и позволяешь себе раствориться в тепле, до боли в обожженных холодом конечностях. Лукас был расплавленным. Отзывчивым. Как всегда, мечта оборвалась, когда одна из рук Шейна скользнула между его бедер, ощущая ответный толчок твердого тела сквозь выцветшие джинсы Лукаса, скольжение языка по приоткрытым губам, скользкое, приятное ощущение, твердое посасывание взрослого рта, растущая и хитрая уверенность. Сущность Лукаса раскололась, и каждый осколок отзывался своим собственным уникальным сознанием. Он видел обожженные вершины. Он дрожал во власти пророчества, наблюдая, как солнечный свет ужасающе скользит по гладким черным склонам, осознавая зияние ужасного. Он задыхался в объятиях своего похитителя, с его языком у себя во рту, с его запахом в своих легких, в холодной темноте ложных и далеких воспоминаний. И он спал на двуспальной кровати в дешевом мотеле, уткнувшись лицом в подушку, а его брат громко храпел в трех футах от него. И тут глаза Лукаса Руссо открылись. Его глаза открылись, и он сел, рефлекторно поворачиваясь, свесив ноги с кровати, и уставился через узкий проход пустой комнаты на приоткрытую дверь. Сверчки и лягушки хором пели в летней темноте. В одном окне время от времени вспыхивала лампочка от насекомых. Их комната находилась на первом этаже, рядом с автостоянкой, и мустанг был припаркован так, что его не было видно. И, конечно, они заперли дверь. С ума сошел? Конечно, блядь, они ее заперли. Лукас уставился на дверь, на полоску тротуара, видневшуюся сквозь нее. Не могло быть такого, чтобы они не услышали, как кто-то открыл дверь. Ни за что на свете. Он мог крепко спать – особенно когда брат уютно устроился у него за спиной – но Ник в последние дни был как сжатая пружина, его ночи и так были полны кошмаров. Ник бы проснулся. Но Лукас не оглянулся через плечо, не оглянулся на брата. Он не мог отвести глаз от двери. В нем чувствовался сильный страх – тот холодный, детский страх, что приковывает тебя к месту. Ощущение, будто ты попал в фильм ужасов, будто нагнетающая музыка уже предупредила тебя, что здесь, в этот момент, произойдет самое страшное. Что-то было за этой дверью. Внезапно он почувствовал ледяную уверенность. Что-то открывало дверь, пока братья спали. Лукас услышал это, проснулся и обернулся. В конце концов, он был настороже. И тот, кто открывал дверь, услышал его и замер. И теперь просто стоял там, по другую сторону двери, всего в нескольких футах от него, его очертания, размер и форма были скрыты дешевыми стенами мотеля из фанеры и утеплителя. Полусонный разум Лукаса Руссо наконец восстановил цепочку событий. Он не спал. Его пальцы чесались сдвинуть простыни и вытащить охотничий нож из-под подушки. Его разум перебирал варианты – от вампира до обычного человека, который умудрился выбрать наихудшую комнату для ограбления. Рациональность, функциональность, отточенные инстинкты и мышечная память Лукаса Руссо были здесь. Они были готовы. И все же... Какая-то часть его сущности все еще оставалась во сне. Потому что... Лукас с трудом сглотнул. Вместо того чтобы потянуться за ножом, его рука медленно поднялась к горлу. Боль. Ощущение ушиба, надругательства. Сбоку на шее была свежая ссадина, словно внутрь вдавилось что-то острое. Царапина. Его губы приоткрылись, и, не осознавая, что делает, он хрипло позвал: – Босс? Тишина. Лукас моргнул, чтобы избавиться от дезориентации. Больше всего его взбудоражило собственное абсурдное бормотание, и теперь он действительно потянулся за ножом. Теперь он действовал в соответствии с тренировками. Он встал и пересек комнату в полной тишине, избегая окон. Следя за своей тенью. Он был бесшумен. Он был незаметен. Он стоял у двери и прислушивался. Если бы незваный гость был человеком – или чем-то более приземленным, чем-то более материальным, – он бы услышал дыхание, почувствовал бы, как ночной воздух давит на физическое присутствие. Если бы гость оказался демоном, он бы почувствовал запах серы. Если бы это был дух, он бы почувствовал странный озноб, колебания температуры, увидел бы, как зашипела или закоротилась защита от насекомых. Он абсолютно ничего не почувствовал. Наконец он сильно толкнул дверь, распахнув ее ладонью, и отступил назад, стоя наготове. Ничего. Дверь послушно распахнулась и осталась открытой, он уставился на пустую парковку. На другой стороне парковки было пустое поле, населенное рогатыми лягушками, взывающими к действию в невидимых канавах, заросших высокой травой. Свет фонаря, падающий на парковочные места, не доходил дальше края высокой травы. Очередное клише из фильма ужасов, сцена из «Детей кукурузы» в реальной жизни. Но разве не из таких моментов состояла вся его гребаная жизнь? Но одно дело смотреть фильм, а другое – жить этим моментом. Тихим моментом. В ту безлюдную ночь, когда поблизости был припаркован только мустанг, в грязном мотеле больше не было ни единой души, а Млечный Путь над головой был ясен как день, поскольку они находились в сельской глуши, Лукас чувствовал себя таким же изолированным, как человек на Марсе. Он забыл о брате, дремлющем у него за спиной, забыл о девушке, жующей жвачку на стойке регистрации. Он был один. Он чувствовал себя голым в одной футболке и джинсах, даже не надев обувь, медленно ступая по асфальту, чтобы как следует осмотреть окрестности. Совершенно одинокий и все же... Все еще ощущалось чье-то присутствие. Что бы ни отперло дверь, приоткрыло ее на дюйм – и, боже, может быть, даже украдкой заглянуло внутрь – оно было там, в траве. Наблюдало за ним. Он уставился на слегка колеблемые ветерком стебли, пытаясь найти проход, через который что-то могло недавно пройти, с пронзительным ощущением, что за ним наблюдают. И своего рода... уговаривают. Присутствие не ускользнуло от него, только отступило. Не испугалось, но, возможно, ожидало, что он последует за ним. – Лукас? Сонный голос Ника вывел его из оцепенения. Почувствовав очередное покалывание в позвоночнике, Лукас заставил себя повернуться спиной к высокой траве и вернуться в комнату, со щелчком закрыв дверь. Ник сел, свет, проникающий сквозь единственное окно, очерчивал его силуэт лишь наполовину. Видимая половина его тела была с растрепанными ото сна волосами и выражением смутного, сонного замешательства. Выше, чем он имел право быть, превратившись в настоящего зверя в двадцать три года и на целый дюйм превосходя своего старшего брата, он все еще напоминал дезориентированного подростка. – Что случилось? – спросил он. Его вопрос был уже более настороженным, нежели его первоначальный оклик. – Лукас? – Он быстро просыпался, готовый встретить потенциальную опасность. Лукас быстро остановил его. – Ничего, – сказал он. – Возвращайся в постель, Ники. Ник все еще медлил, поворачивая голову в инстинктивном поиске. Но он расслаблялся. Успокаивался. Он доверял тону брата, и его клонило ко сну. – Хорошо, – пробормотал Ник тоном «если ты так говоришь», в котором даже в такой неосознанный момент слышалась инстинктивная братская насмешка. Вопреки самому себе, Лукас почувствовал, как по его губам скользнуло подобие улыбки, и фамильярность их разговора придала ему свежести. Приоткрытая дверь уже казалась исчезающим кошмаром. Именно по этой причине он не сказал Нику, хотя, твою мать, при иных обстоятельствах в соответствии с их обычным планом действий это наверняка расценивалось бы как причина для тревоги. Он наблюдал, как Ник повернулся и плюхнулся обратно на кровать, по-армейски подполз к подушке и уткнулся в нее лицом. Меньше, чем через минуту храп возобновился. Лукас был благодарен. Благодарен за то, что в кои-то веки Ник нормально выспится, и благодарен за одиночество, которое снова сомкнулось вокруг него. Он не мог так легко вернуться ко сну. Инстинкт все еще зудел, он подошел и некоторое время смотрел в окно. Ничего не изменилось: высокая трава по-прежнему зловеще колыхалась, словно ширма, скрывающая тигра, но вся тревога покинула его, напряжение иссякло, так что он только скучающе смотрел на пустую парковку. Зуд. Его тело хотело поохотиться на что-нибудь. Он понапрасну взбодрил свою кровь, и адреналин сопротивлялся изгнанию. В конце концов он отошел от окна и направился в ванную, имея смутный план постоять под горячей водой, пока давление снова не притупит его усталость. Одна из лампочек перегорела. Другая излучала испорченный, болезненный свет, какой-то резкий и тусклый одновременно, отбрасывая колдовские тени по тесной и грязной комнате. На сиденье унитаза была трещина, и вода из крана лилась неравномерно, забрызгивая рубашку, когда ее включали слишком быстро. Обстановка была дерьмовой даже по их стандартам. Лукас повернул покрытую минеральной коркой ручку душа в положение «горячая» и скрестил пальцы, надеясь, что в какой-то момент вода действительно станет горячей. Ожидая, он снял рубашку, затем снял цепочку и положил ее на раковину, и именно в этот момент случайно поймал свое отражение в грязном зеркале. Он застыл. Он медленно наклонился, подняв руку к шее, потирая поцарапанное место, боль в котором он почувствовал, когда проснулся, и низкое жужжание в его голове стало громче, словно помехи в телевизоре. Там был порез, мазок поврежденной кожи сбоку, но это было еще не все. Все его горло было в синяках от удушья. Еще не слишком темных, но скоро они однозначно потемнеют. Он был знаком с этим бледно-сливовым цветом, знал, что в течение следующих двадцати четырех часов синяки потемнеют до цвета баклажана и будут выглядеть некрасиво большую часть недели, прежде чем начнут уступать место желтизне и слабой зелени. Он с трудом сглотнул. От этого ощущения горло запульсировало, легкий приступ боли, похожий на тот, что возникает при начинающейся простуде. Он надавил на шею, и боль снова запульсировала, предупреждая. Сон, который на самом деле никогда не покидал его сознания – только задерживался в его темных закоулках, ожидая следующего уязвимого момента, – снова просочился в его сознание. Холодная, сырая ночь, черный переулок, черное небо, черный грузовик надзирателя, черное пальто и силуэт Шейна, лунный свет, придающий его изможденному лицу более суровый монохромный оттенок, рука, сжимающая горло Лукаса, запах бензина, смесь алкоголя и крови и... огонь тела Шейна в пульсирующей, невыносимой близости, прижимающий его к двери грузовика. Рот Шейна. Поцелуи с тяжелым дыханием, приоткрытый рот, его язык – горячее, скользкое откровение. Так отвратительно хорошо. Омерзительное, опьяняющее чувство отвращения Лукаса заглушила внезапно вспыхнувшая боль в груди, в паху, стучащая, как барабан. Шейн грубо ощупывает его промежность. Ищет, находит твердый и пульсирующий бугорок и так же грубо находит молнию на брюках Лукаса, расстегивает их с почти неистовым нетерпением. Просовывает руку за резинку его боксеров. Теперь Шейн сжимал не горло Лукаса, а его подбородок, удерживая челюсть своего мальчика устойчивой к силе этих полных губ, грызущих поцелуев и прикосновений к нему. Сжимая, оттягивая, его пальцы двигались осторожно, но абсолютно уверенно. И теперь Лукас, тяжело дыша, склонился над раковиной, судорожно сжимая руками свои боксеры. Он прислонился к стойке, не в силах разглядеть свое отражение, зеркало запотело от горячей воды, и он едва мог разглядеть даже пар. Его глаза расфокусировались так сильно, что он почти ослеп. Он не мог видеть ничего, кроме воспоминания, которое таковым не являлось и не было воспоминанием, все его «я» кричало, что это не так, но тем не менее хорошо знакомое ощущение поползло вверх и вниз по его телу толчками блаженства. Его пальцы ног скрючились в мокрых ботинках, пальцы рук вцепились в куртку Шейна. Его приподняли. Он оторвался от земли, удерживаемый бедрами надзирателя, дрожащим переплетением ног вокруг них. Жгучая щетина на горле. Начался дождь. Когда они закончили, Лукас промок насквозь и икал от шока, а когда они забирались обратно в грузовик, в голове у него был один долгий, горячий гул. Ширинка его брюк все еще была расстегнута, когда он сидел на пассажирском сиденье, дрожащий и расслабленный. Шейн включил обогрев на полную мощность, раздался низкий рев. – Прости, – сказал он. – За что? – спросил Лукас. Это был честный, но довольно глупый вопрос, у него в голове все перепуталось. То, что он имел в виду, было ошеломляющей просьбой разъяснить: за какую конкретно, блядь, ужасную вещь босс извинялся? За дрочку? За мокрую одежду? Похищение его детства, два растоптанных десятилетия, которые отделяли Лукаса от шанса на нормальную жизнь? Шейн неправильно понял и бросил на него странный взгляд, в котором было презрение, замешательство и привязанность, – все в одном ужасном взмахе ресниц. А затем он покачал головой. Он уставился в ветровое стекло – это воспоминание о нем было нетронутым и, несомненно, имело место – и на мгновение все существо надзирателя застыло в странном выражении. Весь он. Жесткая, обсидиановая ярость, зубы тигра, кулаки, черная бабочка1, град, яд, ураган, ненависть. Злобная, раздирающая, грызущая ненависть, черно-красная, его собственные глаза в зеркале заднего вида. Ненависть без выхода. А Лукас не хотел, чтобы жар вырывался из вентиляционных отверстий машины. Он хотел ощутить жар монстра, всего ужасного, необъяснимого «я» Шейна Кейса сверху. – Извини за дождь, – сказал Шейн. Его голос был холодным, сдавленным. Равнодушным. Мокрая одежда. Лукас кончил в душе, где льющаяся вода скрывала постыдное прерывистое дыхание, ужасные шепчущие вздохи «Шейн, Шейн», которые превратили его оргазм в молот. Колени подгибались. Имя на его губах было лучше, чем палец у него в заднице, лучше, чем рот незнакомца. Форма имени. Священная. Нечестивая. Та, что он не осмеливался произнести за пределами тайных, украденных мгновений. Имя, которое вырвалось у него изо рта, гласные и согласные, отдающие ужасом. Имя, что принесло кошмар... и глубокий, сотрясающий экстаз. В первозданный момент кульминации, в чистоте горного воздуха, прямо перед тем, как возненавидеть себя, он увидел это. В первый раз, в тысячный забытый. Вершина горы. Чужеродный пейзаж простирался перед ним. Там не было деревьев, и, более того, он был сожжен, но не дотла, а до блеска черного стекла или обсидиана. Это была мертвая земля, но та, что воет от ветра, визжит от смеха. Звук ужасного знания. Лукас сидел, дрожа, в ванне, пытаясь медленно выровнять свое прерывистое дыхание. Все закончилось. Он потер ноющие виски, закрыл глаза, опасаясь приступа мигрени, и решил, что этой ночью он очень, очень сильно напьется.