Его

Вечерня закончилась – несколько тихих аккордов должны были сопутствовать размышлениям перед проповедью. Вместо этого с отбытием священников из западной галереи вырвался шквал ужасающих звуков, словно их уже ничего не сдерживало. ...теперь все же [я] понимал: в лабиринте звуков, исторгаемых органом, идет охота. Опускаясь и поднимаясь, педали преследовали жертву, клавиши гудели и улюлюкали. Бедный дьявол! Кем бы он ни был, ему, похоже, не скрыться. Роберт Чемберс. Король в желтом. Перевод с английского К. В. Воронцовой – Эй, это ты разбудил меня прошлой ночью? Пульс Лукаса подскочил. Он не отрывал взгляда от своего бейгла, старательно изображая, что ему все равно. – Хм? Ник настаивал. – Прошлой ночью. Сначала я подумал, что мне приснилось. Ты был у двери? Лукас поднял глаза. Они сидели друг напротив друга за маленьким столиком в захламленном внутреннем дворике маленького кафе. Небо было хмурым, время от времени угрожая дождем, который все так и не начинался. Зонтик, прикрепленный к столу, зловеще раскачивался на ветру. Было рано, но даже так они выбрали неподходящее время. Им посчастливилось попасть в место, которое было популярным среди туристов в разгар сезона «придурки убегают в горы». Крошечный городок был забит до отказа, и кафе было настолько переполнено, что им приходилось следить за словами. Словно плели какой-то заговор. Вашу мать, Лукас хотел хоть раз нормально позавтракать. Ник, который за время учебы в Массачусетском технологическом институте насытился латте, смузи на завтрак и круассанами, глаз не поднял, но, как всегда в последнюю минуту, продолжал делать какие-то заметки по их последней зацепке, рука с забытым черным кофе повисла в воздухе. На лице Лукаса не отразилось беспокойства, только легкое недоумение. Он пытался разобраться в своих воспоминаниях. Ник не был отражением Лукаса. У братьев были одинаковые серые глаза и еще предостаточно общих физических черт, чтобы можно было указать на них пальцем и сказать: «Да вы небось братья!» – но Ник был выше и в свои двадцать три выглядел длинноногим, словно все еще растущий ребенок. Образ ему подходил. Ни с одним из них не «нянчились» ни в каком смысле этого слова, но Лукаса тренировали усерднее. Ему приходилось пахать до изнеможения. Нику было предоставлено немного больше свободы для роста, да и в детстве, когда его старший брат научился готовить, питание у него было куда лучше. Было не так много голодных дней. Внешность Ника давала больше подсказок о том, как выглядел их отец. Ник был смуглее, чем Лукас, и с немного лисьим лицом, намекающим на хитрость. Конечно же, он этим пользовался. Улыбка с прищуренными глазами, ямочки на щеках, воплощение блаженной нежности, от которой у других людей захватывало дух. «Славный малыш», – говорили они, даже когда он был на несколько дюймов выше своего брата, который был более крупного телосложения. В такие моменты Лукас не мог удержаться, чтобы не закатить глаза. «Дураки везде найдутся» – было практически девизом Ника. Все были без ума от этого ребенка. Да, включая его брата. Лукас сделал паузу на секунду дольше, чем следовало. Ник заметил задержку и поднял глаза, затем брови. – Лукас? – О, эм, да, – очнулся Лукас, расставляя слова в правильном порядке. – Я просто, э-э, я ходил взять кое-что из машины и случайно разбудил тебя. – О. – Ник сразу согласился. В конце концов, у Лукаса не было причин лгать. Вспомнив о своем кофе, он сделал глоток, и на его лице отразилось выражение редкого удовольствия. Лукаса это немного задело. Что, обычный кофе с заправки для тебя недостаточно хорош? Лукас подавил осуждение, прекрасно понимая, что оно основано лишь на пульсирующем чувстве вины, что не оставляло его в покое. И которое он не хотел признавать. Лукас натянул на голову мешок с воспоминаниями о прошлой ночи и застегнул его на молнию. Задыхайся, сука. – Итак, куда едем дальше? – спросил он, потягивая свой кофе. На вкус это правда было похоже на кофе. Очень даже ничего. – Если, конечно, ты не хочешь взять несколько выходных, посмотреть склоны. Мимолетная улыбка Ника. Идея о каких-либо «выходных» уже сама по себе была шуткой, со склонами или без. – Есть несколько потенциальных зацепок, – сказал Ник. Закончив со своими заметками, он откинулся назад и полюбовался видом. Город был расположен у подножия гор, видно было немного, но атмосфера уже менялась. Воздух был прохладнее. Менее влажный, более промозглый. В отличие от равнин здесь повсюду были туманы. И снова на лице Ника появилось довольное выражение. Ему нравились Скалистые горы. Лукасу – нет. Они выехали с летних равнин всего несколько часов назад. Внезапность гор встревожила его, то, как они вырывались из перекати-поля, походило на нижнюю челюсть какого-то животного с клыками к небу. Стоило только пересечь границу, как все по эту сторону Колорадо становилось внезапным: от горных вершин, растущих совершенно перпендикулярно полям для скота, до целого калейдоскопа вывесок аптек. В каждом городе, через который они проезжали, было около восьми таких проклятых штук, все с яркими неоновыми вывесками и остроумными названиями. Большие надежды. Пятьдесят оттенков зеленого. Лучшие шишки. Лукас, который никогда не покупал травку у кого-то, кто не был барыгой с потухшими глазами за заправкой, нашел все это очень подозрительным. Смахивало на мошенничество. Его подсознание насмехалось над идеей легальной травки, представив образ того, как он швыряет пакетик травки на прилавок и включается сирена, копы выскакивают из туалета с пистолетами на изготовку, крича: «Ложись. На пол. Идиот купился на это! Стреляй в него!» Да, он лучше присунет Джерри за заправкой. – Потенциальные зацепки? – эхом отозвался он. – Зацени, – сказал Ник. Он вытащил свой телефон, открыл что-то и развернул к Лукасу. Какая-то страница в фейсбуке. Христос. – Нет, правда, – настаивал Ник, видя, что Лукас продолжает насмехаться. – Я почти час просматривал ее в дороге. – Культы Колорадо, – прочитал Лукас вслух, пренебрежительно листая фотографии любительских пентаграмм, вырезанных на стволах деревьев, валунов, нагроможденных друг на друга «зловещими образованиями». – Ник, это какая-то хрень в духе «Новой эры». Он остановил прокрутку, повернул телефон и показал карикатуру на двух серых инопланетян, делящих косячок. Он поднял брови. Ник нетерпеливо выхватил телефон у него из рук. – Сначала я тоже так подумал, – сказал он. – Большинство постов посвящены истерии с ритуальным насилием, фантазиям о серийных убийцах, что-то вроде обычной криминальной хроники, понимаешь? Но когда я немного покопался, то угадай, что? Пропавшие люди. Целая куча, некоторые из них дети, причем все они пропали всего за последние несколько месяцев. Здесь, в этих горах, может что-то быть, Лукас. Это может быть... – Да, горный лев, например, – сказал Лукас, обрывая Ника, прежде чем тот успел сделать выводы. – Или тупоголовые туристы, пятящиеся к краю обрыва, в попытке сделать снимок. – Почему тебе так не терпится все опровергнуть? – спросил Ник, который теперь был по-настоящему раздражен. Лукас перешел черту их обычного подшучивания, перешагнул шутливое пренебрежение и начал тянуть резину, – и ради чего? А Лукас не мог точно сформулировать, почему он был так осторожен в отношении вершин, верно? В конце концов, эти причины были заперты в глубине его сознания, словно пластиковый пакет, застегнутый на молнию. Он не мог объяснить, поэтому резко отступил. – Без причины, – сказал он. Он повернул голову, посмотрел на поднимающийся склон слева от них и машинально отхлебнул кофе. К черту, у него пропал аппетит. Вот тебе и нормальный завтрак. Он накинул салфетку на недоеденный бейгл – как покрывало на лицо мертвеца – и отодвинулся от стола. – Ладно. Давай проверим твою зацепку, – сказал он, придав своему голосу неприкрытую браваду. Ошеломленный резкой переменой, Ник мгновение смотрел на него, затем покачал головой, закатив глаза к небу, словно говоря: «Обязательно всегда превращать это в армрестлинг, да, Лукас?» – и начал собрать свои вещи. Когда Ник закончил и повернулся, поспешно пригибаясь, чтобы сделать последний глоток кофе, его взгляд снова упал на брата, и он нахмурился. – Что? – спросил Лукас. Нетерпеливо, стоя на месте. Давай выдвигаться, чувак. У нас полно дел. – Чувак, твоя шея, – сказал Ник. Лукаса пронзил невидимый холод. Ему повезло, что его инстинктами были не борьба или бегство, а замирание. Выражение его лица ничего не выражало. Он решил притвориться. – О чем ты, что с ней? – Твоя шея, Лукас. Посмотри на нее. Изобразив умеренно раздраженную, озадаченную реакцию, Лукас вышел из маленького дворика, сделал несколько шагов к припаркованной машине, где демонстративно наклонился и прищурился на свое отражение. Ник следовал за ним по пятам, и они в унисон забрались в машину, двери захлопнулись с громким хлопком. – Видишь? – спросил Ник. – Да, Ник, трудновато не заметить, – сказал Лукас, продолжая изображать беспечность. На водительском сиденье он почувствовал себя спокойнее... и холоднее. Воспоминание и непрошеная мысль появились в уголках его глаз. Он отодвинулся. И посмотрел на себя в зеркало заднего вида. Он устроил для Ника целое шоу, опустив воротник – поднятый от холода – и поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, щурясь, как будто осматриваясь. Но даже выполняя все эти движения, он смотрел не на свою шею, а в собственные глаза. – Должно быть, аллергия на новый крем для бритья, – сказал он как ни в чем не бывало. – Чувак, ты серьезно? – Да, я серьезно, Ник. – Он изобразил раздражение из-за очевидной тревоги Ника, ошеломленного выражения его лица. Чужая точка зрения, ужас и смятение другого человека были как раз тем, в чем Лукас не нуждался. Ему это было не нужно. – Помнишь, когда ты купил то новое средство для умывания, твое лицо стало розовым примерно на неделю, разве у тебя не было аллергии? Унизительные воспоминания всегда были хорошим ходом, чтобы отвязаться от Ники. Это сработало и на этот раз. Ник слегка покраснел и заметно успокоился. Но не отступил. На его лице все еще было написано беспокойство, и когда он посмотрел на Лукаса, то коснулся своей шеи, словно сочувствие вторило его боли. Лукас отвел взгляд. Он притворился, что сосредоточен на выезде с парковки, но чувствовал, как глаза ползут по нему, и молил Бога, чтобы его брат пялился на что-нибудь еще. – Это не больно? – спросил Ник. Последняя попытка братской заботы. – Нет, Ник, – сказал Лукас. – Это не больно. *** Еще одна гребаная аптека рядом с библиотекой. В полутора минутах езды от границы, в тени Скалистых гор Джерико выглядел почти вымершим, но, несмотря на ветхие старые дома и пустынные улицы, в нем было целых три аптеки. Ник зашел в библиотеку, чтобы воспользоваться вайфаем – интернет то включался, то выключался по мере удаления от уровня моря – и понаблюдать за местными жителями, с которыми он сталкивался: – Эй, ты слышал о тех пропавших детях? А что-нибудь о странных знаках в дикой местности? Кто-нибудь поет в лесу? Все как обычно. Лукас задержался снаружи. Внутри все чесалось, внутри было слишком тесно. Он стоял, засунув руки в карманы, прислонившись к машине, и смотрел на пелену тумана, закрывавшую вид на горы. Воздух был разреженным. На вкус он был как вода со льдом. У него закладывало уши на дорогах, которые петляли, петляли, петляли бесконечными изгибами и кругами, постепенно забираясь все выше. Каким бы крутым водителем он ни был, Лукас все равно обнаружил, что на нескольких поворотах у него побелели костяшки пальцев. Он привык к бесконечным просторам сельской Америки, где можно было видеть на многие мили в любом направлении. Здесь его обзор резко сузился. Он чувствовал себя так, словно на него надели шоры2. Хотя он тихо ругал себя за то, что «водит машину, как гребаная бабуля», он не мог избавиться от ощущения, что в любую минуту может свернуть за угол и врезаться прямо в упавший валун. Он сглотнул. Боль в горле и ощущение приближающейся простуды изменили свою форму. Боль больше не была похожа на сжатый кулак... Теперь она ощущалась по-другому. Ощущение, будто челюсть растянута, рот полон, язык отягощен горячим толстым незваным гостем. Пальцы в его волосах. Тяжелое дыхание над головой. Шейн хватается за его голову не для того, чтобы трахнуть, а в непроизвольном, судорожном восторге. Кончики пальцев, которые массировали, которые сжимали, которые водили Лукаса по голове. Глотание. Неспособность сглотнуть. Лукас прислонился к мустангу, задаваясь вопросом, как – если – возможно так живо сохранить воспоминание о чем-то, чего никогда не было. Что ж, вероятно, он уже знал ответ на этот вопрос. – На хуй все, – пробормотал он себе под нос. Он оторвался от машины и зашел в аптеку. И боже, как же там было хреново. Лукас позволил двери закрыться за ним и на мгновение застыл, потрясенный тем, насколько нетронутым было это место. Здесь продавали травку? Серьезно? Никаких психоделических плакатов на стенах, никаких баннеров с Бобом Марли. Дверь открылась в крошечную комнату, окрашенную в точности как кабинет дантиста, где за стеклянной перегородкой сидел долговязый парень лет двадцати с небольшим, смотревший футбольный матч на телефоне. Из динамика его телефона потрескивала музыка. В поле зрения не было никакой травы, только бронированная дверь и запасной выход. Аптека была похожа на гребаный вестибюль банка. По крайней мере, по мнению Лукаса, «кассир» соответствовал всем требованиям. У парня было неуклюжее, растянутое телосложение, несколько прыщей и плохие местные татуировки на костяшках пальцев. Лукас знал такой тип людей. Он заключал сделки с десятками точно таких же ребят, как этот, в те времена, когда Ники еще усердно пробивал себе дорогу в учебе, а Лукас продолжал работу. Он мог поставлять выпивку по своим поддельным удостоверениям личности, а подростки всегда могли достать оксикодон и парацетамол из аптечки своих родителей. Что было жизненно важно, когда тебе не оказывали медицинскую помощь, а «папа» не хотел объяснять медсестре скорой помощи, почему у тебя куча синяков и старых шрамов, чтобы избежать подозрительных взглядов. Прыщавый парень выглядел подходящим для «травки», но в окошке кассира в банке выглядел бы так, будто заблудился по дороге на смену в Макдоналдсе. Прыщавый не поднял глаз. Лукас вошел неосознанно, крадущимися шагами, придерживая за собой дверь, чтобы она бесшумно закрылась, – старая привычка со времен взломов. Прыщавый его не услышал. Лукас прочистил горло, но его снова не услышали из-за футбольного матча. Наконец, чувствуя себя полным придурком, Лукас позвонил в колокольчик на стойке. Прыщавый приостановил игру и поднял глаза. В отсутствие металлического рева толпы Лукас понял, что в этом месте тоже играет музыка, как в кабинете дантиста. Из динамика в углу потолка доносился негромкий звук какой-то ерунды из «топ-40». Христос. Лукас изобразил свою самую непринужденную улыбку, типа «расскажи мне все, что ты знаешь». – Привет, чувак, – сказал он и для пущей убедительности добавил в свой голос немного беззаботности. Прыщавый не отреагировал. Только смотрел в ответ, его лицо было каким-то невыразительным – за глазами почти ничего не было. Лукас почувствовал, что его энергия немного поубавилась, и автоматически отреагировал на это чувство более откровенным подшучиванием. – У тебя есть товар? – спросил он и изобразил, что расстегивает куртку, как торговец в плаще, демонстрирующий свой товар. Кривляние тоже не помогло. Снова пустые взгляды. Лукасу пришло в голову, что он здесь не к месту. Он знал, как достать «товар» на улицах. Он знал ритмы, жаргон, демонстрацию небрежной, растрепанной уверенности, которая придавала доверию словам: «Я явно не полицейский. Ты меня вообще видел?» В криминальном бурлеске было что-то дружеское, кивок и рукопожатие между уголовниками. Он ни хрена не знал о том, что такое быть клиентом. Вспышка знакомого чувства захлестнула его, еще одна волна воспоминаний поднялась по лодыжкам. Здесь были правила, которым нужно было следовать. Правила, которые он никогда не изучал. Он часто натыкался на подобные пробелы, на те места в жизни, где среднестатистический Джо ориентировался бы с легкостью, а он – аутсайдер, чудак, хороший маленький солдатик, ас с отмычками и снайперской винтовкой – оставался один на один с мячом. Было время кое-чему научиться, а он был человеком, которому медленно приближалось тридцать и который так и не научился ездить на велосипеде. Воспоминанием была церковь. Он впервые в жизни присутствовал на службе. Обычная хрень с плащом и кинжалом, сбор информации с Шейном, за исключением того, что Лукас был там не для того, чтобы помочь. Нет, он был просто конфеткой. Шейн выглядел более правдоподобно с «сыном» рядом с ним, а Лукас, ну, он был милым ребенком. Боже, он помнил бесконечные щипки за щеку. Похороны, где Шейн играл скорбящего друга семьи, а здесь был его милый, грустный сын. Лучше прими серьезный вид, Лукас. Подозрительные школы, где Шейн изображал приверженца религии, решили, что его ребенок получит католическое образование, а Лукас стоял рядом, выпрямив спину, с самым католическим выражением лица, на какое был только способен. Дружеская болтовня с копом и, эй, Лукас хочет стать копом, когда вырастет, не так ли, Лукас? Не могли бы вы рассказать ему немного о деле, показать, как ведется работа? Конечно, без проблем, мистер Элиас3. У вас очень милый ребенок. О, я знаю. Шейн смеется, взъерошивая его волосы. Такой красивый и благородный. Церковь. Гимны. Маленькие бумажные программки. Когда ему передали чашу для сбора пожертвований, Лукас, уже слегка ослепленный всей церемонией, взял ее и уставился на нее. Всего лишь вспышка. Замешательство на полсекунды. Но этого было достаточно. Он взглянул на Шейна в поисках указаний, и надзиратель оглянулся в ответ, выражение его лица – чисто выбритого для посещения церкви, устрашающе голого и незащищенного, – выражало нетерпение, граничащее с презрением. Выхватив тарелку из рук Лукаса, он бросил туда потрепанную пятерку и передал ее дальше. И Лукас стоял там с сердцем, застрявшим в горле, искалеченный взглядом этого человека, чувствуя себя так, будто Шейн ударил его в грудь всей тяжестью своей руки. Озадаченный. Была ли это его вина, что он не знал? Остаток службы Лукас просидел в оцепенении, в горле у него стоял ком, а необъяснимые слезы угрожали защипать глаза. Разочарование Шейна могло сильно ранить, и Лукас был особенно уязвим в то воскресенье – в теплом свете, проникающем через витражное окно, в «хорошей» одежде, которая ему больше не подходила, потому что у них так редко возникала необходимость выглядеть презентабельно, – потому что на скамьях прямо впереди была счастливая семья. Мама и папа, двое детей, скучающих, но хорошо себя ведущих, стоят между ними, а на руках у папы крепко спит младенец. Папа держал младенца гимн за гимном. Лукас до сих пор помнил их – купающихся в том радужном, отфильтрованном церковью солнечном свете, того папу, выглядевшего так, словно он мог счастливо качать своего ребенка целую вечность, как будто отцовство наделило его исключительной, неповторимой сверхспособностью неутомимых рук. Лукас видел, как такой же солнечный свет падал на его собственные руки, на руки Шейна – жесткие, мозолистые, достаточно большие, чтобы обхватить горло мальчика, – лежащие на скамье перед ним... но тепло никогда их не достигало. Солнечный свет упал на огромный нависающий айсберг его хранителя и отразился, и Лукас стоял – маленький, незначительный, медленно созревающий для насилия, – холодный, как смерть, в своей монументальной тени. – Ваше удостоверение? Лукас словно упал с горы. Его желудок скрутило, и он прочистил горло. Он моргнул, возвращая слово к существованию. – Что? Прыщавый указал на большую табличку на стене, которая гласила: «ВНИМАНИЕ! ВСЕ ПОСЕТИТЕЛИ ДОЛЖНЫ ИМЕТЬ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОЕ УДОСТОВЕРЕНИЕ ЛИЧНОСТИ С ФОТОГРАФИЕЙ. КАННАБИС ЯВЛЯЕТСЯ ВЕЩЕСТВОМ, ВКЛЮЧЕННЫМ В СПИСОК I, ПРИЗНАННЫМ НА ФЕДЕРАЛЬНОМ УРОВНЕ. ПЕРЕВОЗКА ПРОДУКТОВ ИЗ КАННАБИСА ЧЕРЕЗ ГРАНИЦЫ ШТАТОВ ЯВЛЯЕТСЯ ФЕДЕРАЛЬНЫМ ПРЕСТУПЛЕНИЕМ». Рядом с ним была еще одна надпись, чуть поменьше, от которой брови Лукаса взлетели к потолку: «ПОЖАЛУЙСТА, ОСТАВЬТЕ ЧАЕВЫЕ СВОЕМУ БАРМЕНУ4». Бармен, значит. – Я понял, – сказал Лукас и открыл свой бумажник. Он просматривал то одно, то другое поддельное удостоверение личности – Роберта Грейвса, Джозефа Конрада, Артура Дойла, – лениво думая, что будет забавно, если его арестует «бармен», в то время как копы, больницы и частная охрана регулярно не обращали внимания даже на самые абсурдные псевдонимы. Переключившись обратно в режим хлопанья ресницами, Лукас вытащил «Артура Дойла», положил удостоверение и сверкнул победной улыбкой. Он кивнул на вывеску: – К вам приезжает много детей из других штатов, думаете, они отправятся домой с сувенирами? – Ага. – Прыщавый кивнул в ответ; наконец-то они достигли разговорного гомеостаза. Он продолжал кивать, проводя пальцем по удостоверению, не моргнув при виде имени. –Многие люди приходят, ожидая, что это будет самая банальная табачная лавка. Боб Марли на стене и все такое. Такого рода дерьмо. Лукас неловко кашлянул, прочищая горло. – Ого, – сказал он. – Отстой. – Да. – Прыщавый снова кивнул. Казалось, он забыл, что держит удостоверение Лукаса. –Они не понимают, что это вроде как лекарство. Понимаешь? – Верно, – сказал Лукас. – Лекарство. Если бы он выполнял свою работу по инструкции, это была бы стадия болтовни: «Итак, как насчет пропавших детей?» – но он не мог представить себе разговора, которого ему хотелось бы меньше всего. Секундная неловкость – на этот раз со стороны медицинского работника – а затем Прыщавый вернулся на свое место и вернул удостоверение «Артура Дойла». Прыщавый нажал кнопку, и бронированная дверь открылась с громким щелчком. – Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь, – сказал он. Что-то в этой фразе показалось Лукасу странным, даже зловещим. Она вызвала еще одно автоматическое легкомыслие. – Ну что ж. – Последняя попытка пошутить. Он указал на единственное изображение марихуаны – строгий одномерный плакат на двери. Солнечная улыбка. – Я ищу травку, а значит, я в нужном месте, верно? Прыщавый даже не фыркнул. Лукас развернулся и зашел в аптеку, глубоко тоскуя по обмену смятыми деньгами и пластиковыми пакетами, происходящему в маленьких городках по всей Америке.