Его

Но дикая глушь рано его отметила и жестоко ему отомстила за фанатическое вторжение. Думаю, она шепотом рассказала ему о нем самом то, чего он не знал [...] и этот шепот зачаровал его и гулким эхом отдавался в нем, ибо в глубине его была пустота… Джозеф Конрад. Сердце тьмы Лукас вышел из аптеки через черный ход, в стороне от улицы, а свес крыши и несколько особенно корявых кустов послужили ему отличным прикрытием. Он прислонился к стене и вдохнул холодный горный воздух. Сердце все еще колотилось, внутренности скручивало. Ощущение, будто ему снова пятнадцать, прилипло к нему, словно паутина, из которой было не выбраться. Пятнадцать, четырнадцать, семнадцать, двадцать. Над ним проносились разные оттенки его собственной личности – темные тучи. Сколько разных школ он посещал? Зависит от того, как их считать. Примерно дюжина. И это только те, в которых он провел значительное количество времени. Школы, которые он посещал в течение двух-трех месяцев или нескольких недель. А школы, в которые он заглядывал всего на несколько дней, исчислялись уже двузначными цифрами. Первые восемь классов были для него как в тумане; то был Шейн в худшем его проявлении. Шейн был чересчур параноидальным. Образование Лукаса было делом второстепенным. Школа была удобным местом для хранения ваших украденных детей, поскольку они были еще слишком малы, чтобы водить машину, в то время как вы, истекая кровью, в полубессознательном состоянии лежали на пассажирском сиденье. Школа была свалкой, прославленной ассоциацией нянь. Размытый рисунок мелками, затем карандаши, скоропись, таблица умножения. Тысячи лиц учителей растворяются в анонимности. Каким-то образом Лукас научился читать и писать. Старшая школа была другой. Старшую школу он помнил. Воспоминания о старшей школе замедлились до такой степени, что стали различимы. Именно тогда Ники начал проявлять искру, энтузиазм к учебе, который быстро превзошел уровень чтения его старшего брата, его математические способности и средний балл. Едва ли Лукас когда-либо набирал больше двух. Дело было не столько в недостатке способностей, сколько в постоянных отлучках, незаинтересованности и наличии «отцовской фигуры», которая заставляла постоянно быть в движении и использовала наполовину выполненное домашнее задание в качестве бумаги для заметок. Лукас не был глупцом. Но Ник был умен. Когда Ник начал получать одни четверки и пятерки – особенно с учетом того, что их крошечный полк постоянно находился в движении, и без особой помощи со стороны босса – Шейн начал обращать внимание. Лукас тоже обратил внимание. Он решил уберечь Ники от неприятностей. Он, может, и пойдет ко дну, но Ник должен был плыть. Лукас проник в подноготную школ, работая под прикрытием на своих уроках так же, как и на работе с Шейном. Он знал, какие дети были плохими. И сделал себя одним из них. Его можно было встретить в «уголке курильщиков» – притягательном месте сбора «выгорающих», которые есть рядом с любой школой, – так же часто, как и любого будущего преступника. Он запоминал каждого слишком старого, слишком дружелюбного незнакомца, каждого учителя с липкими пальцами или томным взглядом. Он вынюхивал каждый порок, каждого хищника, каждую ловушку. Он расчищал путь для Ника. Но фамильярность порождала самодовольство. Лукас близко познакомился с курящими, торговал пакетиками с травкой, рецептурными бутылочками с оторванными этикетками и всего двумя или тремя белыми таблетками. У него не выработалось привычки. Он принимал ровно столько и так мало, сколько, по его представлениям, мог бы принимать коп под прикрытием. Пока его видели за раскуриванием косяка или за глотком «Джим Бима» тайком между занятиями, то охотней доверяли. По крайней мере, такой была логика. По правде говоря, он не возражал против успокоительного. Школа сделала его беспокойным. Учителям он не нравился. Он жаждал быть в мире, в ночи. Под ботинком Шейна, где ему самое место. Шейн никогда не ожидал, что Лукас будет мальчиком из церковного хора... но у него были пределы. Лукас догадался, что Шейн понял все с самого начала, еще когда Лукас впервые затянулся сигаретой, понял за много миль, как родители иногда просыпаются в панике именно в тот момент, когда их ребенок попадает в автокатастрофу на другом конце страны. Инстинкт. Какая-то первобытная связь. Лукас догадался, что Шейн знал о каждой украденной затяжке. О каждом глотке мерзкого, тягучего дешевого рома, выпитого за спортзалом. Знал. Но молчал. Конечно же, в свое время Шейн тоже не был мальчиком из церковного хора. Он позволял Лукасу совершать ошибки. А затем исправлял их. Один раз с таблетками. То были всего лишь миорелаксанты (по глупости оставленные валяться в кармане), но в первый и единственный раз в жизни Лукаса Шейн достал ремень. Шейн никогда не использовал его ни до, ни после этого. Возможно, ему тоже не понравилось то, что он почувствовал. Возможно, это вернуло его в какое-то неприятное место из его собственного детства. Возможно, это просто было слишком по-отечески. Слишком личное. Слишком похоже на отца и сына. Шейн причинял ему боль множеством других способов – непреднамеренно, случайно подвергая его опасности, не сумев смягчить его падение, когда все пошло наперекосяк, – но никогда больше так. Никогда больше избиения с такой ясностью. Лукас понял намек. Никаких таблеток. Он больше никогда не притрагивался ни к чему подобному. Ничего, что не было бы чисто медицинским, ничего, что не было бы одобрено надзирателем. Если Шейн считал, что ему не нужен окси для лечения сломанной ключицы, значит, Лукасу он был не нужен. Однажды Шейн проучил его за алкоголь. До тех пор, пока Лукас притворялся, что уважает своего «старика», Шейн был снисходителен. Какой подросток тайком не пил пиво? Именно в ту ночь, когда Лукас пришел домой в стельку пьяный – после того как какая-то девушка пригласила его на домашнюю вечеринку – Шейн высказал свою точку зрения. Три часа ночи. Ники спит в соседней комнате. Шейн ждет, сидя на краю кровати, молчаливый и абсолютно неподвижный. Профиль в стиле нуар в свете единственной лампы. Лукас вспомнил профиль мужчины, видневшийся сквозь сетчатую дверь, и то, как он поразил его. Лицо сторожевого пса было наклонено, окруженное бледными лучами. Казалось, свет исходил от Шейна, словно нимб от церковной иконы. Лукас был таким теплым, таким текучим после пунша с шипучкой. Сока джунглей. И половинки косячка, испачканной девичьей помадой. Он знал, что идет в логово льва. Он ожидал получить ремня. Но он чувствовал только мягкую, нежную, глубокую привязанность. Привязанность –неподходящее слово. Преданность, пожалуй, была куда ближе. «Любовь» казалась плоским, одномерным понятием. «Любовь» была слащавой визитной карточкой. Все существо Лукаса было... зажженным. Он был мотыльком, летящим на пламя. Он направлялся к Шейну. Своему тюремщику, своему старику. Он собирался опуститься на колени и сунуть голову в пасть льву. Он не поцеловал девушку на вечеринке. Он хотел поцеловать Шейна. Сетчатая дверь со скрипом открылась. Шейн повернул голову. Его силуэт исчез – не было ничего, кроме темной, парящей формы его головы, лишенной выражения, и света за ней. Лукас молча бросил ключи в миску. Шатаясь, он сделал четыре-пять шагов к силуэту Шейна. Он вспотел от духоты летней ночи и напряжения, вызванного перепрыгиванием через два или три забора. Волосы были влажными. Изо рта пахло кислым от дерьмового, приторного ромового пунша – ничего похожего на привкус бурбона, которым пахнет босс в запое. Шейн поднялся. Возвысился. Лукас посмотрел вверх – вверх, еще выше – на его густую черную тень. И Шейн ударил его по лицу. Открытой ладонью. У Лукаса застучали зубы. Бам, прямо по губам. Столетие спустя – ладно-ладно, десять лет – Лукас сидел на земле, прислонившись спиной к стене аптеки, и, закрыв лицо руками, размышлял. В сером небе летали птицы. Маленькие черные точки. Они исчезли среди облаков. Лукас достал из абсурдных размеров аптечного пакета мармеладку, взглянул на нее, но не стал читать строгое предупреждение о дозировке на обороте, разорвал упаковку и отправил в рот одну мармеладку. Он позволил этому чувству задержаться там. Раствориться. Забавно, но это воспоминание даже не было плохим. Воспоминание о ремне Шейна – вот что заставило самообладание Лукаса разлететься по всей двери аптеки, словно множество стеклянных шариков. Воспоминание о плоской ладони Шейна вернуло его к действительности. Лукас прислонился головой к стене. Он поискал в небе маленькие черные точки птиц. Он пососал мармеладку и вспомнил, как провел ту ночь, когда его выворачивало наизнанку в туалете, а надзиратель стоял рядом с самым холодным и отстраненным видом. Шейн не стал его утешать. Лукас был мужчиной, если пил, верно? И платил за это мужскую цену. Шейн позволил ему вытерпеть урок до конца. Но Лукас любил его за то, что он медлил. За то, что не ложился спать в ту ночь. Гнев Шейна, черная смола, вскипевшая в нем из-за неповиновения Лукаса, покрыла старые добрые кости. Пощечина была запоздалой мыслью. Необходимой, но отсроченной на несколько жизненно важных, решающих вдохов, когда он оценивающе оглядел Лукаса с головы до ног. Лукас помнил всю ласку этих глаз. Они касались его повсюду... гладили его. Невидимое проникающее до глубины души прикосновение, нежное, настойчивое и горячее. Полное обладания. Не сексуальное. Не хищническое. Даже хуже. Лучше. Превосходная степень, не поддающаяся определению. У Шейна был гнев человека, чья конечность отнялась и пошла пить – словно Лукас не просто нарушил правила, но и нарушил саму телесную автономию Шейна. Визуальное сканирование было похоже на то, как человек оценивает свою оторванную конечность на предмет повреждений, дефектов или отпечатков пальцев других людей. Облегчение оттого, что она оказалась нетронутой, целой и невредимой и ее можно было прикрепить обратно. Его. Не простое собственничество. Нет ничего более банального, чем желание. Вместо этого – абсолютная нетерпимость к разлуке. Разлука была предана анафеме. За свое отсутствие Лукас поплатился сложным переломом, травмой от удара тупым предметом, аневризмой аорты. Это было насилие. Шейн был не просто зол. Он волновался. И только после того, как Шейн убедился, что Лукас цел и невредим, он набросился на него. (Набросился на него, а потом наблюдал за ним. Наблюдал за ним всю ночь, неподвижный и бесстрастный, как какая-нибудь камера видеонаблюдения. Смотрел на него глазами утопающего, чтобы убедиться, что он дышит). (Обеспокоенно). Да, Лукаса тошнило от того, что он улыбался при воспоминании. Но у него было не так уж много подобных воспоминаний – воспоминаний, в которых он был уверен, что Шейн заботился о нем чуть больше, чем садовник о лопате. Такие моменты стали очень редкими. Лукас был возмущен, когда Шейн решил, что он уже достаточно взрослый, чтобы пить, и единственным выговором надзирателя было: «Ты ведь не водил машину?» – когда однажды вечером в семнадцать лет Лукас, неряшливый и косоглазый, заявился в «ночлег на неделю». Но потом снисходительность Шейна уступила место другим проявлениям интимности. Лукас вспомнил, как однажды вечером шла какая-то игра, по телевизору что-то бормотали, Ник был на учебе с друзьями. Всего лишь шутка, у него хватило смелости отхлебнуть пива из бутылки Шейна. Он ожидал, что босс бросит на него косой, предупреждающий взгляд, как собака на кость, что было бы забавно... шутка в том, что Лукас никогда бы не нарушил правила Шейна у него на глазах. Но Шейн ничего не сказал, ничего не сделал, его задумчивый взгляд был на уровне экрана телевизора, а Лукас уже поднес бутылку ко рту. Слишком поздно, чтобы останавливаться. Он вспомнил, как она блестела, влажная от губ Шейна. Вспомнил вкус ободка, ощущение от уже влажной бутылки, из которой пили, и головокружительное, возбуждающее, жадное чувство, которое превратилось в интимную пульсацию. Он вспомнил другую ночь. Похожий вкус. То же влажное ощущение на губах. Блеск слюны. Шейн таранит его языком, Лукас тяжело дышит и хочет пососать его, руки шарят повсюду с неуклюжим возбуждением, для которого он был слишком взрослым. Ему уже не семнадцать, но все такой же неуклюжий. Пытается расстегнуть ремень Шейна с той же элегантностью, с какой девственник расстегивает свой первый лифчик. А потом движение вверх. Тяжесть мужчины на нем. Приятная, горячая, тяжелая. Лукас вспомнил, и ему стало совсем не по себе. Конечно, он этого не делал. Нечего вспоминать. Он потер глаза тыльной стороной ладони. Уставший. Он плохо спал. Почему дверь отеля была открыта? Паника прошла, осталось только уныние. Он предпочел бы панику. Смерть Шейна давила на него, словно скала. Какую бы позу он ни принимал, острые углы врезались в него. Все было просто и достоверно. Старый вожак был мертв, а Лукас все еще был здесь. С этим гребаным камнем на сердце. Почему дверь отеля была открыта? И на чем, блядь, сидела та цыпочка? Автоответчик... Давайте начистоту. Лукас, страдающий приступом клаустрофобии в магазине травки (можете подать на него в суд, но его столько раз ловили и запирали в маленьких комнатушках, что это оправдывало его проблемы), и Лукас, прохлаждающийся на свежем горном воздухе, – были двумя разными животными. Это животное было хладнокровным, сопоставляло в уме факты с опытом, похлопывало его по плечу и держало в руках табличку с надписью «Бритва Оккама», нацарапанной маркером. Бритва Оккама7. Любимый принцип Шейна. Только Шейн его так не называл – и Лукас тоже, пока Ник не вернулся домой из колледжа с головой, забитой всякими умными словечками, из-за которых с ним было невыносимо играть в викторины, – предпочитая более простое: «Смысл есть, только если о нем не думать». Почти шутка, исходящая от самого аналитичного ублюдка из всех, кого Лукас когда-либо встречал. Но гениальность этого человека заключалась в том, что он не переусердствовал. «Смысл есть, только если о нем не думать». Никаких оттенков серого. Без всякой ерунды. Поцелуй меня – будь проще, тупица. Величайший подарок Шейна ему. Ясность. Вероятно, «барменша» специально светила своей задницей. Такая горячая цыпочка в таком маленьком городке, как этот? Скорее всего, ей здесь было пиздец как скучно. Скорее всего, она была под кайфом постоянно. Лукас сопоставил все варианты у себя в голове и решил, что на этом все. Она была под кайфом и, блядь, вероятно, тоже издевалась над ним, потому что он пришел туда с безумными глазами и оружием наперевес. Это была его вина. Как сентиментально. Он выудил из пакета еще одну мармеладку и сунул ее за щеку. Первая почти растворилась, и от лимонной кислоты у него защипало язык. Он еще немного подождал. Но в конце концов ему пришлось снова вытащить бумажник. Он выудил документы и разложил их у себя на коленях. Свои он разложил в столбик, слегка перекрывая друг друга. Водительские права Шейна Кейса лежали отдельно. Надзиратель пристально посмотрел на него. Навечно сохраненный на пластике в сорок шесть лет, при росте сто девяносто сантиметров и весом в восемьдесят шесть килограмм (по данным штата Техас), этот человек выглядел не менее устрашающим и непостижимым. Он ни разу не улыбнулся в камеру. Задолго до того, как стать надзирателем, Шейн Кейс служил в морской пехоте, и Лукас думал, что, должно быть, он участвовал в самой масштабной войне, пытаясь уложить растительность на лице в установленные законом рамки. Мужчина отращивал щетину еще до того, как допивал свой утренний кофе. Вездесущая щетина была самым сильным чувственным воспоминанием Лукаса о нем, за которым следовал темный, насыщенный мужской запах, исходивший от его одежды. Шейн регулярно подстригал бороду, но, насколько помнил Лукас, он никогда не стремился к тому, чтобы выглядеть как гладко выбритый солдат, за исключением редких случаев, когда нужно было выглядеть презентабельно. Его челюсть всегда была темной, что скрывало ее угрожающе широкий угол. Широкая челюсть. С сильными бровями. Глаза посажены достаточно глубоко, чтобы на них часто падала тень, глаза зловещего, сверкающего орехового цвета. Вместо зрачков – бездонные озера. Черные провалы. Глаза, которые пили, которые заглатывали. Даже когда он улыбался, его глаза захватывали и удерживали. На снимке его кожа выглядела почти желтоватой. Освещение было плохим, и результат получился зловеще-бледным. Почти болезненным. Когда-то он был загорелым. До ночной жизни – существования под уличными фонарями, неоновыми лампами, жуткими флуоресцентными вывесками – Лукас вспоминал фотографии с медового месяца. Белые зубы Шейна, оскаленные на загорелом лице. Кадры с финишной черты благотворительного забега для ветеранов, Шейн в шортах, золотисто-коричневый, и ему не нравится камера. Лукас вспомнил предысторию той фотографии, хоть и не знал, кто ему о ней рассказал. Несколько друзей со службы предложили Шейну исполнить его старый трюк – пробежать пять километров, покуривая одну сигарету за другой. Шейн принял вызов, занял третье место, после чего его вырвало. В последнее лето детства Лукаса он тоже был загорелым. Лукас вспомнил, как Шейн возвращается с сенокоса, вытирая пот собственной снятой рубашкой. Открывает банку пива, стоя на прохладном воздухе у открытого холодильника, адамово яблоко подпрыгивает. Лукас наблюдает за происходящим с отсутствующим видом ребенка, поедающего хлопья с черепашьей скоростью. Вероятно, ковыряет в носу. Шейн блестит от пота, словно носит солнечный свет внутри себя и на своей коже. Прометей. Лукас узнал об этом имени или концепции только в старших классах школы, когда сидел обкуренный на последней парте, испытывая головокружительную скуку... а потом по какой-то причине встрепенулся. Поднял глаза. Сел прямо. Необъяснимым образом его привлекло изображение на проекторе. Прометей. Огненосец. Прародитель. Он создал человека из глины и был обречен на вечные муки, прикованный к горе, где орел постоянно пожирал его печень. Звучит правильно. Похоже на Шейна. Лукас вытащил из зубов кусочек мармеладки. Он поднял права и удивился, откуда, блядь, они вообще у него взялись. Конечно, он знал, что они у него где-то есть, точно так же, как у него была куча старых вещей босса, запертых в хранилищах по всей стране, где, как он надеялся, никто никогда не будет рыться. Но Лукас не носил с собой никаких вещей. Блядь, нет. Он не был сентиментален и не нуждался в напоминании о человеке, который был рядом с ним. Правда не нуждался. Но права оказались в его бумажнике. Держа их на уровне глаз, Лукас встретился взглядом с мертвым взглядом Шейна. Как всегда, ему пришлось отвести взгляд первым. Он мельком взглянул на свои документы, поморщившись при виде фотографии, которую сам для себя выбрал. По-идиотски отчужденный, слишком старающийся, с нахмуренными бровями и почти поджатыми губами, словно слишком погруженный в раздумья и чертовски озадаченный ими, чтобы обращать внимание на камеру. Такой крутой. Он тонул в куртке Шейна. Не желтоватый, а цвета слоновой кости, бледный и хрупкий, каким была его мама. Он унаследовал ее черты. Слегка повышенный уровень тестостерона, квадратная челюсть, в последнее время он нередко щеголяет собственной щетиной, но все равно безошибочно узнавал свою мать. Миловидность, которую она передала ему, безусловно, помогала, когда ему нужно было проявить свое обаяние. Девушкам нравилось. Авторитетные люди оправдывали его сомнения гораздо чаще, чем следовало бы. Но иногда миловидность слишком сильно перерастала в уязвимость. На нем не было теней, как на Шейне. Лукас положил их удостоверения рядом. Он попытался представить, что они похожи. Он и Шейн. Обращение по имени к этому человеку после его смерти не было таким уж равнозначным, как Лукас пытался себе представить. Мольба все еще вертелась у него на языке, приторная и кислая, как леденец. Он знал, что, если бы в этот момент из-за угла появился Шейн Кейс, его первыми словами были бы «Да, сэр». Как они выглядели рядом друг с другом? Надзиратель и заключенный? Отец и сын? Бог и проситель? Он поменял местами удостоверения личности – его справа, Шейна слева, на Шейна справа и его слева – и пересмотрел их. Возможно, загорелый Шейн под летним солнцем и напоминал «Бунтаря без причины8», но Прометей, которого помнил Лукас, был совершенно не похож на убийцу, изображенного здесь. Шейн Кейс, который украл у него детство, перерезал бы огненосцу горло, чтобы заполучить его. Представьте, что этот человек бросает с ним мяч. Лукас даже рассмеялся. Он рассмеялся – короткий, грубый звук прозвучал неожиданно сам по себе – и, откинув голову к стене, потер лицо руками. А Шейн курил травку, чертов лицемер. Делай, как я говорю, а не как я поступаю. Ублюдок. Он устроил грандиозную вечеринку на могиле своей жены. Лукас видел его из окна грузовика. Лукас сидел крошечный и карликовый на сиденье размером с человека, держал на руках своего младшего брата и выглядывал в окно, еще не понимая, что их украли. Зная только, что он предпочитает грузовик Шейна – теплый, с гудящим двигателем – холодному, пустому приюту в пятидесяти милях отсюда. Шейн стоит там, окруженный длинными клубами зловещего маслянисто-черного, фиолетового и иссиня-черного дыма. Более густого, чем табачный дым. Ядовитый дым из мультфильма. Насыщенный канцерогенами дым от фейерверков, от которого можно задохнуться. Какая-то адская сигарета в руке. Длинный черный шип. Лукас наблюдал, как тот подносит его к губам, наблюдал, как жидкость, которая была чернее черного, струилась вокруг его головы, извилистая, переливающаяся, как бензин, поднималась вверх по воздуху, закручиваясь в красивую спираль. Он наблюдал, как залитый солнцем человек превращается в фабрику. Извергающую токсины и загрязняющие вещества. Огромный промышленный гигант в форме человека. Брутальный. Внушающий благоговейный трепет. Сжигание. Прометей уничтожен. Человек, вернувшийся из могилы, больше не был тем, кто потакал привязанности своей жены к соседским детям, позволял им штурмовать свой дом и затоплять сад, даже готовил блинчики «Маленькие гремлины» с M&Ms. Это был уже не тот человек, что похоронил свою жену. Его больше не звали «Шейн». Его звали «сэр». Почетное обращение, столь непривычное для уст ребенка. Лукас привыкнет к нему со временем. Мужчина вернулся в машину, и Лукас спросил: «Мы едем домой?», а он ответил: «Нет». Лишь спустя пятьсот миль Лукас понял, что он имел в виду «никогда». И, твою мать, это была пиздец какая вонючая травка. Пропитавшая их одежду. Пропитавшая салон грузовика. Шейн курил очень редко, но когда курил, то всегда именно эту травку. Так непохожую ни на одну другую, которую когда-либо знал Лукас. Лукас всегда представлял ее как какое-то диковинное растение из джунглей типа «Покорми меня, Сеймур9». Что-то, что привезли ребята из Вьетнама, мутировало с помощью «Агента Орандж10» и выращивалось в бункере Тимоти Маквея11, пока не расцвело пышным, ядовитым цветом. Затем попало в тайник босса. У Шейна всегда был привкус древесного угля, когда он курил. Лукас положил в рот третью мармеладку. Он встал, отряхнул джинсы и потратил минуту на то, чтобы запихнуть все фальшивые документы обратно в свой туго набитый бумажник. Ему и впрямь нужно купить новый. Он завернул за угол здания. И там был Ник, прислонившийся к мустангу, плечи сгорблены от беспокойства, отчего он казался таким маленьким. Сутулясь, как ребенок. Когда он увидел, что Лукас выходит из-за угла, то выпрямился, и Лукас увидел, как облегчение на его лице мгновенно сменилось раздражением. Лукас сжал губы в улыбке. – Нашел что-нибудь полезное в библиотеке, Шерлок? – спросил он, практически преодолевая последние несколько ступенек к машине. – Нет, подожди. Нашел какие-нибудь улики, Блу? Ведь так говорят в том сериале, верно? – Чувак. – Ник широко развел руками, как бы говоря: я слишком зол, чтобы орать «какого хуя», но какого хуя? Лукас бросил ключи на грудь Ника, и тот инстинктивно поймал их. – Твоя очередь садиться за руль, – сказал Лукас, обходя машину и размахивая упаковкой мармелада. Выражение лица Ника изменилось. Лукас нырнул в машину, Ник последовал за ним, и, когда дверцы захлопнулись, Ник спросил: – Сколько ты уже принял? – Не знаю, может, штуки три? – Лукас! – Лицо и голос Ника были потрясенными. – Ты же знаешь, что тебе можно есть только по одной за раз, верно? Лукас усмехнулся. – Это травка, Ник. А не кислота. – Ну конечно, Лукас, – произнес Ник сердито, саркастично и наполовину со смехом. – Ты же у нас никогда не путался во вкусняшках, да? – О, брось, – сказал Лукас. – Не веди себя так, будто ты разбираешься в травке только потому, что однажды твой сосед в колледже испек волшебные брауни. – Да делай что хочешь, – сказал Ник. Он мрачно повернул ключ в замке зажигания. – И что? Ты действительно ничего не нашел? – Нет, – ответил Ник, мрачно и решительно поджав губы. – Библиотекарь все пыталась уговорить меня записаться на какие-то занятия по заполнению налоговых деклараций, которые они проводят. – У тебя есть ее номер? – спросил Лукас, роясь в пакете в поисках еще одной мармеладки. Ник выхватил пакет у него из рук. – Мы на деле, Лукас, – огрызнулся он. Как обычно, его попытки звучать авторитетно прозвучали как нытье. Лукас невольно закатил глаза. – Хорошо, профессор, – сказал он. – Можно, я все-таки заберу свои лекарства после урока? Ник отвернулся к рулю с мрачным лицом и откровенно очаровательный. – Позже ты будешь чувствовать себя дерьмово, – сообщил он Лукасу. Последний раздраженный тычок. – И я не буду тебя жалеть. – Черт. – Лукас горестно покачал головой. – Знай я, что ты не будешь гладить меня по спине и укладывать в постель, то точно не стал бы ничего принимать. Недовольный возглас Ника, когда они вырулили обратно на дорогу. Не нуждающийся в артикуляции смешок типа «Ты еще пожалеешь, чувак». Да, Ники. Я уже привык.