Его

Если человек слушает, как говорит другой человек, он может либо а) изучать речевое поведение с точки зрения нейронных процессов и всего аппарата вокализации, либо б) пытаться понять, что он говорит. Р. Д. Лэнг Если вход в аптеку был похож на вестибюль банка, то сама аптека напоминала кондитерскую. Буквально. Все «сладости» были спрятаны за стеклом, но, если не считать замков, особого фурора они не вызывали. Его взгляд скользнул по яркой упаковке незнакомых продуктов – настоек, картриджей, воска – и остановился на привычных. Шоколадные батончики. Карамель с ирисками. Рисовые батончики с хрустящей корочкой, брауни, скаутские печенья. Леденцы разных форм, цветов и вкусов. И, конечно же... мармеладки. Мармеладки с кислинкой. Неоновые обертки манили его к себе. Лукас практически прижался носом к стеклу, истекая слюной, как собака у витрины мясной лавки. За его спиной раздался голос: – В первый раз глаза всегда разбегаются. Он развернулся на сто восемьдесят градусов, и из-за прилавка высунулась женщина, которой минуту назад там не было. Должно быть, она появилась из-за стеллажей с товарами за кассой. Та часть его мозга, которая считала его забавным, выдала какой-то глупый, бойкий комментарий: – О, здесь и вправду есть на что посмотреть. Замолчи. Она была горячей штучкой. Определенно в его вкусе (не то чтобы он был особо разборчив). Темные волосы, голубые глаза. Хорошая фигура. Поверх рубашки был надет фирменный халат, который менее принципиальный мужчина мог бы принять за приглашение поглазеть на нее. У нее были маленькие сережки цвета спелой вишни. Его образ Ромео заработал как двигатель. Ослепительная улыбка, обезоруживающая россыпь веснушек. Маленький бунтарь в поношенных джинсах, ковбой в старой куртке Шейна на подкладке из шерпа. Волосы взъерошены и слегка выгорели на солнце. Он ткнул в нее пальцем: – Вы, должно быть, бармен. Она улыбнулась. Не той улыбкой типа «иди сюда», ее улыбка была теплее, нежели обычная маска для обслуживания клиентов. Улыбка распознала его тон и сочла его по крайней мере забавным. «Забавный» – тоже хорошо. Он мог с этим работать. В словаре «забавный» был не так уж далеко от «очаровательный». – Откуда ты знаешь, что это мой «первый раз»? – спросил он. Он говорил ровным, даже чересчур чистым тоном, позволяя многозначительным словам звучать самим по себе. Он подошел к прилавку, но не стал маячить перед ним, а остановился, чтобы осмотреть витрину с носками, с принтом в виде листьев марихуаны. Он был милым. Он был безобидным. Посмотрите, какой я милый и безобидный, задумчиво рассматриваю эти носки с травой. – Новички всегда тянутся к чему-нибудь съедобному, – сказала она. – Яркая упаковка привлекает внимание детей. Здесь висят женские размеры, – добавила она. Он распознал легкий упрек. «Повзрослей». Он выпрямился и перестал возиться с носками. – Какие-нибудь рекомендации? – спросил он. – Для «новичка». Она облокотилась на стойку и окинула его оценивающим взглядом. Он лениво осмотрел ее с головы до ног. Скорее всего, она заметила, как он обратил внимание на ее грудь, и сочла себя вправе подвергнуть его такому же осмотру. Справедливо. Он терпеливо ждал. Наконец она предложила: – Может быть, вейп. Ауч. Он приподнял брови и изобразил на лице насмешку, легкую обиду. – Серьезно? Я похож на любителя вейпа? Она снова улыбнулась, и снова в ее тоне не было ни особого кокетства, ни призыва уйти. Она просто сказала: – Может быть. Он спокойно воспринял невысказанный отказ. Флирт был его привычным и любимым видом общения, но хорошее откровенное подшучивание над девушками было вариантом не хуже. Ему нравились женщины. Он всегда позволял себе находиться в женском обществе, когда такое было возможно, – заводил интрижки на одну ночь направо и налево, как только стал достаточно высоким и симпатичным, чтобы девушки начали обращать на него внимание, – но дело было не только во внешности. Отношения на одну ночь были передышкой от удушающей мужской близости, от целой жизни, проведенной в путешествиях со своим братом, с Шейном, и от всего этого колючего напряжения между ними. Передышка от клаустрофобии, вызванной ожиданиями надзирателя. Секс был великолепен. Секс есть секс. Но общество женщин и все, что у них было – простыни, на которые никогда не мочился пьяный водитель грузовика, чарующий запах десяти с лишним видов средств для ухода за волосами и кожей, холодильники с экзотическими греческими йогуртами – само по себе было превосходным. Их дома, квартиры, общежития были его местами отдыха. Улизнуть после того, как дело было сделано? Черт возьми, нет! Блядь, да если бы не босс, Лукас бы практически превратился в скваттера5. Устроил бы настоящую вечеринку с ночевкой. Посмотрел фильм с цыпочкой, устроил бы драку подушками. Сделал бы ей массаж лица, а затем и маску. Он даже не отказался бы от маникюра, если бы девушка пообещала удалить весь лак, прежде чем он отправится обратно в «шоу мужественности» Шейна. И дело было даже не в мужественности или женственности. Не совсем. То были земные блага, чистые и простые. Радость от всех этих женских удобств была параллельна радости сексу с хихикающей незнакомкой, которая пахла клубникой, или цветущей вишней, или огуречной дыней, а не... (Засохшей кровью, потом, бензином, машинной смазкой, грязными тряпками, запахом бурбона). Он прочистил горло. – Давай на минуту предположим, что я не любитель вейпить, – сказал он. – Что бы ты порекомендовала? Очевидно, она нашла его достаточно симпатичным, чтобы его можно было подразнить. Достав с полки позади себя небольшой контейнер, она выпалила: – Черепаший пурпур. Гибрид, 23% ТГК, оказывает психоделическое воздействие, приводящее к полному расслаблению и эйфории. Мощный фруктовый аромат, суперсладкий, очень тропический. Отлично подходит для приема в общественных местах. Он быстро заморгал. – Черепаший пурпур? – Пятьдесят пять за восемь грамм, – сказала она, кладя контейнер на прилавок перед собой. Легкая ямочка на щеках выдала, что ее позабавило выражение его лица. – Пятьдесят пять? – До вычета налогов. Когда он молча уставился на нее, она мягко сказала: – Это дизайнерский сорт. – Это то же растение, что и везде, верно? – уточнил он. – Растет в земле, не напечатано на 3D-принтере и все такое? – То же самое растение, – сказала она, не обращая внимания на его скептицизм. – Только выросло не в канаве. Туше. – Хорошо, – сказал он. Он по-дружески облокотился на стойку, опустив голову на несколько дюймов, как бы говоря: «Сжалься надо мной, беднягой». – Послушай. Это мой не «первый раз», но я, скорее, люблю пиво, нежели травку. Похоже, у меня не самый изысканный вкус. Она позволила ему очернить себя, но улыбка продолжала играть на ее губах. – Ты же эксперт, – сказал он. – Значит, ты знаешь, что вкусно, верно? Я возьму все, что предложит «бармен». Он удивился, когда она расхохоталась. Удивился, потому что, во-первых, он не понял шутки, а во-вторых, в ее смехе было что-то странное. Что-то, что не подходило к игривому платью, украшенному цветочными листьями, или маленьким сережкам цвета спелой вишни. Смех замер, превратившись в еле заметную улыбку, исчезнувшую так же быстро. – Тебе такое не по зубам, – сказала она, и ее резкое спокойствие ощущалось... зеркальным. Его хорошо отлаженные инстинкты взяли верх. Он ничего не сказал, но, видимо, в нем произошла какая-то перемена, почти незаметная, которая выдала его инстинкты. Он насторожился насчет милой девушки, работавшей за прилавком в магазине с травкой. Какая бы перемена ни произошла в нем, она заметила ее и отразила ему в ответ. Выражение его лица слегка застыло. Тело тоже. Мышечное напряжение, вызванное неподвижностью. В комнате не происходило ничего конкретного. Ничего ощутимого, ничего реального. Но на коже Лукаса воздух ощущался по-другому. Ему внезапно снова стало пятнадцать, он сидел в наручниках на заднем сиденье полицейской машины, изображая отчужденность и игнорируя стук своего сердца. Клетка вызывала у него клаустрофобию. Четыре стены камеры предварительного заключения, ночевка в тюрьме, осознание того, что в какой-то момент Шейн внесет залог или освободит его. В какой-то момент. В какой-то момент. В его удостоверениях личности всегда значилось, что он старше – и он считался старше, достаточно взрослым, чтобы сесть в тюрьму, но тут появились взгляды других людей, паучий шепот «угодил за решетку». Бронированная дверь и этот маленький вестибюль между ним и внешним миром внезапно показались ему огромными. Он проигнорировал свои чувства. Он снова напустил на себя бодрый вид, скрывая панику за широкой улыбкой. Момент был неподходящий, и они оба это понимали. Но он все равно ввел этот вопрос в разговор, неуклюже выплескивая слова в образовавшийся между ними застойный вакуум. – Слушай. – Он бесцельно поковырял пальцем в контейнере с травкой, изображая небрежность. – Держу пари, что по дороге в Эстес сюда заезжает много народу. Наверное, слышала какие-нибудь сплетни. Слышала что-нибудь интересное о людях, которые пропали без вести? В уголках ее глаз и губ появились морщинки, свидетельствующие о том, что она смеется над его бесхитростным ответом. – Пропавшие люди? – Она нахмурила брови, изображая непонимание. Насмехаясь. Он стиснул зубы и небрежно продолжил: – Слышал, их было немало. Даже несколько детей. Исчезли с лица земли. Не в глуши – что странно, правда? – а в туристических местах. Иногда они пропадают прямо за углом от своего отеля. Странно все это. – Такое случается, – спокойно сказала она. – Случается? – повторил он ее слова с оттенком насмешки. – Тебе не кажется, что в горах есть что-то странное, даже, возможно, опасное? – Конечно, есть, – сказала она. – Горные львы. Ну или туристы, пятящиеся к краю обрыва, в попытке сделать снимок. Он уставился на нее. Разве не то же самое он сказал Нику чуть раньше? Разве это не его слова? Та же интонация, тот же тон. Он был уверен. Он почувствовал холодок. Почувствовал себя отраженным в зеркале. Она смотрела на него в ответ, и выражение ее лица было вызывающе невинным. Он опустил взгляд, затем снова поднял его, размышляя. – Знаешь... – Он рассеянно постучал костяшками пальцев по столешнице, его кольцо издало щелкающий звук. Холодок не покидал его, дрожь ползла по спине, но он машинально выполнял все необходимые действия. Свою работу. – Туристы. Ха. Знаешь, я готов поклясться, что слышал, будто одна из девушек была местной. – Хм. – Она повторила его задумчивый тон, а затем улыбка прорвалась сквозь ее непроницаемое выражение лица. Искренняя улыбка, которая еще больше выбила его из колеи, и в ней было то же невысказанное, почти жалостливое «а, ты забавный», которое заставило его замолчать ранее. Больше, чем жалость. Покровительство. Она пыталась унизить его. – Так, значит, ты проводишь расследование, офицер... – Она взглянула на компьютер, затем снова на него. – Офицер Дойл? В ее глазах мелькнул веселый огонек. Она знала. Его прикрытие было раскрыто, и он остался обнаженным. Он не получил от нее ничего, кроме новых неприятных ощущений. Словно кровь из камня6. Слова Шейна, подобие шутки, из прошлых лет всплыли в памяти Лукаса. Допрос прошел не так, как надо. Низ его джинсов был грязно-красного цвета. Ботинки оставляли липкие отпечатки в темноте, при каждом шаге издавая кровавый звук. Он сдался. Отбросив всякое подобие шарма, он быстро сказал: – Одну упаковку травяных мармеладок, пожалуйста. – Конечно. – Она снова улыбнулась ему, на этот раз кокетливо, практически хлопая ресницами, когда спросила: – Тропические или с голубой малиной? – С кислинкой. – Отличный выбор, – сказала она, и, когда повернулась, чтобы принести ему мармеладки, он заметил татуировку у нее на шее сзади. Наполовину скрытая ее заколотыми в конский хвост волосами, она напоминала спираль. Какое-то... излучение. Превращение. Что-то знакомое. Что-то ужасное. Он быстро обуздал свои инстинкты, рывком натянул поводок, как это сделал бы Шейн, и резко дернул за воротник рубашки. Да, сэр. А теперь заткнись. Девушка вернулась с ярким пакетом конфет в руке. Он молча протянул ей кредитку, но она покачала головой и вернула ее обратно. – Только наличные, – сказала она. Как угодно. Он порылся в бумажнике в поисках наличных, на мгновение сумев разозлиться от мысли, сколько он заплатит за травку (за травку!) и где, блядь, та мятая двадцатка. Обыденное раздражение доставило ему удовольствие. Он почувствовал достоинство, почувствовал себя человеком. «Только наличные», какого хуя? Сложно было повесить объявление перед входом? Он перебирал фальшивые удостоверения личности – щелк-щелк-щелк-щелк-щелк, чуть сильнее, чем перетасованные игральные карты, – и его сердце остановилось. Его ударили в сердце. Холод пронзил его, лопнувший пакет с ледяной водой быстро стекал в желудок. Среди всех поддельных удостоверений Лукаса было одно самое неприятное. Потрепанные водительские права. Лицо другого мужчины. Шейн Кейс пристально посмотрел на него, и Лукас почувствовал себя таким крошечным и испуганным, словно этот человек стоял перед ним лично, застав Лукаса за покупкой наркотиков. Воспоминание нахлынуло мгновенно. Лукас прикрыл глаза, словно собирался закричать. Пластиковый пакет и застежка-молния. Он проглотил его. В горле у него запульсировало. Воспоминание было чем-то зарождающимся, трансформирующимся, пытающимся прорвать кожу и вырваться наружу. Его сердце колотилось так сильно, что он не сомневался, что «бармен» тоже его слышала. Находясь за миллиард миль от сюда, будучи ученым, управляющим марсоходом на поверхности Марса, он спокойно достал деньги и положил их на прилавок. Дзинь. Девушка открыла кассу, отсчитывая мелкие купюры и сдачу. Он остановил ее. – Оставь себе, – сказал он. – Чек нужен? В ее глазах что-то читалось. В них плясали огоньки. Смех. Сейчас она была такой дружелюбной, улыбалась, смотрела на него так, словно любила его. Он вдруг о чем-то спросил ее. Импульс. Это было важно. – Что ты куришь? – спросил он. Вопрос прозвучал как шутка, как остроумное «ты че такое куришь?», как сомнение в чьем-то здравомыслии, но импульс не исчез. Проблема не исчезла. – Хм? Ее глаза заблестели. Она протянула ему пластиковый пакет с логотипом аптеки, упаковка травяных жевательных резинок занимала до смешного мало места, примерно десять процентов от объема пакета. Пакет был идеального размера, чтобы надеть его кому-нибудь на голову. – То, что ты куришь. – Лукас взял пакет. Он был почти напуган, увидев, что его руки не дрожат. Его губы продолжали двигаться. – Ты сказала, что мне такое не по зубам. – Ах, – сорвалось с ее губ. Она пристально посмотрела на него, словно знала его, словно ей было известно его настоящее имя и все его секреты (все до единого), и она взвешивала их и то, что еще хранила втайне. Она приняла решение. – Вот, – сказала она. – Я запишу для тебя. Она придвинула к себе лист бумаги, ручку и что-то нацарапала. Она аккуратно сложила листок пополам, тщательно выровняв края. Протянула ему. Он развернул его. Записка гласила: «АВТООТВЕТЧИК». Он молча сложил записку и сунул ее в свой бумажник. Рядом с Шейном. – Всего хорошего! – сказала она. И когда он повернулся, чтобы уйти – при каждом шаге он цеплялся за пол, словно липкий от крови, – она небрежно добавила: – Чертовски же сильный засос.