Его

Внезапно оказаться объектом такой ненависти было чрезвычайно болезненно: и этот человек был мне совершенно незнаком. Почему он так ненавидел меня? Меня, которого он никогда раньше не видел? На мгновение все остальные ощущения растворились в этом едином приступе боли: даже страх уступил место горю. Роберт У. Чемберс Лукас не знал, как ему удалось заснуть, но он заснул. Он проснулся, словно от пощечины, и резко выпрямился, подставив лицо яркому утреннему солнцу, льющемуся в окно. Он тут же прикрыл глаза и застонал. – Ники, – пробормотал он сквозь ладони. – Который сейчас час? – Без пятнадцати десять, – ответил Ник. Звук шуршащей бумаги в нескольких футах... маленький столик у окна. Послышался звон столовых приборов. – Решил дать тебе отоспаться. Ты казался... э-э... довольно обдолбанным. Лукас осторожно опустил руки, щурясь, пока глаза и мозг привыкали как к утреннему солнечному свету, так и к резкому переходу к трезвости. Ну, может, не к полной трезвости. Он все еще чувствовал себя немного... расплывчатым. Не в плохом смысле. Он немного посидел, глядя, как Ник поглощает то, что выглядело и пахло как настоящий завтрак – это французские тосты? Он почувствовал запах кленового сиропа, яиц. Боже, он почувствовал запах бекона. – Чувак, ты даже не мог принести мне чипсы? – Твои чипсы лежат позади тебя, у лампы, – сказал Ник. Одной рукой он отправлял в рот яичницу, а другой листал что-то на своем телефоне. – Твой сэндвич в холодильнике, а остальное – на плите и в микроволновке. Я решил, ты проснешься, как только почувствуешь запах бекона. Лукас застыл с открытым ртом. Он обернулся. И действительно, прямо на том месте, где только что была его голова, лежал большой пакет картофельных чипсов. – Кофе тоже готов, – сказал Ник. Он по-прежнему не поднимал глаз, но его лицо излучало легкое самодовольство, что-то вроде «ты засранец». Но он не сказал этого вслух. Весь такой вежливый. Мудак. Лукас с ворчанием поднялся с кровати – отметив, что, по крайней мере, Ник не снял с него обувь – и пошел отлить, а заодно и привести мысли в порядок. После того как он умылся ледяной водой и наскоро почистил зубы, он все еще выглядел дерьмово, но почувствовал себя чуть более живым. Еще ему удалось избавиться от остатков кисло-сладкого привкуса во рту. Он тут же сжег остатки вкуса, а вместе с ним и остатки сна, обжигая язык при первом глотке кофе. Он прислонился к дверному проему между «кухней» (небольшой укромной нишей) и главной комнатой, морщась и держась за рот. Его взгляд скользнул по плите. Бекон, сосиски и яйца теснились на одной большой сковороде. Две грязные сковороды поменьше, полные обуглившихся остатков, позорно стояли на задней конфорке. Он нажал на кнопку на микроволновке, и дверца открылась, открывая взгляду тарелку с – о боже! – французскими тостами. Слегка подгоревшими, но его это устраивало. По меркам Лукаса это был пятизвездочный ресторан. Он быстро собрал все на тарелку, так что с краев стекал сироп, и занял место за столом напротив Ника. Хорошо. Он сел, и Ник освободил ему место, незаметно передвинув свой ноутбук и несколько книг. Лукас на мгновение задержал взгляд на своем брате. Ник по-прежнему не смотрел на него, стараясь сосредоточиться таким образом, чтобы это выглядело показным. Как-то отстраненно. – Ты сам готовил? – спросил Лукас. Боже, если Ник приготовит ему завтрак, это станет последним гвоздем в крышку его гроба, и он почувствует себя полным дерьмом. Ник рассмеялся. – Нет. В нескольких кварталах отсюда есть закусочная. – Если ты купил все в закусочной, – сказал Лукас и показал большим пальцем через плечо. – Тогда зачем сковородки? – Просто разогревал, – сказал Ник. Слишком небрежно. – Из-за того, что бекон был в специальных контейнерах, он стал сырым. Ты же знаешь, как такие продукты быстро портятся. – Верно, – сказал Лукас. – Конечно. Ник определенно избегал зрительного контакта, и теперь Лукас тоже. Будто Нику было не наплевать на бекон. Ник мог съесть что угодно, любой температуры и любой консистенции. Лукас знал это наверняка, потому что именно он попеременно пережаривал и недоваривал еду для них обоих, с тех пор как стал достаточно высоким, чтобы дотянуться до плиты. А Ник терпел попытки Лукаса покормить его едой из морозильника, приготовленной в плохо разогреваемой микроволновке, с той самой минуты, как он стал достаточно взрослым, чтобы есть твердую пищу. Если бы Ник готовил только для себя, то блюдо было бы холодным, запекшимся и на него было бы просто грустно смотреть, а Ник бы и глазом не моргнул. Что делало все только хуже. Впервые с тех пор, как Лукас попробовал мармелад, ему стало по-настоящему стыдно. Должно быть, Ник искренне беспокоился о нем. Понимал, что Лукас чувствует себя дерьмово. Должно быть, он старался изо всех сил позаботиться о своем старшем брате-идиоте, даже несмотря на то, что предупреждал его. Лукас заметил, что после смерти Шейна подобные вещи стали случаться чаще. Ник присматривает за ним. Заботится о нем. Выполняя работу Лукаса. Казалось неправильным, что с уходом Шейна что-то должно измениться. Шейн не был хорошим домохозяином. Лукас мог по пальцам пересчитать количество завтраков, которые приготовил Шейн и которые не были бы разогреты в микроволновой печи. Он сохранил им жизнь, но никогда не проявлял такой заботы, никогда не сворачивал со своего пути незаметным жестом. Блядь, если бы надзиратель был сейчас здесь, он бы поднял Лукаса в шесть, и к семи они бы уже были на ногах, независимо от того, как он себя чувствовал. И Лукасу бы очень повезло, будь у него хотя бы холодный сэндвич на завтрак. Лукас должен был чувствовать благодарность. Но ему было стыдно. Стыдно за то, что Шейн оставил ему единственную реальную работу – заботиться о Ники, и вот он здесь, а Ники заботится о нем. Он прочистил горло и сосредоточился. Он сказал спасибо с набитым ртом, чтобы продемонстрировать максимальную непринужденность, поскольку они оба демонстративно избегали зрительного контакта. К счастью, отвлечься было легко, потому что, боже, это дерьмо было вкусным. Последние несколько недель они ехали слишком быстро. Если добавить к этому постоянные перекусы, Лукас был на седьмом небе от счастья. – Мои наилучшие пожелания шеф-повару, – сказал он, снова с набитым ртом, чем вызвал у Ника выражение легкого отвращения. Наконец, он приступил к французским тостам, и запах сиропа пробудил в его памяти воспоминания. Запах дома. Он откусил огромный хрустящий кусочек. Очень хрустящий. Как подгоревший тост. Хрустящий настолько, что каким-то образом в него даже не впитался сироп, и он стал твердым как камень, и у Лукаса осталось «ощущение», будто он откусывает кусочек асфальта, обвалянного в сахаре. Ник увидел выражение его лица и быстро уточнил, выглядя одновременно застенчивым и извиняющимся: – Французские тосты я приготовил сам. Боже милостивый. Как ему удалось приготовить такую консистенцию, чтобы при этом сами тосты не подгорели до хрустящей корочки? На лице Ника появилось смущенное выражение. Лукас видел, что брат не хотел это обсуждать, а хотел лишь просто молча порадоваться своей тяжелой работе. Лукас заставил себя сглотнуть. По пути вниз тост царапнул горло, задев и без того болевшую ушибленную часть. – Очень здорово, – сказал он, а затем, переборщив с напыщенностью, добавил: – Отличная работа, Ники. Неловкость момента огорчила их обоих. Лукас опустил голову и принялся запихивать в рот остатки, запивая каждый кусочек кофе, будто кофе могло растопить тост и сделать его менее болезненным при употреблении. Он прикончит эту тарелку, черт возьми. Ник прочистил горло и сменил тему, избавляя их обоих от необходимости продолжать разговор. – Итак, я кое-что нашел, – сказал он. Он достал папку по текущему делу, развязал шнурок и вытащил газетные вырезки, распечатанные сообщения из Facebook и новостные статьи, карты Google с районами, обведенными синей ручкой. Сверху лежала фотография последней пропавшей девушки. Рыжеволосая, по-детски симпатичная, ей было семнадцать, когда она пропала. Смуглая кожа, нос пуговкой, глаза, которые почти закрывались, когда она улыбалась. Небольшая щель между передними зубами. Широко улыбается, не обращая внимания на то, что другие люди предпочли бы скрывать эту особенность. Лукас почувствовал что-то родственное: у них обоих были веснушки. Фотография была скриншотом из фотоальбома на Facebook, ссылка на ее профиль гласила: Келли Оуинг. – Полное имя Кэтлин Оуинг, – сказал Ник, прочитав личную информацию, которую, скорее всего, заполучил недобросовестным путем. – Недавно окончила среднюю школу на год раньше срока. 4,0 балла, выигрывала призы по робототехнике, множество колледжей предлагали ей стипендию. Лукасу стало интересно, относится ли Ник к делу так же, как он относился к этим веснушкам. На лице Ника не было ничего, кроме сосредоточенности. – Она взяла годовой отпуск, – продолжил он. – Наверное, работала. Была вожатой в нескольких местных конюшнях, водила туристов на пешие прогулки. Видимо, занималась этим с детства. – Девушка, занимающаяся верховой ездой? – спросил Лукас. У него было немало девушек-наездниц. Монтана, Вайоминг, Техас. Все они были сумасшедшими, как бутерброд с супом, но в хорошем смысле. – Да. На половине ее фотографий изображены лошади. Ну, процентов восемьдесят. – Ник вздохнул и потер лоб. – У меня лет десять ушло на то, чтобы просмотреть ее страницу и найти что-нибудь, кроме лошадей. Настоящая иголка в стоге сена. – И как? – Лукас пролистал страницы, затем поднял взгляд. – Нашел что-нибудь жуткое? – Ничего особенного, – сказал Ник. – Если только ты не считаешь лошадей жуткими, а я считаю. У одной из них голубые глаза, от которых у меня мурашки бегут по коже. Лукас перешел к другой распечатке – еще скриншоты, еще картинки – и понял, что имел в виду Ник. Было довольно трудно найти фотографию девушки, где она стояла бы на двух ногах, а не сидела на лошади. – Вот эта? – Он поднял газету и ткнул пальцем в фотографию девушки-наездницы, которая улыбалась, демонстрируя щербатые зубы, обнимая голову лошади, которая, по его мнению, выглядела примерно так же мило, как велоцираптор. Длинная белая морда, большие уши и светлые глаза, которые, казалось, смотрели прямо в камеру. Он помахал листком бумаги перед лицом Ника. – Ага, – сказал Ник, с хмурым видом отталкивая его руку. Лукас смягчился, отложил жуткие картинки с лошадьми и бегло просмотрел всю стопку. – Ты уже с кем-нибудь поговорил? – спросил он. – Пока нет, – ответил Ник. – Решил, что мы сходим после завтрака. Если, конечно, ты будешь чувствовать себя как нормальный человек. Он бросил на Лукаса косой взгляд, и Лукас скорчил ему гримасу в ответ. – Я в порядке, – сказал он, и так оно и было. Он все еще чувствовал себя слегка парящим, словно набитым ватой, но мышечные спазмы и бешено колотящееся сердце давно прошли. Он взглянул на фотографию пропавшей Келли Оуинг. – Она не из тех, с кем мы обычно сталкиваемся, – сказал он. – Отличница, рано окончила школу, любила друзей и семью. Она не была... уязвимой. – Тебе не кажется, что это делает ситуацию еще подозрительней? – предположил Ник. Лукас взглянул на Ника, не поднимая глаз, украдкой. Голос Ника звучал не очень убедительно... в его голосе звучало упрямство. – Шейн бы проверил, – сказал Ник. Шейн бы проверил... Возможно, так и было бы, но и рациональным это предположение тоже не было. Стоило Шейну услышать шепот о чем-то, связанном с его крестовым походом, как он сразу же бросался наутек, словно бешеная ищейка. Не так давно Ник сам бы с этим согласился. Лукас с трудом проглотил обугленный тост, но не смог полностью проглотить новообретенную Ником политику ЧБСШ – Что бы сделал Шейн? Подобная преданность отсутствовала до смерти Шейна, отсутствовала так же, как Ник отсутствовал в последние несколько лет жизни Шейна. Исчезнувший. Не «исчез», как Шейн сейчас, а исчез в сказочном смысле, как искатель приключений на белом коне с копьем в руках. В поисках сокровищ. Убивал драконов. Изучал вычислительную технику и когнитивные технологии в Массачусетском технологическом институте. Но его отсутствие было таким же горьким, как и отсутствие Шейна. Точно такой же необузданный, раненый слон в комнате. Шейн ничего не говорил о нем, и молчание Ника было таким же оглушительным. Никаких звонков. Никаких визитов. Только ощутимое негодование, надзиратель, возмущенный наглостью Ника, и Лукас, ковыляющий рядом, утопающий в дыму Шейна. Это был Ник, которого их сосед однажды вытащил полумертвого из ванны, Лукас был в школе, а их мать была сама не своя, и Шейн никогда не переставал следить за Ником в поисках признаков повторения. Даже когда их сосед стал надзирателем, он присматривал за этим молчаливым ребенком с посиневшими губами, и, даже когда Ник стал отражать его отношение и бросать ему вызов, Шейн воздержался от ремня. Воздержался от того, чтобы выпороть его. Он сердился, но позволял. Он позволил Нику уйти. А Лукас не мог. Он даже не пытался. Лукас не мог отделаться от мысли, что если бы Ник присутствовал при последних годах жизни Шейна, то не горел бы сейчас желанием участвовать в крестовом походе. Но Ники повезло, что он не увидел надзирателя в его худшем виде. А может, то была не удача Ника. Может, Шейн приберег эту темноту только для Лукаса. Лукас теребил край листа бумаги. Его собственная преданность стала теперь не более чем воспоминанием. Воспоминанием, которое с каждым днем становилось все слабее, пока не стало казаться чужим. Чем больше он вспоминал те годы, тем больше был сбит с толку. Сбит с толку тем, в чем никогда не сомневался. Сбит с толку своей тупой, слепой покорностью. Оглядываясь назад, он понимал, как это... глупо. Но, по крайней мере, теперь он мог понять пренебрежение Шейна. Лукас не был сыном или солдатом, он был собакой. Что ж, та собака была мертва. Жертва Шейна отнесла ее за сарай и положила там. Все, что осталось, – это взрослый мужчина, который, тяжело дыша, вспоминает своего обидчика в душе. Стыдно... но в некотором смысле унизительно для памяти Шейна. Конечно, Лукас не мог объяснить это Нику. Не мог сказать, почему «Шейн бы проверил» прозвучало как аргумент против продолжения. Поэтому он не сказал ничего. Он доел остатки со своей тарелки. – Хочешь поговорить с двоюродным братом? Рекрутерами из колледжа? – Я подумал о друзьях семьи, – сказал Ник, который не заметил, как Лукас погрузился в раздумья. Ник встал, чтобы убрать тарелки и налить себе кофе, затем бросил через плечо: – Я создал для нас одноразовые аккаунты и добавил их в список ее друзей. Лукас почувствовал прилив благодарности за то, что ему не пришлось выполнять сложную работу – благодарность, смешанную с горечью. Социальные сети были одной из тысячи обычных вещей, в которых Шейн отказывал себе во имя осторожности. Все всегда возвращалось к Шейну, не так ли? Просто бесконечная карусель чуши. Лукас стряхнул с себя воспоминания и сосредоточился на работе. Они собрали вещи и натянули куртки, чтобы защититься от горного холода. Ник, шедший в нескольких шагах впереди, остановился и оглянулся, пока Лукас запирал дверь. – На этот раз убедись, что действительно закрыл ее, – сказал он, слегка лукаво и осуждающе. Лукас нахмурился. – Что? – Когда я вернулся вчера вечером, дверь была открыта настежь, – сказал Ник. – В следующий раз, когда захочешь накуриться, просто купи обычный косячок, чувак. Закатив глаза в последний раз, Ник повернулся и зашагал к машине, а над его головой возвышался горный склон в виде нагромождений камней, искривленных сосен и клочков облаков. Лукас на мгновение застыл, положив руку на ручку. Он с трудом сглотнул, и невидимый кулак сдавил его горло.