Его

Слыхали б вы, как он (Куртц) говорил: «Моя слоновая кость!» О, я его слышал! «Моя нареченная, моя слоновая кость, моя станция, моя река, мое...» Всё принадлежало ему. Джозеф Конрад За три недели до его двадцать первого дня рождения. И без того уродливый и тесный отель типа «завтрак в постель» превратился в еще более уродливую и тесную квартиру в приходящем в упадок городке на Восточном побережье. Район был настолько плохим, что даже при самых низких расценках ни одна из других «квартир» не была занята, что их вполне устраивало. Шейн внес арендную плату за два месяца и поселил их там, чтобы найти зацепку. Хотя «отсиживаться» было более подходящем словом. Их квартира состояла ровно из трех комнат: кухни, которая также служила прихожей и гостиной, спальни без окон и ванной комнаты, в которой был только душ. В спальне было две кровати, но это не помешало напряжению перерасти в агонию. То, что Шейн крадет в случайные моменты на дороге – их руки, засунутые друг другу в штаны; безмолвно хватающие друг друга, трущиеся, припаркованные в дальнем темном конце стоянки для грузовиков; или задыхающийся Шейн с его «отсоси у меня» в заброшенном здании; тихая ночь, Лукас, пускающий слюни на твердую тень, которая внезапно начинала пульсировать, горячая, у него во рту, – было только в дороге. Шейн отказывался прикасаться к нему в другое время. Возможно, в голове Шейна была какая-то граница. Граница, проведенная между тем, что происходило в темноте, и тем, что можно было распознать при свете дня. То, что происходило внезапно, спонтанно, в порыве внезапного желания или неожиданной потери самоконтроля, и то, по поводу чего он принимал взвешенное решение. Какими бы ни были причины, он был решительным. Лукасу не нужно было ничего объяснять, чтобы понять и усвоить правила. Но это не остановило Шейна от наблюдения. Лукас постоянно чувствовал на себе пристальный взгляд Шейна, чувствовал, как он думает о разных частях его тела, о том, что с ними сделает, и Лукасу захотелось надеть на себя все, что у него было из одежды. Он хотел жить голым. Он хотел спрятаться от глаз Шейна, хотел чувствовать их повсюду, хотел дрожать и испытывать боль, чувствовать жар и возбуждение оттого, что этот мужчина хочет его. Открыто смотреть на него. Сексуально. Но не прикасаться к нему. Это было ужасно. Лукас тоже мог бы смотреть, но он был слишком... не то чтобы застенчивым. Может, слишком «уважительным». Может, даже покорным. Было достаточно трудно смотреть Шейну в глаза, когда тот был раздражен или разочарован, когда они в чем-то не соглашались. Лукас слишком привык опускать взгляд. Мысль о том, чтобы строить глазки, была похожа на... так или иначе, это был вызов авторитету Шейна. Шейн мог смотреть. Он мог прикоснуться к нему взглядом. Лукас был подчиненным, получателем. Он был – в прямом и переносном смысле – всегда наготове, когда дело касалось Шейна. Лукас не смотрел. То, что они делали, относилось к полуночи, сумеркам, тени. Член Шейна все еще оставался для него чем-то двусмысленным. Лукас сосал его, чувствовал, как он ощущается между его пальцами, держал его, робко, застенчиво поглаживая, пока надзиратель дышал ему в горло, но он не знал, как он выглядит. Он хотел увидеть Шейна обнаженным. Он был слишком напуган, чтобы смотреть. Был слишком напуган, пока однажды ночью, без всякой особой причины – за исключением того, что он был возбужден настолько, что не мог справиться с чувством самосохранения, – у него вдруг прибавилось смелости. Отчасти из-за алкоголя. Шейн позвонил, чтобы сказать, что возвращается, и повесил трубку. Разговор занял меньше минуты. Да, сэр. И тогда Лукас налил себе бурбона. Он не опьянел. Только немного взбодрился. Достаточно, чтобы, когда Шейн вошел в парадную дверь, он чувствовал себя увереннее. Шейн вошел весь мокрый после дождя. Его вид чуть не заставил Лукаса полностью отказаться от своих планов, но свежая боль перебила дурные предчувствия. Шейн снимает куртку, топает ногами и откладывает в сторону ботинки, Шейну не помешало бы побриться, его волосы мокрые, под глазами тени. Он размышляет о том, что обнаружил, но ничего не говорит Лукасу, пока нет, его одежда промокла и прилипла к телу. Ради всего святого, даже его рубашка была белой – или, по крайней мере, была белой изначально; Шейн содержал свою одежду в чистоте, но небрежно стирал все цвета вместе, и со временем все приобрело серый или приглушенный оттенок, – и сквозь почти прозрачную ткань Лукас мог видеть твердые грудные мышцы, легкую выпуклость мускулистого живота и темные соски, резко затвердевшие на холоде. В мгновение ока Лукасу стало очень больно между ног, а во рту пересохло. Его переполняло чувство вины, возбуждение, но его разум был полон нетерпеливого воплощения мужчины, который управлял им. Момент, который наступил и прошел в одно мгновение, когда Шейн бросил свои мокрые вещи на спинку стула и вошел в спальню. Лукас опустил глаза в пол. Лукас притворился, что поглощен разборкой и чисткой «Беретты», притворился, что не заметил, как Шейн, достававший сухую одежду из чемодана, который он так и не распаковал, бросил взгляд в его сторону. Лукас почувствовал, как на него нахлынул оценивающий взгляд Шейна. Теплый, как неожиданный солнечный луч. – Ты поел? – спросил Шейн. Лукас покачал головой. Он был послушен долгу. Он осмотрел кучу деталей, слегка провел щеткой по металлу. – Ждал тебя. – Уже поздно, – сказал Шейн, и в его тоне прозвучал мягкий упрек, вроде «тебе следовало бы уже поесть», но на самом деле он не то имел в виду. Они оба предпочитали есть в компании друг друга. Дело было не в том, что они предпочитали поболтать за едой или сэкономить время, чтобы провести его вместе, а скорее в том, что волки чувствовали себя лучше, когда их товарищи по стае были в безопасности. – Хочешь, я что-нибудь приготовлю? – спросил Лукас, поднимая голову. Шейн встретился с ним взглядом с другой стороны кровати. Грозность уже исчезла с его лица, сменившись чем-то, что, по мнению Шейна, было довольно мягким. Он смотрел на Лукаса без какой-либо резкости или сексуального подтекста, просто отсутствующе отмечал, что да, Лукас был здесь, да, он все еще был цел и выглядел здоровым, да, он был там, где должен быть, делал то, что должен был делать. По мере того как напряжение ночи спадало с него, словно дождевая вода, взгляд Шейна становился все более мягким, даже томным, и был прикован к Лукасу весь остаток вечера. Значит, все было в порядке. Шейн покачал головой: – Нет. Он перекинул полотенце через плечо, обошел кровать и сунул руку в промокший карман. Он вытащил пачку промокших пятерок и бросил их перед Лукасом. – Закажи пиццу, с любой начинкой, какую захочешь. Только без оливок. Лукас развернул мокрые банкноты и удивленно поднял брови, глядя на Шейна. – Вечер любительского стриптиза, – сказал Шейн. Редкий для него юмор, и, как обычно, вышло не очень, с кривой улыбкой, которая была больше похожа на гримасу. Прекратив свою жалкую попытку пошутить, Шейн объяснил из кухни: – Единственная наличка, которая была в кассе. Распахнув дверцу холодильника, он на мгновение заглянул внутрь, а затем потянулся за пивом. Он откупорил бутылку и выпрямился, чтобы выпить прямо из горлышка и слегка запрокинутой головой. Лукас наблюдал. Он испытывал огромную нежность. Очень мягкую. Лукас упивался его образом – сильным, мокрым от дождя силуэтом, – а потом Шейн закончил и бросил бутылку в кучу других пустых бутылок. Раздался звон. Шейн достал еще одно пиво и открыл его, но пить не стал. Он вернулся в спальню и еще раз взглянул на работу Лукаса. Оценивающе. Всегда оценивающе. Он ничего не сказал, что означало «хорошая работа». Шейн молча поставил пиво рядом с Лукасом, на комод, в пределах досягаемости, и пошел принимать душ. Лукас посмотрел ему вслед. Его сердце сжалось, но не болезненно. На мгновение его грудь просто переполнилась. Он зашел слишком далеко, едва мог дышать. Он любил его. Любил. Был влюблен в него. Его сердце билось, болело и пульсировало только из-за мимолетного взгляда Шейна, его тона, его наблюдения, постоянных и бесчисленных мелких колебаний, которые были присущи Лукасу и которые бережно создавали вокруг него душу. И Лукас хотел его. Хотел его как мужа. Он хотел, чтобы Шейн был внутри него. Погребен в нем. Он хотел страстного, учащенного дыхания, того, как пальцы ног цепляются за кровать, как капает пот, когда пара в тесной позе миссионера пытается зачать ребенка. Стоны от усилий. Шейн проникает в него глубоко – достаточно глубоко, чтобы Лукас мог сомкнуть ноги и держать его, храня его как любовника, согревая изнутри. Он хотел подарить ему детей. Он хотел, чтобы за девять месяцев вынашивания чего-то, что принадлежало Шейну, он отяжелел и наполнился их смешанной кровью, костями, плотью. Он хотел быть неразлучным, связанным кровными узами в духе древней религии, браком, более прочным, чем любой юридический контракт. Он хотел невозможного. Всего. В конце концов, ему стало недостаточно быть просто солдатом Шейна, протянутой рукой помощи или голодным ртом. Лукасу было невыносимо спать одному в одной комнате с человеком, которого он любил. Он отложил свою работу, давая деталям высохнуть, и сделал последний глоток «жидкой храбрости» из бутылки, которую оставил ему Шейн. Он разделся. В доме было не холодно, но он поежился, когда подошел к двери ванной, у которой была сломана ручка, из-за чего она не закрывалась на задвижку, оставляя просвет, сквозь который он мог видеть, как Шейн входит в душ. Прошла минута. Может, две. Рука Лукаса замерла на дверной ручке, и звук льющейся воды уговаривал его, предупреждал, угрожал чужому «уединению», в то же время обещая «его тело здесь, обнаженное, теплое». Лукас молча толкнул дверь. Он молча закрыл за собой дверь и встал по другую сторону затуманенного стекла, в поле зрения Шейна. Мужчина не мог его не заметить. Лукас стоял там, опьяненный собственной смелостью, и неясный силуэт Шейна привлек его внимание. Лукас мог видеть фигуру Шейна в целом, но не мог видеть выражение его лица или прочесть его движения. Возможно, Шейн намыливался. Возможно, он трогал себя. Его рука задержалась ниже линии талии, точное движение было скрыто, но Лукасу показалось, что он уловил ритм. Особый, узнаваемый ритм, от которого у него по спине пробежали мурашки. Ритм, который не прекратился при виде Лукаса, стоящего рядом и наблюдающего за ним. Лукас положил руку на дверцу душа. Его пальцы онемели, но все равно открыли ее. Он вошел внутрь с опущенными глазами, пристыженный, с колотящимся сердцем, не в силах заставить себя поднять глаза. Краем глаза он заметил движение: Шейн закрывал за ним дверь. Щелкающий звук закрытия. Теплый воздух и запах мыла окутали их.