Его

Все принадлежало ему, но то была мелочь. Главное было знать, к какой группе он принадлежал, сколько сил тьмы претендовали на него как на своего. То было отражение, от которого по всему телу пробегали мурашки. Что невозможно – и не очень хорошо для человека – даже пытаться представить. Он занимал высокое положение среди дьяволов этой страны. Джозеф Конрад Он не осмеливался посмотреть Шейну в глаза, поэтому мог смотреть только на его тело. Взгляд Лукаса неудержимо скользнул по икрам Шейна, по его бедрам. Очень мускулистым. Волосы там были все темнее из-за того, что были влажными, мягкими на вид и шелковистыми на ощупь, и становились все более густыми по мере того, как поднимались глаза. Член Шейна слегка приподнялся из того темного гнездышка, по контрасту казавшийся бледным. Мыльный, полутвердый. Толстый ствол – длинный, тяжелый – и розовая головка, идеально заостренная, чтобы ее можно было поцеловать на кончике. Лукас хотел опуститься на колени. Он хотел прижаться губами к головке члена Шейна, приподнять подбородок, чтобы позволить члену мягко скользнуть внутрь. Он хотел наполнить им свой рот, почувствовать мягкую кожу на языке, посасывать так нежно и страстно, что это едва ли можно было бы счесть за минет. Что-то больше похожее на поклонение. Он позволил своим глазам подняться чуть выше. Они проследовали по паху Шейна к редким волосам на его животе, мимо них, туда, где волосы снова густо росли на груди, вокруг темных сосков. Лукасу хотелось зарыться в него лицом. Хотелось прижаться к груди Шейна, словно зарывшись в подушку, но с приоткрытыми губами. Оставить дорожку поцелуев, пробуя его на вкус. Нерешительно коснуться губами одной из нежных темных точек, чтобы понять, нравится ли Шейну. И если бы ему понравилось, то он сомкнул бы губы... ласкал, нежно касаясь легкими посасываниями и поцелуями, пока Шейн не сойдет с ума. Желание пососать все, что попадет ему в рот, было унизительно сильным. Лукас был так голоден. Он был так голоден по Шейну, что чувствовал себя больным, дрожащим, словно у него была лихорадка. Он не мог пошевелиться. Шейн сделал первый шаг. Он милосердно переступил черту, поднеся намыленную мочалку к груди Лукаса и начав тереть. Не соблазнительно. На самом деле не более страстно, чем мужчина, протирающий машину. Может, даже менее страстно, в зависимости от мужчины или машины. Но его движения, уверенные, скользили вниз. Продолжали скользить вниз. Он остановился, не доходя до паха Лукаса. Он слегка потер там, у самого основания живота Лукаса, заигрывая с линией его лобковых волос, где Лукас чувствовал слабость, воспаление, растущую муку. Но кончик мочалки опустился вниз... намеренно. Шейн позволял все большему и большему ее количеству соскальзывать с его пальцев, мокрой и тяжелой, и мочалка скользила по члену Лукаса, прилипая и принимая форму. Шейн продолжал тереть, а мочалка продолжала натирать член Лукаса, и он становился все горячее, возбужденнее, пока не стал почти отчаянно твердым. Наконец Лукас не выдержал. Он потянулся к своему члену, чтобы облегчить напряжение, но вместо этого обнаружил, что протягивает руку через небольшое расстояние и обхватывает пальцами член Шейна. Он не сразу сжал ладонь и начал поглаживать. Вместо этого он, словно загипнотизированный, задержался на прикосновении к нему. Изучая его размер и форму. Глазами. Рукой. У него никогда не было возможности так исследовать мужчину. Манипулировать частью его тела из простого любопытства. Не говоря уже о такой интимной части, такой личной. Нежной. В тот момент оно казалось удивительно нежным, даже когда росло и твердело под его пальцами, становясь тверже с каждой секундой, но все равно оставалось чем-то по своей сути уязвимым. Чем-то, что ему доверяли. Чем он дорожил. Он колебался. Любопытство в его пальцах было по-своему звериным. Он продвигался вниз по сантиметрам – нервный, испуганный, готовый к тому, что его остановят, – пока не смог нерешительно провести кончиками пальцев по самой верхушке яиц Шейна. Не лаская. Осторожно, исследуя; словно хотел сам почувствовать, там они на самом деле или нет. Было так странно встретиться лицом к лицу – прикоснуться к реальности Шейна как настоящего человека. Человека. Не далекого бога, не бессмертного, не существа из дыма или тени. Он осмелился скользнуть пальцами вниз, по яйцам Шейна, обхватить их всего на мгновение. И, обнаружив, что они глубоко, осязаемо реальны – тяжелее, чем он ожидал, – Лукас ощутил еще один мощный порыв. Порыв поцеловать его там. Он хотел опуститься на колени, подставить лицо под член Шейна, прижаться к нему открытым ртом и мягкими губами и почувствовать его на своем языке. Для него это было естественно, подчинение – и он хотел быть покорным, больше всего на свете хотел сделать все, о чем попросит Шейн, – но более того он хотел обнаружить, прикоснуться к самым потаенным, невидимым частям тела Шейна. Поцеловать их. Чтобы ему позволили поцеловать их. Он был покорным, благоговейным и голодным. Жадно впитывал его вкус. Шейн перестал тереть. Спокойный, снисходительный, он позволил Лукасу исследовать себя. И, наконец, когда Лукас закончил свои нерешительные прикосновения, то почти застенчиво положил руку на бедро Шейна и чуть приподнял голову, Шейн молча приблизил свое лицо к лицу Лукаса. Он позволил Лукасу поколебаться, задумчиво выдохнуть и повернуть голову. И Шейн – осторожно, нежно – прижался губами к губам Лукаса. Едва касаясь их. Это даже нельзя было назвать поцелуем. Это было приземление бабочки, приветствие, и Лукасу было дано выдвинуть подбородок вперед, чтобы запечатлеть их губы искренним, а затем требовательным движением. И Лукас так и сделал. Застонав от ощущения взрослого рта на своем. Щетины, покрывавшей его подбородок. Огромная рука Шейна обхватила его затылок, из нежной превратилась в собственническую, из терпеливой – в голодную. Страстные, ненасытные, грубые поцелуи. Шейн сам не лучше двадцатилетнего парня, ему наплевать на технику, он просто голоден. Хочет Лукаса. Пробует его на вкус с жадностью, которая была почти по-детски непристойной, что заставило Лукаса изнывать от желания и предложить все. Шейн прижал их к стене, и его скользкое от мыла тело прижалось к Лукасу так, что он мог почувствовать каждый до боли знакомым дюйм. Икры Шейна, его бедра, едва заметные выступы тазовых костей, выступающие из мышц и волос. Его мускулистый живот и плоский живот Лукаса, их рост был достаточно близок, чтобы теперь они были почти на одном уровне, грудь к груди, настолько близко, что в какой-то момент их соски фактически соприкасались. Лукас со стоном приподнялся на цыпочки, вцепившись ногтями в спину Шейна. Широкую, мускулистую, как и все остальное в нем. Он был не похож на тех мужчин, которых Лукас видел в порнографии, – загорелых, с обнаженными мускулами, натертыми аскетическим образом жизни и обезвоживанием, – а был настоящим. Бетоном. Невыносимым, восхитительно тяжелым и плотным прикосновением к его собственному телу. Лукас никогда не видел Шейна обнаженным и едва ли мог представить себе нечто подобное; нагота казалась полной противоположностью отстраненной, скрытой силе Шейна. Нагота казалась глупой, пугающей. Обычно Лукас стеснялся своего тела, предпочитая прикрываться, но здесь был Шейн. Весь он. Обнаженный, но не уязвимый. Напротив, более сильный, более подавляющий. Соприкосновение члена с членом было почти невыносимым. Шейн грубо толкался в него, его член скользил по животу Лукаса, его бедрам, его члену в ритмичных движениях секса. Безошибочное желание, намерение. Отсутствие трения из-за мыла доводило Лукаса до безумия; каждый толчок, каждое соприкосновение членов друг с другом, посылали волну безумного жара от пяток к голове, а затем ощущение дразняще ускользало прочь. Лукас ничего не мог сказать. Даже если бы он не был полностью, неконтролируемо ошеломлен, даже если бы он смог уловить слова сквозь стену огня, у него не было слов. Он хотел Шейна. Это было все, что он знал. Он просто хотел. Так же, как немой чувствует голод, даже если не может выразить это словами. Лукас спал с женщинами, смотрел гей-порно, знал тонкости некоторых действий, а другие действия – на более академическом уровне. Он сосал член Шейна, помогал ему, получал что-то взамен. Он не был девственником. Он не был наивным. Но сейчас все было по-другому. Происходящее сейчас не должно быть быстрой, липкой возней, не должно быть «сухой дрочкой» на заднем сиденье. Лукас не знал, чем это могло быть вместо этого. Шейн объяснил это своими руками, они заскользили по бедрам Лукаса, обхватывая его зад. Пальцы потирали, сжимали. Разделяя. Работая, постепенно продвигаясь внутрь с четкой целью. Шейн действительно предложил ему выход. Он не то чтобы остановился, просто отстранился, посмотрел Лукасу в глаза, нежно обнял его за талию и спросил: – Ты не против, если я потрогаю твою задницу? Но он вытащил свой язык изо рта Лукаса достаточно надолго, чтобы дать ему возможность сказать: «Нет, босс, пожалуйста, не засовывайте свой палец мне в задницу», если бы Лукас действительно этого захотел. Лукас ничего не сказал. Их лбы прижались друг к другу. Нос к носу, Шейн тяжело дышал ему в лицо. Член Шейна временно перестал пытаться трахнуть его в пупок. Ожидание. Шейн никогда не ждал. Он никогда не насиловал. Но он предполагал. Он всегда предполагал, что Лукас хочет этого или по крайней мере примет это – «это» означало прикосновения его надзирателя, его руки, расстегнутую молнию и открытый рот, удовольствие Шейна в ущерб комфорту Лукаса, а иногда и собственное удовольствие Лукаса в ущерб его чувству стыда. И Шейн всегда был прав. Но на этот раз он ждал. Спрашивая, не произнося ни слова. Отступая, не двигаясь. Лукас едва не получил удар. Не потому, что он был безумно возбужден и жаждал разрядки, а потому, что думал, что действительно умрет, если Шейн прикоснется к нему там. С другой стороны, он думал, что может умереть, если Шейн перестанет прикасаться к нему. Из двух смертей он знал, какую выберет. Он дал свой ответ так же безмолвно, как Шейн задал вопрос – не потому, что он был хладнокровен и стоичен, а потому, что его рот забыл, как делать что-либо, кроме как целоваться, – скользнув руками по спине мужчины, защищая себя от всего, что могло случиться, и снова погрузившись в поцелуй. Шейн излился на него. Большой, тяжелый, исходящий паром, он раздвинул губы Лукаса своим языком и продолжил ласкать его своим членом, а затем ощупал его задницу. Он собирался оставить отпечатки пальцев. Лукас не сомневался. Шейн крепко сжал его, массируя и перекатывая мышцы с такой интенсивностью, которая говорила о том, что он уже много раз думал об этом, и Лукас почувствовал, как все его тело наполняется желанием. В определенном месте. Шейн проявил некоторую сдержанность. Он массировал, мял и растирал задницу Лукаса, пока напряженные от волнения мышцы не начали ослабевать. Лукас не мог расслабиться, но было так чисто физически приятно, что он просто таял. Его ноги стали ватными. Его лицо было теплым и оцепенелым, словно он был пьян, губы расслабились, рот был готов повиноваться, а все что ниже растворилось в жужжащих жидких искрах. Наконец Шейн ловко скользнул пальцами сверху, раздвигая ягодицы Лукаса, чтобы прижать палец к его входу. И он был так внимателен, что Лукас почти возмутился. Где, вашу мать, был этот мужчина, когда Лукас еще только учился делать глубокий минет? Отплевываясь и давясь членом Шейна, как идиот, уговаривая себя просто не блевать, ради всего святого. Все вокруг превратилось в скользкое месиво слюны. Лукас пытается совмещать задачи по дрочке в нужном ритме, при этом доставая по крайней мере на треть до миндалин, а Шейн не помогает, удерживая Лукаса на месте, мертвой хваткой вцепившись в его волосы. Шейн никогда не опускал голову на член – и слава богу, иначе бы тогда Лукаса точно вырвало, – но после этого у Лукаса всегда болела голова. Ублюдок, дергающий за волосы. Кончик пальца, описывающий нежные круги у его входа, вряд ли мог принадлежать тому же человеку. Кружащий. Успокаивающий. Дразнящий. Заставляющий Лукаса страдать, заставляющий его ждать, дергаясь и беспомощно постанывая, пока Шейн сводил их члены вместе, терся всем телом, заставляя Лукаса таять. Мужчина знал, что делал. Он нежно погладил и слегка надавил, затем помассировал кончиком пальца, нежно проводя взад и вперед. Каждое касание по входу намекало на давление. Каждое касание производило едва заметные движения. Заигрывая с идеей проникновения. И ему не нужно было даже давить. Мышцы Лукаса, мышцы, которые он в тот момент не контролировал – если вообще когда-либо контролировал – отреагировали, сократились. Уступая. Желая. И затем, без всяких усилий, кончик пальца Шейна оказался внутри него. Совсем не больно. Мышцы – те, что Лукас не мог контролировать – снова напряглись, и тогда появилась не совсем боль, но дискомфорт. Может, даже не дискомфорт. Может, просто автоматическая, понятная реакция на непривычное ощущение, когда в него впервые проникают. Шейн снова сделал паузу. На этот раз он не спрашивал согласия и даже не останавливался настолько, чтобы заставить Лукаса вздрогнуть при мысли о мужском пальце в его заднице. Ублюдок даже не остановился по-настоящему. На самом деле у Лукаса не было времени подумать, поскольку в тот момент с нижней губы Лукаса скатилась струйка слюны, потому что он вел себя как неряшливый идиот, и, прежде чем Лукас успел смутиться или вытереть рот, Шейн наклонился и слизнул ее дочиста. Одним осторожным, медленным движением языка. В том жесте было такое неприкрытое смакование, такая неприкрытая мерзость под мелодию «Я собираюсь съесть тебя живьем» и такое отсутствие колебаний – Шейн не прятался, Шейн ничего не подавлял, Шейн был настоящим и не боялся желать его, – что Лукас застонал. Стон потряс его. Он был слишком громким. Все остальные стоны до сих пор оставались у него во рту, за глубокими исследованиями языка Шейна и горячим слиянием их губ. А этот наконец освободился и был таким громким, что Лукас услышал свой голос сквозь шум воды, такой же беспомощный и распутный, каким он был на самом деле. На долю секунды он пришел в ужас. Затем, охваченный ужасом – новое сжатие мышц, естественная реакция организма на страх и унижение, – он крепко сжал кончик пальца Шейна. Чуждое наслаждение. Стон громче, с подвыванием, и его тело снова сжимается. На этот раз в поисках наслаждения. Стон. Непроизвольный. Спина выгнулась, задница приподнялась. И Шейн погрузился глубже. Возможно, глубже, чем планировал изначально. Возможно, из-за того, что был не в силах устоять перед желанием увидеть откровенную реакцию Лукаса. Еще глубже. До второго сустава. Лукас издал жалкий, разъяренный, скулящий стон, означавший «пошел ты» и «трахни меня» одновременно. Казалось, Шейн воспринял это как знак того, что Лукасу не больно, и двинулся дальше. Подготавливал. Трахая пальцами. Продвигаясь вперед и назад по сжимающемуся, пульсирующему телу Лукаса, создавая в нем проход, поощряя его «откройся, откройся» и уговаривая уступить. Достаточно медленно, чтобы не причинить боль, но достаточно твердо, чтобы преодолеть любое сопротивление. Массирующий, настойчивый, настаивающий. Шейн проник в него до последней костяшки. Лукас почувствовал, как Шейн надавил, убедившись, что дальше палец не войдет, и в нем расцвело волнующее чувство удовлетворения. Удовлетворение оттого, что надзиратель находится внутри него, пускай даже просто пальцем. Чистое ощущение физического превосходства. Экстаз от того, что он отдается ему. Абсолютное подчинение, отказ от тела. Даже его внутренности были территорией Шейна. Не только там, где он трогал, но и глубже. Легкие, печень, внутренние органы. Все, что двигалось, что кровоточило, что поддерживало жизнь Лукаса, принадлежало Шейну. А еще был палец Шейна, который он сжимал, которому уступал, палец Шейна, которому он позволял дразнить и открывать его, пока отчаянное желание большего не стало невыносимым. Лукас с новой силой приник к губам своего хозяина, четко обозначив свое желание движением подбородка вверх, приглушенным, но искренним звуком, который означал «поцелуй меня». И Шейн поцеловал его. Палец Шейна все еще двигался внутри него, рот Шейна посасывал и клеймил его, а Лукас блаженствовал, страдал и жаждал полноты. За совершенное обладание, за то, что он обвил ногами талию надзирателя, за то, что позволил растянуть и сделать свои интимные места податливыми, чтобы Шейн мог получать от этого удовольствие. И затем, именно тогда, когда Лукас полностью отдался тому количеству пальцев и всему, что Шейн хотел засунуть в него, Шейн отпустил его. Он отступил назад, обхватив руками талию Лукаса. Шейн провел рукой – горячо, беспокойно – вверх и вниз по груди Лукаса, короткое поглаживание говорило о боли, и он хрипло сказал: – Горячая вода скоро закончится. Лукас моргнул на секунду, осознавая его слова, а затем его взгляд сфокусировался. Шейн протянул руку и повернул ручку душа в положение «Выключено». Вода перестала течь, превратившись сначала в тонкую струйку, а затем в капли, и в таком маленьком помещении звук капель казался громким. Лукас посмотрел в лицо надзирателю и с трудом сглотнул. То был первый момент, когда они встретились взглядами. Желудок сжался, напоминая о том, с кем именно он имеет дело. Столкновение с правдой на лице Шейна. Лицо Шейна говорило в точности то, что говорило его тело. Говорило, что он хочет его. Шейн вышел первым, оставив Лукаса стоять на дрожащих ногах, гадая, сможет ли он вообще двигаться. Он приложил руку к губам, до сих пор ощущая на них поцелуи Шейна, и почувствовал, что охвачен пламенем.