Его

Я вспомнил его жалкие мольбы, его жалкие угрозы, колоссальный масштаб его низменных желаний, подлость, мучения, бурную муку его души. И позже мне показалось, что я заметил его спокойную манеру держаться, когда он однажды сказал: «Теперь эта партия слоновой кости действительно моя. Компания за нее не платила. Я собрал ее сам, подвергая себя огромному риску». Джозеф Конрад Немного отдохнуть было не так просто, как казалось Лу. День в больнице тянулся медленно. Лукаса постоянно отвлекали потенциально подозрительные звуки и медсестры, которые забегали, чтобы что-то проверить, подкорректировать. Каждый раз он спрашивал, есть ли какие-нибудь новости, есть ли еще какие-нибудь признаки, и каждый раз ему отвечали «нет». Ему сказали, что теперь нужно просто подождать. Наступила ночь. Лу сделал символический жест, предложив посторожить его: – На случай, если ты захочешь провести несколько часов в настоящей постели. И Лукас отказался, хотя они оба знали, что он так и поступит. Но, по мере того как в больнице становилось все темнее и тише, если не считать ровных тихих гудков аппаратов, веки Лукаса начали опускаться. Он смотрел на неподвижное лицо Шейна, пока черты его не начали расплываться. Он смутно представил, как забирается на кровать. Как сворачивается калачиком рядом с бесчувственным телом Шейна и прижмется лицом к боку надзирателя. Тогда он смог бы уснуть. Там он чувствовал бы себя в безопасности. Но там не было места. Лукас уже не был тем ребенком, которым он себя все еще чувствовал, ребенком, чей страх все еще скручивал его внутренности. Он был взрослым мужчиной, и ему нужно было побриться и принять душ, и ему нужно было, чтобы Шейн проснулся. В конце концов, он позволил себе сделать то, о чем думал уже несколько часов. Он пододвинул свой стул поближе к кровати Шейна – раздался тихий скрип по полу – и наклонился к нему. Прошло три года с его последней ночи с надзирателем. За четыре года, прошедшие между их первой ночью вместе и ночью предполагаемой смерти Шейна, Лукас не мог припомнить, чтобы хоть одну из них они провели порознь. Шейн не был одним из тех от природы нежных мужчин, которые дорожат интимными моментами, бормоча всякие нежности и прижимая возлюбленного к своей груди. Шейн не обнимался. Но он настаивал на контакте кожа к коже. Разница была в том, что он был нежным. Прикосновение кожи к коже было постоянным, колеблющимся ритмом дыхания друг друга. Как поднималась и опускалась грудь при соприкосновении со спиной. Рука Шейна постоянно обнимала Лукаса за талию, пальцы скользили по его животу, а лицо часто покоилось во сне на его плече. Во сне биение сердца Шейна то ускорялось, то замедлялось. Наяву он клал руку Лукасу на бедро, проводя большим пальцем по косточке. Собственническое прикосновение. В нем было что-то почти тревожное. Он пытался успокоить себя. Он мог бы погладить Лукаса по щеке, бесцельно провести пальцами по его лицу, нежно прикоснуться к нему, но в этом не было бы практически никакой нежности. Или, по крайней мере, вся нежность была окрашена какой-то молчаливой и задумчивой заботой. Необходимостью держаться рядом. Как будто Лукас был воздушным шаром и мог просто улететь, если бы его не удерживали девяносто килограммов другого человека. Лукас с энтузиазмом поддерживал это. Когда Шейн тянулся к нему, он зарывался в него с наслаждением, в котором было столько же потакания своим желаниям, сколько и послушания. Он позволял себе запутаться в теле Шейна и заворачиваться в него, когда оно сжималось вокруг него, словно сжатый кулак. Сон Лукаса сильно пострадал, когда умер Шейн. Хорошо. Когда Шейн ушел. Так же, как много лет назад Шейн без особой нежности погладил его по лицу, Лукас протянул руку и коснулся подбородка надзирателя. Из-за усталости его мысли были приглушены и доносились только тихими обрывками. Ему нравилась борода. Она заставляла Шейна выглядеть старше, и Лукасу это всегда нравилось, потому что мысль о том, что Шейн вечно будет старше, успокаивала его. Мудрее. Сильнее. Будет той иконой, которой он поклонялся и всегда будет поклоняться, каким бы слабым ни стал надзиратель. Он напомнил себе черты Шейна, прикоснувшись к нему. Лицо Шейна было более худым, но все равно знакомым. Форма его подбородка была под бородой. Широкая челюсть. Волевое лицо с суровыми, глубокими и резкими чертами, которые казались чем-то из эпохи палеолита или напоминали о каком-то древнем, более первобытном воине. Викинг-берсерк. Так как спящий дракон никак не отреагировал, Лукас, наконец, осмелел настолько, что взял Шейна за лицо. Ему показалось, что оно вот-вот спадет с него, как вода, просачивающаяся сквозь сложенные ладони. Он наклонился и прижался лбом ко лбу Шейна. Вот и все. У него не было желания целовать его; желание спало, романтические и чувственные чувства притихли под натиском чего-то более сильного. И болезненного. Сидя там, прижавшись лбом к теплому телу Шейна, их носы соприкасались, Лукас закрыл глаза и почувствовал, как в груди пульсирует старая рана. Место, куда кто-то вонзил нож и вырезал Шейна – начальника, хозяина, мужа – из самой его плоти. Рана затягивалась. Боль от разлуки начала ослабевать. Шейн спал. Он не узнал Лукаса. Он не разговаривал с ним. Доктор сказал, что есть вероятность, что он больше никогда не проснется. Они не знали, что с ним. Они ничего не могли обещать. Сидя там, чувствуя, как дыхание Шейна касается его лица, ощущая его физическое присутствие, понимая, что он настоящий и живой, Лукас знал, что сделал правильный выбор. Не имело значения, что Клэр или ее люди сделают с его контрактом. Не имело значения, на что он подписался. Не имело значения, что он обещал, а что нет. Он получил то, что хотел. Он оставался там в течение долгих минут, молча поглаживая подбородок Шейна и прислушиваясь к его дыханию. Затем он придвинул свой стул поближе – скрип, скрип – и приподнял одно из одеял Шейна, чтобы просунуть под него руку и обнять Шейна за грудь. Он опустил голову на подушку рядом с Шейном. Повернул свое лицо, уткнувшись Шейну в шею. Он действительно правильно запомнил его запах? Запах спальни, кровати, куртки, одежды Шейна изнутри, а не только ланолина и норкового масла, кондиционера для кожи, растворителя, воняющего ацетоном, того же стирального порошка, редких сигарет и дешевого бурбона. Ничего из того, что можно воспроизвести, кроме того, что скрывается за ним. Он вдохнул. Он закрыл глаза. Он чуть не рассмеялся, он чуть не заплакал снова. Тот же самый запах. Тот же самый, тот же самый, тот же самый. Это был он, он. Это был он. Он был настоящим. Живой. Живой, живой, живой. Шейн был жив.