Цветение каменных роз

За Шадоу Милком наблюдать крайне интересно, особенно когда тот чем-то увлечён. Не важно, будь-то древняя пыльная книжка или одна из его жутких игр с чужими жизями. Вот и Спайс залюбовался. И, кажется, пропустил большую часть крайне увлекательной лекции о... О чём они там читали? –Эй. Ты меня совсем не слушаешь?–вопросительная интонация исключительно ради приличия. Ответ, как говорится, на поверхности. Спайс неловко чешет затылок, цепляясь пальцами за застрявший в волосах мусор. Держится он там недолго–мгновенно сжигают, оставляя лёгкий запах горелого. –В прочем, не так уж важно.–Милк откидывает куда-то в сторону книжку, которую держал в руках, только чтобы спустя секунду искать что-то в другой. То, как он с лёгким озорством бегает взглядом по страницам, в какой-то мере обворожительно.–Тут есть кое-что более любопытное. Слушаешь? –Да слушаю, слушаю.–Спайс правда пытается вникнуть в чужую речь, а не позорно залипать на собеседника. Милк кивает. Не верит, конечно, что Спайс уделяет достаточно внимания его речам, однако в целом удовлетворён тем, что он хотя бы пытается. Или делает вид. Не важно. –Слышал когда нибудь о Проклятии Цветущих? Спайс наклоняет голову, заметно напрягаясь. Будто правда пытается вспомнить. –Конкретно в такой формулировке–нет. В чём суть? Милк лениво вертится в воздухе, перелистывая странички. Внезапная заинтересованность пока не вызывает ни дискомфорта, ни подозрений. –Ходит слух, что существует своего рода проклятье, от которого "познавшие такое страшное чувство, как любовь, печенки" по неведомым причинам начинают цвести. Всё их тело покрывается цветками лозой и листьями, и если они не успеют признаться в чувствах возлюбленному, они каменеют, превращаясь в зацветшие статуи. Кажется те, чьи чувства отвергают, и вовсе рассыпаются на мелкие обломки.–Милк театрально прикладывает руку ко лбу, другой хватаясь за сердце.–Ах, ну какова же драматичность! Но, признать честно, как по мне так глупость сентиментальнейшая. Милк, отсмеявшись, кажется теряет всякий интерес к теме. Он ожидал ответного веселья, ожидал, что Спайс вместе с ним посмеётся над подобной бредней, однако... Он выглядит напряжённым. Почти встревоженным. Его глаза бегают из стороны в сторону, словно он что-то усердно анализирует. Вспоминает. –Расскажи подробнее. Что ещё там написано? Чужая тревога заразительна, отчего и Милк становится напряжённым. Изучает чужое лицо, будто бы надеясь найти ответы в такой смене поведения. –Эй, да что с тобой такое сегодня? То ты не слушаешь совсем, то теперь, вот! Просишь подробностей? С чего бы вдруг, в чём дело? –Это не важно. Просто расскажи, чёрт возьми. –...Ложь тебе не к лицу, Бёрнинг Спайс.–Милк вздыхает, захлопывая книгу. С секунду драматично выжидает в надежде, что с ним поделятся переживаниями, однако, не получив никакого продолжения диалога, открывает книгу снова и пролистывает. Не то, чтобы в этом был смысл.–Но ладно. Возможно, это правда не моё дело. На самом деле, тут не так уж много... Всё что тут есть–пара кратких историй, больше походящих на сказки... ну и то, что это проклятье послано высшими силами. Какими–не уточняется. Ведьмы, Боги или что-то выше... –И всё? –И всё. –Там точно нет.. ничего о том, как это остановить? Предотвратить? Милк мотает головой. –Ничего. Да и к тому же, это просто легенды.. сказки, мифы, забыл? Даже если и было нечто подобное, не думаю, что кто-то искал, как с этим бороться... Слушай, с тобой точно всё в порядке? –Да.–Спайс, ставший внезапно ещё более нервным и раздраженным, встаёт.–Знаешь, мне пора. Засиделся уже. И прежде, чем его успеют остановить, Бёрнинг Спайс покидает библиотеку. ... Возможно, Шадоу Милку не стоит забивать этим голову. Возможно, это всё–правда не его дело. Но... Вся эта ситуация заставляет насторожиться.

***

Бёрнинг Спайс помнил. В череде бесконечных возведённых из пепла и падших цивилизаций были, хоть и в мизерных количествах, но были поселения, познавшие Проклятье Цветущих. Их тихие улочки и домики были заполнены статуями. И у каждой–своё растение, будь то цветок, лоза или кустарник. Такие поселения больше напоминали ботанические сады. В потаённых закоулках и обветшалых домиках виднелись обломки отвергнутых. В одиночестве, цветущие равно своим сильным чувством, свою тихую вахту несли те, кто признаться не успел. Но большинство... Большинство жителей таких "живых садов" каменели парами. Обнявшись, держась за руки, лёжа друг с другом в безмятежной дремоте. Они разделяли чувства друг друга и сплетались, подобно корням деревьев. Их лица, Спайс помнит, лишены были страха и хоть какой-либо боли. Лишь нежное посмертное спокойствие. Он видел их–любящих и цветущих–своими глазами. Знал, что проклятье–никакие не выдумки и не легенды. Но легче видеть, как сквозь кожу проклёвываются зелёные ростки, от этого не становится. Как и осознавать свою участь. Бёрнинг Спайс нещадно жжёт их и выдёргивает. Ощущая лёгкое покалывание на затылке или плечах, он вспыхивает, подобно спичке. Но это бессмысленно. Потому что стоит мыслям лишь на мгновение вернуться к первопричине его состояния, и ростки пробираются наружу вновь с ещё большей силой. Цветки суккулентов обрастают новыми лепестками, а лозы вьются по коже подобно змеям, стоит в голове всплыть родному донельзя образу. Чем чаще он вспоминает озорной взгляд двухцветных глаз, лисью улыбку, звонкий голос, заливистый смех и всё-всё то, из чего состоит Шадоу Милк, тем крепче в нём обосновываются корни проклятья. Тем ярче распаляются чувства. И это... Страшно. Потому что он осознает, какой конец ему уготован. Он прекрасно понимает, что спасения от этой хвори, сколько не ищи, нет. Бёрнинг Спайс не хочет признаваться, омрачая своей прискорбной судьбой чужую душу, по крайней мере сейчас. Но и... Избавляться от своих чувств к Шадоу Милку он не желает точно. Если бы возможно было остановить действие проклятья, пожертвовав чувствами и лишившись их взамен, Бёрнинг Спайс бы предпочёл обратиться статуей.

***

–Он изменился, Флур, понимаешь? С ним что-то не так. Что-то случилось. Флур вздыхает. И почему из всех доступный для разговора персон на роль "выслушай меня, мне нужно с кем то обсудить это безобразие" на этой роли оказалась именно она?... Хотя она, признаться, тоже заметила изменения. И тоже переживает. Наверное, поэтому и слушает. Вспомнишь солнце–вот и лучик. Спайс случайно обнаруживается в одном из залов библиотеки, в которых, как заметил Шадоу Милк, он стал появляться сильно чаще с того разговора. Если так подумать, и вести себя он стал странно после него же... Или незадолго до него..? Бёрнинг Спайс держит в руках книжку, однако он определённо не читает. Снова задумался, потерялся в собственных мыслях. Его взгляд слепо и совершенно хаотично бегает по строкам текста. Милк медленно подплывает ближе и, чуть наклоняясь, легонько хлопает по плечу. –Ээ-эй, Спайси! Чего это ты тут сидишь весь такой задумчивый? Спайс вздрагивает и поднимает взгляд. В самом деле выпал. Он смотрит напряжённо и настороженно, но спустя секунду осознания, кто перед ним, его взгляд теплеет, а плечи, скрытые накидкой, опускаются. Это ещё одна странная деталь. Плащ-накидка, которой он прячет плечи, руки и, порой, торс. Непривычно видеть Спайса в чём-то... Подобном. Неправильно, неестественно. На кой оно ему вообще, неужели мёрзнет? Или чтобы что-то скрыть? Смену стиля можно даже не рассматривать–не в его духе. –Да так.. читаю. Он отводит взгляд, закрывает книгу и поправляет накидку. Шадоу Милк смотрит внимательно, изучает черты лица собеседника. В Спайсе, внезапно, за последнее время куда-то исчезла почти вся острота и пылкость. Это тоже ощущается странным. Тлеющие угли вместо всепоглощающего пламени. Греет, не жжёт. –Я уже говорил, ложь тебе не к лицу. Тебя что-то беспокоит, не так ли? В любом случае, что бы это ни было... Внезапно, быстрее чем Бёрнинг Спайс успевает осознать происходящее, Шадоу наклоняется, легко касаясь чужого лба губами. –Вот так. Теперь переживать не о чем. Я забрал твои гнетущие мысли. Он когда-то уже так делал, давным-давно, и не один раз. По каким-то неизвестным Спайсу причинам, голова после этого в самом деле становится до гудения пустой. Он не уверен, действительно ли Милк "забирал" мысли или творил какую-то иную магию... Это не важно. Потому что пустоту в сознании мгновенно занимают разрастающийся по телу жар и новые мысли, которые забивают голову сильнее прошлых, подобно вою сирен. –Что ты... В ушах стучит, и Спайс чувствует, как от одного глупого-глупого касания сквозь кожу везде-везде в разных местах прорастают суккуленты. Это уже не крохотные ростки, а довольно зрелые цветки с крупными листьями. Спайс кривится–всё же ощущения малоприятные,–поднимается, оставив книжку, и без каких либо объяснений, лишь бросив краткое "мне надо идти", спешно направляется на выход, всячески игнорируя чужие выкрики. А Милк, спеша догнать друга с неприятным для себя удивлением замечает, что увидел в чужих глазах то, чего увидеть не ожидал никак. Страх.

***

Милк догоняет его у самого выхода из библиотеки. Хоть и ушёл Спайс довольно быстро, не похоже, что он собирается убегать. Если бы собирался–давно уже ушел. –Бёрнинг Спасйс куки, стой. От полной формы имени по спине бежит холодок у обоих. Спайс, впрочем, и так стоит, но Шадоу Милк всё равно ловит его за руку. Держит. Спайсу бы не составило труда выбраться из чужой хватки, просто дёрнув рукой. Однако в этом нет никакой необходимости. –Может объяснишь- –Да. На самом деле, мне нужно тебе кое-что рассказать. Его голос непривычно тихий и уставший. Спайс поворачивается, берясь за руку, что держит его. Так спокойнее. Так легче. Другой рукой стягивает накидку, роняя её на пол и обнажая покрытую суккулентами кожу. –Ха...? Глаза напротив округляются. Секундная паника, непонимание, недоверие. Милк вглядывается в многочисленные ростки и скопления суккулентов и, внезапно... –Ха..хаха! ...заливается смехом. Смеётся долго. Его веселье мешается с нервозностью. –Неплохой розыгрыш, Спайси, правда, хвалю. Постарался, спектакль разыграл. Но чувство юмора у тебя просто отвратительное, больше так не делай. Спайс ничего не говорит. Лишь мрачно отводит взгляд в сторону и сжимает ощутимо дрожащую руку чуть крепче. Милк смотрит на их сцепленные ладони. Чужая рука, едва тёплая, изрыта суккулентовыми проростками. Они ползут вверх и вверх и, куда не глянь, Спайс буквально усеян нехарактерным ему зелёным. И как Шадоу сразу не заметил? –Это... Нет, не говори мне... До него доходит. Наружу рвётся горький, полный отрицания, смешок. –Почему?–Милк срывается. Выдёргивает руку и хватается за чужие плечи, стараясь не трогать цветки. Сжимает, пытаясь уловить чужой взгляд, но натыкаается лишь на что-то далёкое и мрачное. Спайс на него не смотрит.–Почему из всех возможных существ это ты? Почему из всех мне дорогих это именно ты?! Почему ты молчал? Мы бы... Я бы мог- Спайс осторожно кладёт свои руки поверх чужих. –Не мог бы. Оно... Просто произошло. И это никак не предотвратить. Ты сам говорил. И я не смог найти никаких решений. Милк чувствует странное, удушающее бессилие. Он действительно не мог и не может никак помочь? Это глупо. Должно быть что-то... –Кто это? Из-за кого ты... –Ты. Милк замирает. Одно короткое слово застревает в ушах и в мыслях, и это так странно, но он... Не верит в это. Не может такого быть. Спайс вздыхает и наклоняется вперёд. Прижимается лбом к чужой макушке, будто пытаясь вложить этот факт в чужой разум. –Ты мне нра... Нет, наверное это неточное определение. Не уверен даже, что я могу объяснить словами то, что чувствую. Это что-то более глубокое, чем любое возможное определение любви. Ты неимоверно дорог мне. До глубины души. Поверь, я первое время тоже не верил, что так всё закончится, пытался сжигать эту дурацкую зелень, но... Шадоу Милк не выдерживает: выворачивается из касаний и вцепляется в объятиями так крепко, как только может. Бёрнинг Спайс настороженно замирает, но лишь на секунду. Следом осторожно опускается на пол, прижимая Милка к себе крепче, и вслушивается в тихие тяжёлые всхлипы, поглаживая дрожащую спину. У самого глаза тоже влажные, но на душе удивительно тепло. –Но никакого результата. Сжигай–не сжигай, а они всё равно уже пустили корни до самого сердца. Чувства, разумеется. Не только суккуленты. Спайсу не нужно уточнять, взаимно ли то, что он чувствует. Всё и так до безобразия очевидно. От этого тошно. Потому что меньше всего после осознания своих чувств Бёрнинг Спайс хочет оставлять Шадоу Милка одного. –Мы... Мы что-нибудь придумаем. Найдём, как это остановить... Как нибудь. Они оба знают, что это ложь. Милк врёт отчаянно, больше себе, нежели Спайсу. В этом нет смысла, кроме слепой надежды.

***

Больше не так страшно. Пока Шадоу Милк рядом, пока с какой-то особой нежностью держит его за руки, осторожно касаясь каменеющих пальцев, пока обнимает и с трепетом губами касается изрытых цветками и лозами щёк, Бёрнинг Спайсу почти не больно от рвущихся наружу растений. Почти. Он обрастает быстро. Чем крепче связь, разумеется, тем сильнее цветение. Чем дольше они рядом друг с другом, тем меньше остаётся нетронутых ростками мест. Милку больно от одной лишь мысли что, находясь рядом, он ускоряет процесс. Считай, приближает одним своим присутствием неизбежный конец. Но когда он упоминает об этом, вскользь говорит что, быть может, будет лучше держать дистанцию, просто чтобы у них было хоть немного больше времени, Спайс с видом почти отчаянным просит лишь одного. "Не оставляй меня." И Милку этого достаточно, чтобы запереть все подобные мысли глубоко в недрах сознания и больше не думать. Он не оставит. Ни за что не оставит, будет рядом до самого конца.

***

Было лишь вопросом времени, когда зараза доберётся до глаз. Признаться, жутко наблюдать за потерянным, провалившимся в мрак Спайсом. Некогда Великий (для Милка–великий до сих пор) Разрушитель сейчас, лишённый мобильности и зрения, напоминал больше забитого уличного кота. Или немощного старца в жалких метрах от объятий смерти. Но Шадоу Милк не оставил его. Конечно нет. Каждую секунду он старался держаться рядом, был его глазами и его поддержкой. Чаще держал за руки и подставлял под касания лицо, подолгу говорил без умолку и читал библиотечные книжки, даже если Спайс не слушал, пел песни, больше напоминавшие колыбельные. Успоквивал обожжённый агонией разум. Сам же Спайс стремительно угасал. Кожа, усеяная разных оттенков зелёного лозами, суккулентами, кактусами и чёрт знает чем ещё, почти обесцветила и остыла. Соулджем заметно потускнел, потерялся среди поросших вокруг сорняков. Меняя повязку на глазах, Милк не удерживается, чтобы не коснуться. Осторожно очерчивает пальцами контур скул ниже век, поджимая губы. Боится даже представить то, насколько, должно быть, болезненно, когда из глазниц что-то растёт. (Он усиленно игнорирует факт, что Спайс изнутри весь в корнях. Одна лишь мысль об этом доводит его почти до истерики.) –Болят?–Милк ляпает, не подумав, пока осторожно прячет под бинтами верхнюю часть лица. –Конечно болят.–Спокойно и тихо от застрявших в горле лоз проговаривает Спайс. Это странно, но после того, как он привык к темноте, он больше не боится совсем. Хоть и чувствует, что ему осталось недолго.–И довольно сильно. Это невыносимо. Милк–не тот, кто сейчас каменеет и изрыт торчащими наружу растениями с головы до пят, но он едва справляется. Едва может задавить дрожь и слёзы в голосе. Он должен оставаться сильным, но просто больше не может сопротивляться горю. Милк снова тянется к чужому лицу, устроившись близко-близко. –Мне жаль. Бёрнинг Спайс льнёт к чужой ладони, наклоняя голову и прижимаясь щекой. От касаний ползут мурашки и пробираются сквозь кожу новые расточки суккулентов. Совсем крохотные. –За что? Милк хмурится, поджимая губы. Осторожно гладит пальцами остывающую кожу, стараясь не касаться соцветий. –За то, что... Не смог узнать раньше. Не заподозрил раньше.. и что ничем не могу помочь. –Эй.–Спайс наклоняется, легонько касаясь лбом чужого лба. Наверное. Трудно чётко ориетироваться, когда глаза поросли зеленью.–Не ты ведь наслал на меня это проклятье.. хоть оно и появилось от чувств к тебе, сам ведь говорил, что это влияние свыше. –Из-за чувств ко мне ты буквально обрастаешь суккулентами и превращаешься в камень. Шадоу Милк тихо шмыгает носом и прижимается к чужому телу крепче. От собственной беспомощности гадко до тошноты и ощутимой боли в горле. Тёплые, едва-едва тёплые руки прижимают ближе. Одна ладонь ложится на ссутуленную спину, другая–зарывается в волосы. –Если бы это можно было бы остановить в обмен на чувства к тебе, я бы всё равно предпочёл превратится в камень. –...Дурак. "Но я бы поступил так же."–думает. Но вслух не говорит. Определенно. Он бы поступил так же.

***

–Привет. Прости, что так долго не был. Шадоу Милк осторожно садится у постамента статуи, кладя рядом пару книг. Всё закончилось. Ощущая скорый конец, Спайс решил остаться здесь. В собственном дворце, заняв видное место и величественную, но достаточно спокойную позу. С топором, упёртым лезвием в пол, с руками, сложенными на рукояти. Шадоу Милк оставался рядом до чужого последнего вздоха. До момента, пока тесто не стала камнем, а сердце не перестало биться. Он говорил. Много, почти не затыкаясь, шутил, пел, рассказывал истории, даже когда был почти уверен, что его не слышат. Но в конце концов Спайс ушёл. И он замолчал. Прекратил бесконечный поток слов, поглощенный скорбью. Замолчал на короткий миг, чтобы взвыть от разрывающей изнутри горечи. Это нечестно. Это нечестно-нечестно-нечестно! ...Но не похоже, что у него были хоть какие-то шансы это исправить. Поэтому теперь он здесь. Сидит у холодной статуи спустя долгий промежуток времени, который казался одновременно и худшим кошмаром, и буквально спасением от душевной боли. Снова говорит с ним, поёт, шутит, читает. Порой просто часами сидит в тишине, рядом. Просто потому что обещал. Не оставлять. (Жаль, его никто оставлять не обещал.) Иногда он плачет. Тихо, роняя слезы почти бесшумно с горькой улыбкой, или буквально заходясь отчаянным воем и давясь собственными всхлипами. (Он скучает по нему. Он так, так ужасно скучает по нему, что это становится невыносимым) Шадоу Милк не покидает зал днями, потому что знает: вернуться к статуе снова будет сложно настолько, что проще её сломать и уничтожить остатки. (Он этого не делает, разумеется.)

***

–Знаешь... Шадоу Милк закрывает книгу, одну из десятков за это время прочитанных. Отбрасывает в угол. Вряд ли он когда либо сможет снова к ней прикоснуться. –Я надеюсь, что... Фраза обрывается комом в горле. Приходится сделать вдох, закрыть глаза и тяжело сглотнуть. Он не собирался снова впадать в истерику, но кажется у его нервной системы иные планы. Благо, пока что удается сдержаться. Вдох. Выдох. –Я надеюсь, что они больше не болят. Неприятная мысль царапает уставший разум. Снова. На самом деле, она преследует его с момента, как он узнал, что Спайс зацвел. –Я бы тоже хотел... Зацвести. Чтобы не оставлять тебя одного с этим. Со страхом, с болью...–он вздыхает.–Но не похоже, что это было вообще возможно, не так ли? "Если бы был шанс, я бы мог цвести и вместо тебя..."–Думает, но не успевает сказать прежде, чем обрубает мысль. Нет, это.. не честно. Несправедливо было бы оставлять его так же, как он сейчас, горевать. Хоть он и старается задушить эту мысль, не удается избавиться от неё целиком. Поэтому, прикрывая глаза и проваливаясь в дремоту, он позволяет этой мысли в его голове разрастаться и гнить.

***

Просыпаясь, Шадоу Милк чувствует что-то такое мягкое, что заставляет его сразу открыть глаза. Он ожидал увидеть руки. Едва-едва, но теплые, большие руки, что в привычной манере опустились на плечи. Но вместо этого он видит знакомую белесую шаль. –Как долго ты собираешься сидеть здесь? Голос Флур раздается совсем рядом. Как-то внезапно, но она стала частью его скорби. Она появлялась время от времени, когда он засыпал, укрывала шалью и держала тихий пост, пока Милк позволял себе краткий отдых. Или приходила, когда он замолкал, чтобы просто проверить. Флур, разумеется, и сама по себе приходит. Всё же, Спайс и её друг тоже. Не одному же Шадоу скорбеть. Милк тихо усмехается, кутаясь в шаль. Она мягкая, но совсем не греет. –Я обещал быть рядом, ты же знаешь. Милк знает, что это такой себе ответ. Это "быть рядом" может длиться до бесконечности. –Может,–Он усмехается. Выходит тускло.–пока тоже не обрасту корнями и не стану статуей. Флур смотрит секунды две, после чего тихо выдыхает. Поднимается с места, где сидела, и направляется к выходу. Её время на посещение уже окончено. –Не позволяй горю поглотить тебя настолько, что не сможешь сдвинуться с места.–бросает она напоследок.–...но если решишь всё же дать ему стать неотъемлемой частью тебя... Просто знай, что в один момент, незаметно, ты потеряешь возможность отпустить и двигаться дальше. И Флур уходит, унося за собой странное ощущение меланхолии. Милк провожает её взглядом, после чего вновь закрывает глаза. Чувствует, как что-то внутри него медленно-медленно расползается, царапая грудную клетку. Возможно, Флур права насчет невозможности отпустить. ...И пусть. Потому что отпускать он и не хотел. Не сможет двигаться ? Что ж, он всё равно не собирался уходить. Возможно, никогда. Быть может, если он задержится у статуи ещё немного, он всё же сможет навеки замереть рядом с ним.