Вальс под сводами Империи

***

Зимний Дворец дышал золотом. Казалось, его стены напитаны светом тысячи свечей, отражавшихся в зеркалах, люстрах, превращаясь в ослепительный океан. Воздух был густ от ароматов воска, духов и шелка, от громких разговоров, которые сливались в мягкий гул с музыкантами, словно сама Империя пела себе арии о величии. За окнами — еще мартовская стужа, закованная в лед Нева, а внутри — пышность, призванная скрыть раны и унижения последних лет. Мария Юрьевна стояла чуть в стороне от блестящей толпы. Платье ее, тяжелое, темное, с вкрапления рубинового сияния, выделялось из мозаики пастельных новомодных дамских нарядов. Она держалась прямо, подбородок чуть приподнят, а взгляд внимателен и пронзительно остер. Те, кто встречал ее глаза, часто быстро отворачивались — слишком уж многое скрывалось в небесной глубине: насмешка над происходящим, расчет в своем присутствии. Москва не умела себе позволять расслабленности. Даже здесь, среди музыки и блеска, в ней чувствовалась осторожность, некая усталость, что аккуратно была прикрыта напускной дерзостью и самоуверенностью.  Но она умела быть милой. Сегодня ее улыбка вновь походила на маску, так умело наложенную, что гости принимали ее за искренность. И только Мария знала, что за этим всем скрывается. И сейчас, будучи в центре внимания, ее взгляд скользит к массивным дверям — главные виновники торжества еще не явились. Как невоспитанно с их стороны, но и привычно одновременно. Голубые глаза чуть ли ни впиваются в дверь с легким раздражением. Она ждет. Но не потому что хочет, а потому что знает — он все равно появится.  Романов Александр Петрович. Столица Империи. Санкт-Петербург.  Его имя всегда звучало для нее как вызов. Даже если этот вызов брошен ребенком. Слишком молодой, слишком самоуверенный, слишком прекрасный в своей надменной холодности. Он рожден, чтобы сиять в этих залах: любитель искусства, патрон музыкантов, друг художников и писателей, поэтов — в то же время жестокий разрушитель отжившего, былого, равнодушно сносивший старые порядки, чтобы воздвигнуть новое.  В нем было все, что так раздражало и пленяло Москву одновременно: самодовольство, лоск роскоши, некая внутренняя ранимость, тщательно прикрытая изяществом и сарказмом.  Они знали друг друга довольно-таки давно, чуть больше ста лет. Она — суровая старшая “надзирательница”, как в детстве за глаза обзывал ее Романов, привыкшая считать себя его наставницей, соперницей, а иногда и спасительницей. Он же — несносный юноша, вечно стремящийся к близости с Европой, к свету, к утонченности — смотрел на нее как на тяжелую и упрямую родственницу, которую невозможно ни сломить, ни обойти в чем-либо.  И все же судьба сталкивала их раз за разом. Сегодня — на этом балу.  Московская знала: стоит Александру появиться, и зал изменится. Люди будут тянуться к нему, дамы кокетливо улыбаться и шептаться друг с другом, ища его ответный взгляд. Но она также знала: когда их глаза встретятся, весь этот светский блеск померкнет. Потому что между ними уже как лет двадцать происходит нечто большее, чем простые попытки ужиться друг с другом.  И это “большее” Мария боялась признать даже себе.

***

Двери бального зала мягко отворились с легким скрипом — не громким, но достаточным, чтобы все головы вблизи обернулись. Лакеи, как тени, отступили назад, и в пространство роскоши вступил он.  Александр Петрович двигался так, будто зал выстроен в честь него и ради него, что от правды не сильно отходило. Высокий, подтянутый, в мундире, отливающим глубоким синим и золотым, он будто нес за собой холодный воздух мартовской ночи. Его присутствие заставляло пространство меняться: музыка казалась ярче, разговоры — оживленнее, смех — звонче. Петербург знал силу своего влияния и умел ею бессовестно пользоваться.  Он улыбался тем, кто встречал его взгляд: легко, вежливо, чуть свысока, словно даровал им частицу своего сияния. Дамы, поправляя веера, шептались и краснели, мужчины кивали с уважением. Он был юн, но в его жестах уже чувствовалась привычка к власти, к вниманию, к центру — привычка Столицы.  И все же ему было плевать на гостей, его глаза искали не их. Они искали ее —  Москву. Его горячо и тайно любимую Marie. И они нашли ее.  Москва стояла неподвижно, как памятник самой же себе, и в ее взгляде не было ни восхищения, ни заискивания. Только холодное, колкое внимание, как сталь, проверяющая на прочность. И в тот миг, когда их взгляды наконец-то столкнулись, в зале стало тише. Нет, музыка не остановилась как по волшебству, разговоры не смолкли. Но для них двоих все это растворилось на пару мгновений. Их встреча вновь стала неизбежной, как весна, что всегда приходит после невыносимой зимы.  Александр задержал взгляд на мгновение дольше, чем требовал светский этикет. И как не засмотреться на девушку, что выделяется среди других особ своей аурой, притягательностью во внешности и статностью в позе? Никак. И Романов как мальчишка просто напросто засмотрелся на Москву. Мария Юрьевна же не отвела взгляд, ее это откровенное разглядывание нисколь не смущало. Даже, в какой-то мере льстило, что сама Столица Империи готова слюни пускать на нее. “Все такой же глупый юнец…” — мысленно вздохнула Московская и но благосклонно одарила Петербург легкой тенью улыбки. Хоть и холодной, но опасно притягательной. Внутри же, где-то в глубине сердца, дрогнуло что-то слишком человеческое.    Он двигался к ней неторопливо, с той самой выученной до скрипа зубов грацией, в которой было больше формальности, нежели нежности. Петербург умел входить в любое пространство так, чтобы никто не посмел усомниться — он вершина этого торжества. Но сейчас его путь был направлен лишь к ней, к Марии Юрьевне Московской. Уже извечной спутнице его бессовестных весенних снов. Мари почувствовала их более близкую встречу заранее. Толпа немного расступалась перед любимцем Императорского Двора, открывая прямую дорогу к его желанной цели. Москва же не шелохнулась, ясно осознавая: все решено, избегать Александра специально означало лишь дразнить его и провоцировать на открытые заигрывания. Выхода у нее не было, пока что.  — Мария Юрьевна, — его голос был низким, спокойным, но в нем скользнула едва уловимая теплота и мягкость, — Вы здесь и, как всегда прекрасна, будто над всеми. Разве этот чудный вечер не создан для танца?  А она же горделиво вскинула подбородок, глаза сверкнули. Может… все же поиздевается немного над нетерпеливым юношей. — Я танцую тогда, когда считаю нужным. И с тем, кого сочту достойным.  На последних словах Романов улыбнулся. Но улыбка его не была с нотками обиды или разочарования — скорее признанием того, что именно такого ответа он ожидал от Москвы.  — Что ж, честь быть вашим избранником я, вероятно, должен завоевать?  Мари скрестила руки на уровне груди, словно воздвигнула между ними стену. Но в ее жесте было не столько отторжение, сколько испытание. Ей было крайне интересно проверять Петербург на терпение и устойчивость к дерзости, ненавязчивым высмеиванием его павлиньего величества. Поэтому  и ответ был не менее колким. Метил прямо в цель — задеть эго. — Достоинство не в словах, Александр Петрович. Оно — в поступках. А Вы слишком любите пустые обещания.  Он наклонил голову и незаметно напрягся, послушно принимая открытый упрек. Все же запомнила старую обиду, вот ведь злопамятная женщина! Однако правильные слова не заставили себя ждать. Саша умел говорить “прости” более изящно.  — Быть может, сегодня я начну исправляться. С одним-единственным танцем, которым Вы меня одарите. “Вот мерзавец бессовестный!!”, пронеслось в мыслях Москвы, и она почувствовала как от слов Александра, сердце — непокорное и каменное — сбилось в своем ритме на полудолю. Взгляд стальных глаз, что проникал в самую душу, был полон наивных оттенков ожидания согласия и истинного раскаяния за дела минувших месяцев. Она его простила. Но только на этот вечер. — Один танец. Только чтобы Вы не думали, что я сдала позиции и простила Вам все грехи.  Романов протянул руку.  — Я никогда так не думал, ma douce Marie.  И в этот миг — впервые за вечер — Мария позволила себе коснуться его, холодной даже через ткань перчатки, ладони в ответ.    Оркестр, словно почувствовав невидимый сигнал, зазвучал громче, мягче, полнее. Скрипки потянули серебряные линии мелодии, валторны ответили им густым золотым тоном. Музыка наполнила зал, закружила гостей, и в тот миг, когда Александр коснулся руки Московской, все вокруг стало окончательным фоном. Их шаг в центр зала был одновременно вызовом и незримым признанием. Толпа окружала в танце их с любопытством, чтобы потом обсуждать и сплетничать: Москва и Петербург — вместе, на виду. Некоторые уже шептались, переглядывались и неоднозначно улыбались, но двое в центре словно не видели и не слышали ничего, никого. Только друг друга.  Он держал ее руку бережно, как что-то слишком драгоценное, хотя во взгляде читалось упрямое желание вести. Его пальцы скользнули по ее ладони медленно, но нагло. На что Мария не дрогнула, лишь подняла взгляд на лицо юноши.. Хотя нет, он уже давно не юноша. Он уже мужчина. Статный, но все такой же несносный мужчина. И на этот холодный, испытующий взгляд Петербург ответил дерзкой, мальчишеской улыбкой, будто только этого и ждал.  И вот, танец. Они закружились в вальсе. Москва двигалась довольно резко и точно: она привыкла все контролировать и даже сейчас не собиралась уступать. Петербург же отвечал мягкостью, но за ней скрывался небольшой умысел — он то уступал, то внезапно перехватывал движение. Их тела вели спор, в котором уступка вовсе не была поражением, она была приглашением и намеком, что этот танец все же не конец их совместному вечеру. Каждое движение, каждый наклон создавали ощущение близости, которой нельзя было пренебречь. Александр ощущал тонкую талию Мари под своей ладонью, ее уверенный ритм и гармонию каждого действия. Он не хотели прерывать это мгновение, не хотел отпускать ее из этого тесного, почти запретного мира, где они были только одни.  Он склонился слишком близко, его губы почти коснулись ее щеки, а голос прозвучал необыкновенного низко, только для нее:  — Как же приятно Ваш новый парфюм раскрывается на Вас, Мари… Неужели Вы и правда позволите мне вдоволь насладиться им и запомнить этот момент?  Она улыбнулась уголками губ, собираясь ответить остро, но его ладонь чуть плотнее прижала ее к телу в повороте, и слова на миг застряли в горле. Она почувствовала, как сердце ударило более сбивчиво — и тут же выровняла дыхание от такой наглости со стороны Романова.  — Осторожнее, Александр. Слишком уж легко Вас принять за человека, который не знает меры.  — Как жестоко… А вот я вас помню всегда. Даже когда пытаюсь забыть, — он слегка задержал движение, а его ладонь, что спокойно и слегка развязно покоилась на талии, скользнула чуть ниже, чем стоило бы.  Мария прикусила нижнюю губу едва заметно, и взгляд ее впервые дрогнул. Она отвернулась на секунду, чтобы скрыть это неловкое положение, но тут же собралась, подняв свой взор прямо на его лицо. — Слишком смело и дерзко для публичного признания.  — Тогда считайте, что следующее, — он наклонился еще ближе, и его губы небрежно задели кончик ее уха, — Только для Вас.   Ее пальцы сжали его руку крепче, чем прежде, как предупреждение, но теперь в этом не было одной лишь угрозы. В глазах открыто скользнула тень смущения, плавно сменившаяся азартом. — Ты рискуешь, Саша. Я ведь могу и поверить.  Осознанный переход на “ты” смыл все грани официальности между ними и Романов расслабился лишь больше. Все же он до слабой дрожи в теле любил, когда его Мари обращался к нему так просто и невинно. Один лишь звук его имени вынуждал сердце биться быстрее, а мысли заполнялись лишь какими-то юношескими непристойностями. Ему так сильно желалось услышать свое имя в более интимные моменты, насколько же сладко в его голове звучали переливчатые стоны вперемешку с его именем.  Но вальс продолжался. Очередной круг и Саша вновь слегка остраняется, бессовестно подмигивая Москве. — Я на это и надеюсь, дорогая.  Музыка постепенно замедлялась, но они продолжали танец, словно время оставалось лишь для них. Повороты становились медленнее, шаги — плавнее, и Александр чувствовал, как идеально его рука ложится на изгибы ее тела, как естественно они смотрятся вместе, как будто их близость в танце — единственный способ существовать в этом мире. Каждое касание, каждый взгляд — гармония, которую не хотелось нарушать. Их тела находили ритм друг друга, и окончание танца казалось просто невозможным.  Однако, наконец, последний аккорд. И они замерли в финальной позе. Он не спешил отпускать ее руку, желая продлить мгновение, а она — будто сама по себе — позволила это, слегка сжав руку в ответ снова. Их взгляды не смели ускользать в сторону, в них читалось одинаковое: тихое признание близости и той напряженной связи, что обнажилась в этом танце. Мария Юрьевна медленно выпрямилась, неохотно высвободив руку, и сделала шаг назад, чтобы вновь принять горделивую позу и громко напомнить:  — Один танец. Только один.  — Иногда и одного достаточно, чтобы ждать сладкого продолжения всю жизнь. 

***

Музыка стихла окончательно, оставив в зале лишь шелест платьев и сдержанные аплодисменты. Но для них двоих тишина все еще хранила отзвуки ритма, шагов и прикосновений.  Александр явно не спешил отпускать Мари из своего скромного общества, удерживая всеми возможными способами. Несколько дам, проходивших мимо, бросили друг на друга многозначительные взгляды — их кокетливый шепот растворился в гуще толпы слишком быстро.  Мария заметила эти взгляды, чуть напряглась, но дистанцию между собой и Романовым не увеличила. — Ваши манеры, Александр, — и вновь этот равнодушный переход на “вы”, — Не забывайте о них, пока мы на публике.  — Тогда почему Вы еще не покинули меня?, — нахальный вопрос прямо в лоб и не менее нахальная улыбка промелькнула на лице Петербурга.  На ее щеках выступил легкий румянец. Она отвела глаза, стараясь спрятать внезапное смущение за привычной отстраненностью. — Иногда легче позволить партнеру сыграть свою партию до конца, чем прервать музыку. — Значит, Вы признаете, что музыка Вам понравилась?  — Я признаю, танец был… удачным, — слова прозвучали слишком поспешно, с оттенком защиты. Мария не желала признавать в открытую, что танец был просто бесподобным, и она даже была бы не против повторить, лишь бы вновь ощутить себя в сильных руках.  И, в очередной раз, Романов просто переворачивает ее спокойствие с ног на голову. Он совершенно без задней мысли протягивает руку, чтобы максимально нежно и заботливо заправить светлую прядь волос, выбившуюся из прическу, за ухо. Это обезоружило Москву окончательно.  — Тогда позвольте мне сохранить его не только в памяти. Поэтому надеюсь, что наш вечер не закончится в зале. Сад Зимнего куда щедрее на тишину, чем эти стены.  Самые последние настигли Мари, когда она уже собиралась раствориться в этой пестрой толпе. Мягкий разворот в пол-оборота и легкая улыбка, сопроводили ее легкую задумчивость над предложением. Слишком манило. — Сад? Смелое предложение, Александр Петрович, — она приподняла бровь, а голос наполнился заметной дрожью, хоть и с нотками былого холода.  — Всего лишь прогулка, — невинно ответил он, но вот ответный взгляд был слишком уж теплым, слишком откровенным. Это явно не простая прогулка, чтобы охладить чувства и голову.  Она задержалась лишь на секунду, а потом, наконец, отвернулась полностью и растворилась в толпе, чтобы дать себе же передышку. Однако Романов знал — ее сердце не осталось равнодушным,  а мысль о саде уже пустили корни глубоко в душе Москвы. 

***

За тяжелыми дверьми дворца открылся другой мир — Зимний висячий сад, “цветник” Императрицы, где мраморные плиты пола мягко отражали свет фонарей, и воздух, едва касаясь кожи, шептал о шальной идее лета среди марта. Этот зеленый уголок, задуманный вновь Стасовым и воплощенный после восстановления дворца, представлял собой стеклянную оранжерею — запад к Неве перекрывался крышей из стекла, сквозь которую пробивался мягкий свет — даже в сумрачную весну можно было увидеть, как росли пальмы, кипарисы и экзотические лианы.  Пол, вымощенный мелкими мраморными кусками, создавал иллюзию каменной мозаики, а центр украшал мраморный фонтан, где капли воды, одна за другой, тихо падали в чашу, создавая ритм успокоения. Стены увешаны были зеленью: решетки, обвитые вьющимися растениями, создавали игру света и тени, превращая интерьер в живописное, уютное убежище — тихое, почти спрятавшееся от мира парадных залов.   Именно сюда Мария вышла небрежными шагом — будто по какой-то привычке, но внутри она знала: это ее шанс побыть просто женщиной. Тишина садового пространства, теплый и легкий сладковатый аромат цветов пленил чувства, заставляя сердце биться несколько иначе.  Александр стоял у фонтана, в тени пальм и вечнозелени. Когда Москва подошла чуть ближе — эхо ее присутствия наполнило воздух. Петербург же сложил руки за спиной, слегка склонив голову, будто задумался о чем-то крайне важном.  — И все же смело с твоей стороны…, — тихо сказал он, — Искать тишину не в храме, а здесь. В этом саду само дыхание – роскошь. — В храмах душа растворяется в единении с Богом, а здесь все же легче продолжать держать себя под контролем. Даже когда кажется, что хватка ослабла.  — А сейчас чувствуешь, что контролируешь свое сердце и душу?, — Романов все же подошел чуть ближе к Мари, и свет керосинового фонаря выкрал ее профиль, обводя притягательные губы светлым обрывистым контуром.  Она не ответила сразу. Только дуновение прохлады заставило ее улыбнуться уголком губ, едва заметно. — Если быть откровенной… трудно сказать.  Саша протянул руку, и как только его ладонь коснулась тонкой и изящной кисти Москвы — тишина резко стала плотнее, гуще и напряженнее. Приглашение прогуляться по небольшому саду было принято. Они шли между пальм, где тень и свет переплетались, создавая иллюзию уединения и тайной встречи, в которой разбивалось все — стены, правила и вечные игры между ними.  Они остановились у небольшой мраморной беседки, в тени пальм и лиан, где капли воды из фонтана падали с размеренной нежностью, будто отсчитывали время их близости и возможности решить один большой вопрос: что между ними? Сквозь стеклянный потолок пробивался бледный свет луны, делая зеленый сад похожим на сон, созданный для них двоих. Мария провела рукой по холодной колонне, словно ища опору. Ее взгляд задержался на прозрачной воде, но каждую секунду она чувствовала присутствие Романова — настойчивое, непозволительное близкое.  — Тебе нравится здесь?, — Александр заговорил вполголоса, будто боялся нарушить чары сада.  — Здесь можно на миг забыть, что вокруг дворец, гости, Император и… что кто-то всегда смотрит за тобой.  — Но ведь кто-то все еще смотрит, — Петербург не удержался от игривой шутки, дабы хоть немного разрядить эту неловкую и напряженную атмосферу между ними, — Я, например.  Московская тихо вздохнула, чтобы скрыть смешок, и ненавязчиво прильнула ближе к руке Саши, надеясь, что он заметит этот жест и откликнется на него.  — Тогда скажи мне, что ты видишь?  Он медлил с ответом, и пространство между ними наполнилось его тихим, глубоким дыханием. Его рука плавно перебралась с руки на ее талию и осторожно, словно проверяя реакцию, прижала лишь ближе к своему телу. Прямой вопрос — прямой ответ. Здесь нельзя было юлить или льстить. — Женщину, которая умеет казаться холодной, — произнес он чуть более мечтательно, — Но только до тех пор, пока ее не коснешься.  Москва резко приподняла голову, и их лица оказались так близко, что их разделяло лишь дыхание. В ее небесно-голубых глазах вспыхнуло смущение — редкое, открытое и уязвимое.  — Какой же ты все-таки нахал.  Александр же улыбнулся мягко и парировал этот ненавязчивый выговор еще более бесстыдным откровением. — Нахал — только потому, что хочу услышать, как Москва перестает быть неприступной. Хоть на это мгновение.  Мари подняла глаза к луне за стеклянной крышей, и в этом движении обнажилась ее шея. Романов склонился ближе — на грани, но не касаясь. Он ждал. Москва же и вовсе прикрыла глаза, заметив движения со стороны мужчины краем глаза, и просто слабо кивнула. И тишина сада стала ее ответом.  Момент пойман в стальную хватку. Незаметный, но глубокий вдох и… Его губы коснулись ее едва заметно, словно пробуя, не оттолкнет ли. Сначала — почти невинно, осторожно, боясь разрушить правильный момент. Но когда Мария не отстранилась, не вырвалась из объятий, Александр углубил поцелуй, чуть крепче прижимая за гибкую и тонкую талию к себе, чтобы ненавязчиво и незаметно подтолкнуть к колонне и окончательно заключить Москву в ловушку своих пылких, еле сдерживаемых чувств, ощущая как бархатная ткань платья поддается его ладони. Она вздрогнула, и дыхание ее прервалось, но не в знак протеста — в этой слабой дрожи чувствовалась согласие, сама уязвимость, которую она никому не позволяла увидеть. Пальцы ее сначала сжались на его плече, будто желая удержать равновесие, а потом — ослабли, скользнув ниже и остановившись на груди, слабо упираясь.  Поцелуй становился медленнее, глубже, слаще, и в каждой мягкой задержке губ сквозила нежность, в каждом чуть более настойчивом движении — накопленная жажда. Саша чувствовал ее тепло, тончайший аромат цветов из сада, ее парфюма, и это кружило голову сильнее лучшего вина в Российской Империи. Он был опьянен своей победой за сердце Москвы. И, когда он наконец отстранился, их лица оставались слишком близко друг к другу, дыхание сливалось в одно, и казалось — стоит лишь шепнуть хоть слово и все начнется снова.  — Саша… это слишком… И Романов действительно не выдержал вновь. Томный голос Мари подействовал на него как дурман, а имя, собственное имя из ее зацелованных уст отозвалось волной приятных мурашек по телу, отдало невыносимо сладкой тяжестью внизу живота. Хотелось услышать вновь. Хотелось ее всю. Одного прикосновения оказалось катастрофически мало, чтобы насытиться, слишком мало, чтобы унять это томление, рвущееся наружу. Он снова поймал ее губы своими — уже куда более решительнее, горячее, и в этот раз поцелуй не был осторожным.  Он по собствственнически требовал ответа от нее.   И ответ не заставил себя ждать. На этот раз и в ее движениях не было робости — она поцеловала его сама, словно на миг позабыв обо всем, что должно было держать ее в холодной неприступности и здравом уме. Петербург чувствовал как она поддается, как ее дыхание становится прерывистым, как изящные пальцы вновь хватаются за плечо. И все рамки приличия рухнули как карточный домик. Он просто не смог сдерживаться более в своей страсти и любви к ней. Его колено плавно скрылось в рубиновых складках платья и настойчиво, но мягко проскользнуло между стройных и длинных ног Москвы, о, как же он мечтал вцепиться пальцами в скрытые тканью бедра и ощутить их дрожь… Но пока он упивался малым, пока ему позволяют нахальство, пока его Мари податлива и открыта. Поцелуй же с крайне пошлым и откровенным звуком прервался, чтобы продолжиться ниже… Чуть ниже, чем позволяло место и время. Влажные губы Романова скользнули к ее подбородку, а после нежно, мучительно медленно перебрались на шею, касаясь горячей и чувствительной кожи. Московская резко и жадно втянула прохладный воздух и подавила в себе бесстыдный вздох, плечо ее дрогнуло. Казалось, что она вот-вот оттолкнет его. Но вместо этого ее ладонь скользнула по плечу выше и накрыла алую щеку Романова, словно намекая на то, чтобы тот притормозил в своей страсти, но и не позволяла отдалиться.  — Саш…, — ее голос прозвучал тише шепота, дрожащий, словно между упреком и мольбой, — Не здесь.  Александр, однако, не остановился сразу. Его вечно стальные глаза будто стали туманной дымкой, дыхание слишком сбивчивым и шумным, а губы снова скользнули по изгибу шеи снизу-вверх, замирая прямо под ухом. — Ты мучаешь меня, Мари. Он прижал ее к колонне лишь сильнее, чувствуя собственной ладонью отрезвляющий холод мрамора, но и сводящий с ума жар от тела девушки. Его поцелуи окончательно стали развязными, оставляя после себя незримые влажные следы, задерживаясь на месте все дольше и дольше, будто он хотел выучить наизусть каждый ее вдох, каждый вздрагивающий отклик. Москва же старалась не поддаваться предательски приятным касаниям, но приоткрытые, припухлые губы так и норовили одарить Петербург невинным стоном. На миг Столица Империи действительно уверовал в то, что его возлюбленная поддалась. Но вдруг ее пальцы схватили его щеку слишком сильно, как провинившегося мальчишку, заставив поднять голову и встретиться с ее взглядом.  — Хватит., — тихо, но твердо сказала она, и в ее голосе звучало довольно редкое, но интересное сочетание — смущение и властность.  Саша замер. Он видел в глазах Москвы не только упрек, но и кое-что другое, едва уловимое. Желание.  Он позволил себе еще один короткий поцелуй в щеке — быстрый, почти дерзкий, как украденный — прежде чем расцепить ловушку.  — Ты и сама не веришь в это “хватит”, милая, — сказал он с хрипотцой, и в его голосе звучала не только победа, но и неумолимая жажда продолжения. Мария мягко обошла его, поправляя поспешно платье и прическу, тем самым еще и скрывая яркую улыбку. Все же он прав. Она и сама не охотно верить в свое строгое “Хватит”.  — Нам надо вернуться, иначе твой Император спохватиться и начнет искать тебя. И наконец-то Саша перестал упрямиться. Лишь с мягкой улыбкой подал ей руку вновь, и она, колеблясь, приняла ее. Их пальцы сомкнулись так естественно, будто не могли уже иначе, и в этом простом жесте остался лишь один единственный вопрос, который Романов так и не озвучил. Они неторопливо шагали обратно по узкой аллее висячего сада, и каждый их шаг отзывался легким эхом в груди. Мария Юрьевна держалась прямо, словно ничего не случилось, Александр же позволил себе больше роскоши — молчать и наслаждаться тишиной, в которой сохранились совсем недавние события.  У выхода из сада он задержал ее чуть дольше, чем хотелось бы, и тихо, так что могла услышать только она, сказал: — В следующий раз я не остановлюсь.  И Москва на миг задержала на нем взгляд — вновь острый, как сталь. Но ничего не ответила, лишь позволила себе тень загадочной усмешки, мол “Посмотрим, имперский мальчишка”. 

***

В зал они вернулись молча, и лишь тонкий аромат роз и холодное дыхание ночи на плечах напоминали им о том, что произошло. Музыка снова звучала, дамы кружились в блеске шелков, кавалеры раскланивались с чинной улыбкой, и все будто продолжало идти своим чередом, как и прежде.  Но они уже не были прежними.  Александр первым шагнул в круг света — туда, где Император вёл беседу с приближенными. Он легко, будто всегда был здесь, склонил голову, уловил ход разговора и сразу вплелся в него — уверенно, умело, с тем блеском, который от него ждали. Его голос звучал спокойно, он ловко обменивался репликами, но под этой маской сердце билось иначе. Он чувствовал вкус ее губ на своих. Чувствовал, как ее ладонь держала его щеку, как ее дыхание дрожало. И знал — это не сон. Он коснулся невозможного и теперь был пленником ее, даже сильнее, чем она когда-либо могла предположить. В ее власти — заставить его ждать, жаждать, страдать. Но это пленничество было сладчайшим, и потому — добровольным. Мария же, будто и не было ничего, направилась к ряду дам, рассевшихся вдоль стены. Там витали её излюбленные сплетни — тонкие намёки, обрывки чужих признаний, слухи, которые она ловко собирала, чтобы позже обернуть в оружие. Она улыбалась, поддакивала, ее глаза сияли хитрым огнем, как всегда. Но внутри ее что-то дрожало. Она впервые за многие века почувствовала, что ее броня дала трещину. Одно движение, один взгляд — и Саша увидел ту Марью, которой она запрещала себе быть: смущенную, живую, уязвимую. Это пугало сильнее любого врага. Она пыталась скрыть это, увлекаясь пустыми пересудами, привычным занятием. Но каждый раз, когда взгляд сам собой тянулся к нему, к его профильному силуэту у трона, сердце предательски замирало. Петербург же, не прерывая светской беседы, будто чувствовал ее внимание. Иногда его глаза мельком находили ее среди гостей — и тогда он позволял себе крошечную, едва заметную улыбку. Она отворачивалась, делала вид, что слишком занята разговором. Но знала: он видел. Так бал продолжался — шумный, блестящий, как будто ничего не изменилось. Но для них все уже было другим. Он чувствовал себя победителем, вкусившим запретный плод. Она — пленницей своего же сердца, впервые предавшей свою холодность. Их новая история только начиналась