Рыцарь не Её Величества.

В моем бокале умирают пузырьки. Дешевое просекко, которое тут выдают за элитный брют, чтобы стадо чувствовало себя избранным. Это та ложь, которую ожидаешь в месте, где фасады стоят дороже, чем все, что за ними скрывается. Ложь, поданная при идеальной температуре, чтобы онемели вкусовые рецепторы. Зал отеля «Фэйрмонт» гудит, как гигантский трансформатор, перегоняющий амбиции в электричество. Звук не складывается в разговоры, это низкочастотный гул капитала, звуковой гобелен, сотканный из корысти и лести. Вокруг меня трутни в смокингах, которые стоят как подержанный седан, и самки, чьи лица, как дорогие холсты, натянуты на подрамники черепов, а улыбки зафиксированы ботоксом, словно хирургические шрамы. Один такой трутень, перегретый от собственной важности и виски, только что битый час рассказывал мне про свой стартап по созданию самоуправляемых автомобилей с искусственным интеллектом, способным предугадывать желания владельца. Я кивала, улыбалась улыбкой номер три («заинтересованная дурочка») и думала лишь о том, что первым желанием, которое предугадает его машина, будет съехать с моста Золотые Ворота, чтобы прекратить его словесный понос. Меня зовут Холли Бёртон, но здесь я – Эмили Прайс. Галеристка, наследница. Легенда, прозрачная, как крыло стрекозы. Моя работа – быть человеческим сейсмографом, чувствовать трещины в этих безупречных фасадах. Ты стоишь, ты улыбаешься, ты – идеальный собеседник. Ты – функция. Декорация. Правило первое: стань частью интерьера, тем дорогим, но бесполезным торшером в углу. Правило второе: твой мозг должен сканировать пространство непрерывно. Шесть выходов, включая служебный, четыре больших окна, выходящих на Мейсон-стрит, вентиляционная решетка над баром, достаточно большая для хрупкого тела. Правило третье, самое главное: завтра никто не должен вспомнить твоего лица. Ты должна оставить после себя лишь смутное приятное впечатление и пустоту. Я чувствую его приближение до того, как его увижу. Воздух рядом с ним становится плотнее, как будто само пространство прогибается под его аурой. Агент Кенни де Джорджио, позывной «Капюшон». Что за бред. Он не прячется в тени, он ее отбрасывает. Идеальный белый костюм от Tom Ford. Идеальный калифорнийский загар. Идеальная улыбка, каждый из тридцати двух зубов – маленький шедевр стоматологии. Он не человек, он – рекламный буклет Агентства, ожившая обложка журнала "Шпион Года". Наш платиновый стандарт, доказательство того, что система может производить не просто винтики, а совершенные хромированные детали. Люди расступаются перед ним. Не из страха. Из восхищения. Головы поворачиваются. Он не идет, он совершает променад сквозь толпу, как божество, сошедшее на землю. Он проходит мимо. Легкий кивок, предназначенный «Эмили Прайс». Секундный, протокольный обмен сигналами двух хищников, притворяющихся травоядными. Я отвечаю таким же выверенным кивком. Но я смотрю в его глаза. И там нет ничего. Абсолютный ноль. Не холод, не жестокость, а полное отсутствие чего-либо. Выжженная до стерильности пустота. Это как смотреть на идеальную фотографию пейзажа в сверхвысоком разрешении и понимать, что за ней – просто белая стена. Что-то древнее во мне, тот маленький, уродливый зверек, что спасал мне жизнь в Бейруте и Джакарте, сжимается и шипит: «Совершенство – это высшая форма аномалии. Идеал – это самая страшная ложь». Я делаю еще один глоток. Просекко обжигает горло, как серная кислота. Вечеринка кончилась. По крайней мере, для меня.