Рыцарь не Её Величества.

Это была не подготовка к операции. Это была репетиция в театре абсурда, поставленная спятившим гением. План ЛИСа был настолько диким, настолько оторванным от реальности шпионских будней, что именно поэтому он и был безупречен. Кто будет искать элитный отряд ликвидаторов под маской богатых русских снобов, приехавших тратить деньги на современное искусство? Это было погружение не в легенду, а в коллективное бессознательное противника. ЛИС, как заправский режиссер, раздавал роли в кабинете Сомова, который превратился в импровизированную сцену. «Итак, коллеги-искусствоведы, – он расхаживал по комнате, жестикулируя незажженной сигаретой. – Забудьте все, чему вас учили. Ваше главное оружие теперь – не пистолет и не нож. Ваше оружие – высокомерие и скука. Наша легенда – мы представители нового, никому не известного, но неприлично богатого фонда 'Наследие Евразии'. Мы ищем свежую кровь, новые имена для нашей коллекции. Цель – вложить пару десятков миллионов в какой-нибудь хлам, чтобы все поверили в нашу платежеспособность и эксцентричность». Он бросил на стол три толстые папки. Паспорта, кредитные карты с заоблачными лимитами, визитки из тисненой бумаги. «Я – профессор Леонид Сумароков, доктор искусствоведения. Специализация – влияние нью-йоркской школы на калифорнийский пост-поп-арт. Моя задача – нести витиеватую, заумную чушь с непроницаемым лицом, пить виски восемнадцатилетней выдержки и жаловаться на отсутствие подлинной страсти в современном творчестве». Грач взял в руки толстый каталог 'Art Basel'. Он молча листал его минут пять, потом ткнул пальцем в одну из картин – хаотичное нагромождение цветных пятен стоимостью в пару миллионов долларов. «Дуршлаг», – изрек он. «Гениально, Саша! – воскликнул ЛИС. – Именно так! Ты – господин Александр Белов. Признанный эксперт по монументальной скульптуре. Твоя задача – хранить молчание. Когда все ждут твоего вердикта, ты должен долго смотреть на объект, а потом произнести что-то вроде: 'Масса не уравновешена объемом' или 'В этом есть тектоническая мощь, но отсутствует катарсис'. Глядя при этом, например, на мусорный бак. Все примут это за глубокую мысль. Твоя молчаливая брутальность – сама по себе перформанс». Грач кивнул, его лицо было абсолютно невозмутимым. «Тимур, – ЛИС повернулся к самому младшему. – Ты наш вундеркинд. Тимур Оганесов. Выпускник MIT, гений архитектурного деконструктивизма. Тебе всего двадцать восемь, ты молод, дерзок и презираешь все, что было построено до Захи Хадид. Твоя задача – сыпать терминами: 'ризома', 'симулякр', 'нарративная дизъюнкция'. Восхищайся уродливыми торговыми центрами, находи 'глубинный философский смысл' в дизайне многоуровневых парковок. Никто ничего не поймет, но все будут впечатлены. А пока ты пудришь им мозги, твои пальцы будут жить своей жизнью, вскрывая их сети, камеры, телефоны. Ты будешь нашим цифровым богом в этом царстве бетона и стекла». Тимур уже скачивал на свой планшет лекции Дерриды. Он поднял глаза на ЛИСа и с абсолютно серьезным видом спросил: «Могу я на встрече с галеристами доказать, что канализационная система Сан-Франциско – это наиболее честное выражение фрейдистского бессознательного мегаполиса?» ЛИС по-отечески хлопнул его по плечу. «Можешь, Тимур. Даже должен. Они будут в восторге».