Зимняя вишня

      Слабость, тошнота, головокружение… задержка. Лэйн стояла у окна и смотрела на заснеженную дорогу за оградой. Рука скользнула к еще плоскому животу, поглаживая его сквозь шелковую ткань ночнушки. Дмитрий уехал, и, вероятно, та ночь стала их последней, оставив после себя приятное воспоминание, которое с каждым днем становилось более размытым, и ребенка под сердцем. Плод их любви, как бы иронично это не звучало.       Мысли путались. Та роковая ночь теперь казалась судной — Лэйн не удивилась бы, узнай она, что тогда луна на самом деле светила красным. В памяти жгли прикосновения Дмитрия, его горячие губы на коже. Впервые за долгие годы она позволила себе чувствовать, дышать полной грудью, словно открылось второе дыхание. Он и был ее дыханием. Наслаждение, которое может подарить только любимый мужчина. Потом все окутал туман, а в миг высшего восторга перед глазами стоял он, не дымка, как это бывало прежде, а такой реальный, живой.       Теперь же мысли были не о себе, а о ребенке. Что будет с ним? Борис вряд ли примет чужую кровь, узнай он правду. Но Романова была уверена — муж ничего не заподозрит.       Ей даже не пришлось ломать голову над тем как все подстроить. Да, особого труда это не составило помани она Бориса пальцем и тот бы уже стоял перед нею на коленях, благоговейно целуя руки и с немой мольбой в глазах прикоснуться к ней. Лэйн бы не выпускала мужчину из объятий до самого конца, оседлала бы его, а стенки ее влагалища сжимали его член выжимая из него семя до последней капли, чтобы он запомнил этот момент и ни на миг не усомнился в том, что счастливый отец — именно он.       Но все сложилось само. Он сам пришел к ней той ночью и, будучи пьян, поверил. Поверил, что ее влажность это отклик на его дыхание, его сумбурные, но сильные прикосновения. Приди Борис всего на несколько минут раньше — стал бы свидетелем. И тогда никому не жить. Хотя Лэйн и так ощущала себя мертвой. Вновь похоронив в себе чувства, как только Дмитрий покинул поместье.

***

      Судьба, словно насмехаясь, все туже стягивала свои коварные нити, связывая жизнь Романовых в один узел. Для Бориса, как и для Лэйн, та ночь обернулась ошибкой — мучительным воспоминанием, которое хотелось вычеркнуть из памяти. Он до сих пор не верил, что мог предаться мимолетному порыву с Анной. Неловкость вспыхнула особенно ярко утром во время прощания. Дмитрия срочно вызвали по службе, и, к облегчению Романова, Лэйн не покинула своей спальни, чтобы попрощаться с гостями. Борис страшился, что жена уловит что-то в его взгляде или заметит, как он избегает смотреть в сторону Анны.       И все же воспоминания путались. Та ночь была словно в тумане — куски образов, обрывки ощущений, смазанные винным дурманом. Борис хотел верить, что измена была всего лишь кошмаром, сотканным тревогой и алкоголем. Гораздо яснее в памяти стояла другая половина ночи, которую он делил с Лэйн. Тогда она не оттолкнула его, а приняла. Позволила остаться до утра. И пусть он объяснял это усталостью после длинного дня, где-то глубоко в душе хранил воспоминание о редком мгновении близости, о ее тихом согласии быть рядом.       Под гнетом совести Борис с головой ушел в работу. Несколько дней он почти не покидал кабинета, лишь изредка встречаясь с женой за ужином. Лэйн, как и прежде, не подавала виду, будто та ночь ничего не значила для нее. В общем жизнь текла своим привычным чередом.       Борис сидел за столом, склонившись над контрактом с японцами. Новая партия леса обещала хорошие прибыли, дела заметно пошли в гору, появлялось все больше заказов от иностранных покупателей. Мужчина настолько погрузился в бумаги, что вздрогнул, когда тишину нарушил голос экономки.       — Борис Михайлович, можно? — женщина стояла на пороге.       — Я... конечно, входите, — Романов неловко выпрямился, пытаясь стряхнуть с себя усталость.       — Я стучала, но вы не отвечали, — она сделала шаг внутрь. — Там госпоже Романовой вдруг стало плохо. Я уже вызвала доктора, он скоро приедет. Решила вам сообщить.       Борис резко поднялся из-за стола.       — Что с ней? Почему мне сразу не сказали? Я немедленно отвезу ее в больницу!       — У госпожи лишь легкое недомогание, — успокоила экономка. — Возможно, отравление. Температура поднялась, но доктор уже в пути. Уверена, повода для беспокойства нет.       Но Романов уже не слушал. В одно мгновение он оказался в коридоре и стремглав понесся к спальне жены. У дверей едва не столкнулся с горничной, которая выходила с тазом воды для компресса.       — Как она? — выдохнул Борис, пытаясь заглянуть в комнату поверх ее головы. Лэйн лежала под одеялом. Бледное лицо было повернуто к окну, дыхание казалось едва уловимым.       — Не волнуйтесь, Борис Михайлович, — мягко ответила горничная. — Я сделала компресс, жар скоро спадет. Госпожа уснула.       Борис вошел в комнату, и сердце болезненно сжалось при виде жены. Он корил себя: не доглядел, не позаботился, не уберег от болезни. Медленно, словно на ватных ногах, мужчина приблизился к кровати, стараясь ступать как можно тише, боясь потревожить ее сон.       В шаге от кровати мужчина вдруг остановился, что-то лежало под ногой. Романов опустил взгляд. Единственным источником света в комнате был сизый зимний свет из окна, но даже в нем заметно блеснуло что-то маленькое. Борис наклонился и поднял находку. На его ладони лежала пуговица. Золотая, со звездой. От старой офицерской формы.       Форма Романова давно пылилась на чердаке, под грудой вещей покойных родителей и его собственных детских. И он был уверен: стоит пересчитать пуговицы на ней — все окажутся на месте.       В памяти вспыхнул день месячной давности — приезд Дмитрия, а за ним и та ночь с Лэйн. Вспышка воспоминания была столь яркой, что Борис зажмурился, словно от ослепительного света. Этого не может быть…       Резкий голос вырвал его из тяжелых мыслей:       — Борис Михайлович, доктор уже прибыл. Дайте ему осмотреть госпожу. — Люба с доктором стояли в дверях, легкий укор читался в ее взгляде.       Романов сжал пуговицу так сильно, что та впилась в кожу. Не проронив ни слова, он быстро вышел из комнаты.

***

      После осмотра доктор подтвердил — Лэйн ждет ребенка.       Больше всех новости обрадовали Любу — экономка с первого же дня брака Романовых роптала о детях и теперь сияла от радостной вести. А вот реакцию Бориса Лэйн так и не смогла разгадать. Словно в тот день мужа подменили. Услышав о беременности, Романов лишь сдержанно поцеловал жену в лоб. Никаких восторженных слов, планов на будущее, разговоров о том, кто родится и споров как назовут ребенка.       Борис все так же пропадал на лесопилке, а по вечерам закрывался в кабинете, будто убегал от реальности и отказывался принимать ее. Лишь изредка, в удобный момент, он спрашивал о самочувствии жены.       Романовой же подобная реакция мужа даже была на руку. Заботы ей хватало от Любы, та не отходила от нее ни на шаг — приносила чаи, поила настойками для иммунитета, следила за тем, чтобы Лэйн не переутомлялась и много спала. На четвертом месяце живот стал заметнее, чем прежде, и округлился так, что виден был даже под одеждой. Люба уверенно пророчила девочку: дескать, медленный рост живота — верный знак.       Лето в Роткове ничем не отличалось от зимы: метель все так же выла за окнами, особенно по ночам стихия будто сходила с ума, предвещая беду. Но для жителей Сибири вид заснеженных гор давно стал привычным и неотъемлемой частью жизни.       В один из таких вечеров Лэйн сидела в кресле у камина, треск дерева дарил ощущение уюта. Она отложила книгу на круглый столик, зевнула и кинула задумчивый взгляд на пламя, что вытанцовывало в камине. Языки огня отражались в ее темных, отрешенных зрачках, будто выжигая в них холодное безразличие. Медленно развязав пояс шелкового халата, девушка обнажая свою наготу и уже заметно округлившийся живот.       Первый триместр почти не ощущался — Лэйн и вовсе не замечала, что беременна. Но теперь новая жизнь внутри нее все чаще напоминала о себе: не только изменившейся фигурой, но и неутолимым аппетитом… и плотским голодом.       Тепло от камина мягко окутывало наготу, расслабляя тело и мысли. Лэйн устроилась в кресле полулежа, закинув ноги на подлокотники. Ее ладонь медленно скользнула по округлившемуся животу вниз, к промежности. Пальцы коснулись влаги, и от неожиданно холодного прикосновения сладкая нега тугим узлом закрутилась внизу живота.       Девушка прикусила губу и закрыла глаза. Легкими движениями лаская влажные складки, она подалась вперед и погрузила в себя два пальца. Вторая рука скользнула к груди, сжала ее, зажав меж пальцев набухший сосок. В комнате раздались влажные хлюпающие звуки.       С каждым движением дыхание сбивалось все сильнее. Когда терпеть стало невозможно, Лэйн вытащила пальцы и перенесла их выше, к пылающему от желания клитору. Теплая дрожь прокатилась по телу, губы сами сжались, пытаясь удержать рвущийся наружу стон.       И вот рубеж наслаждения оказался пройден. Девушка содрогнулась в кресле, выгнулась, откинув голову назад, и, не прекращая движений, ловила пальцами последние волны оргазма, которые отзывались мелкой дрожью в ногах.       Лэйн приоткрыла глаза. Грудь тяжело вздымалась после пережитого наслаждения. Взгляд упал на округлившийся живот. Влажными пальцами, от ее собственного возбуждения, девушка провела по нему, размазывая влагу. Она медленно водила ладонью по животу, пока нега окончательно не отступила. Это ощущение заменило чувство, словно за нею наблюдают. Слегка наклонив голову, Романова краем глаза заметила тень.       У дверей, облокотившись, стоял Борис. Руки спрятаны в карманы, взгляд прикован к жене. Сколько он наблюдал за ней? Как удалось так тихо войти, что Лэйн не услышала даже хлопка двери?       Романов понял, что его заметили. Оттолкнулся от косяка и подошел ближе — остановился напротив, у камина. Влажная промежность жены блеснула в отблесках огня, и Борис задержал там взгляд на какое-то мгновение, прежде чем поднять его выше. Зрачки сужены, почти незаметны. Оранжевый свет играл на его лице ярко освещая одну половину, когда другая была скрыта в полумраке комнаты, скользил по алой рубашке и резкому профилю. Лэйн показалось, что перед ней — не муж, а сам дьявол, это невольное сравнение дернуло какую-то струну внутри нее. Но пока она не могла понять, что это за чувство.       Лэйн не спешила прикрыться. Все так же неподвижно лежала в кресле, лишь прекратила ленивые движения по животу, когда смазка высохла на коже. Оргазм оставил ее разум в расслабленном оцепенении, а тяжелый взгляд Бориса будто пригвоздил к месту. Она не могла пошевелиться. Или не хотела менять свое положение.       Неожиданно новое амплуа мужа, невидимая аура силы и властности, пробудили в душе Лэйн странный отклик. Девушка поймала себя на мысли, что жаждет его внимания, чтобы он не уходил, а продолжал смотреть.       Несколько долгих мгновений беспрерывного зрительного контакта, и, Романова внезапно поняла, как смотрит на нее Борис. В этом взгляде не было ни желания, ни нежности — только холодная оценка. Словно перед ним находилась вещь на аукционе, а его внутренний спор заключался в том, стоит ли перебить чужую ставку.       Лэйн внезапно ощутила холод — не на коже, а внутри, словно тяжелая ледяная глыба, оставленная взглядом ее мужа, застыла в груди. Они среагировали почти одновременно. Девушка приподнялась на локтях, намереваясь встать, но не успела опустить ноги с кресла. Борис одним быстрым шагом оказался между ними, не давая сомкнуть их.       — Открой рот, — голос Романова разрезал тишину, словно лезвие.       Лэйн безоговорочно подчинилась. Казалось, что рот — единственная часть тела, которой она еще могла управлять. Она подняла глаза, встретилась со взглядом мужа. Мысли путались, сердце колотилось, в попытке предугадать его следующий шаг.       Романов медленно вынул правую руку из кармана и сунул два пальца в рот жены, заставив раскрыть его шире. Прикосновение было грубым и властным. Пальцы задержались ненадолго, и когда Борис вынул их, за ними тянулась тонкая ниточка слюны, упавшая на нижнюю губу.       Лэйн тут же ощутила во рту посторонний предмет. На языке лежало что-то маленькое и холодное, отдающее металлом. Девушка на мгновение закрыла рот и мазнула языком по поверхности маленького предмета — металлический вкус подтвердил ее догадку. Лэйн поняла, что у нее во рту лежала пуговица.       Романова вскинула на мужа взгляд, полный немого осознания. Борис выдержал паузу, словно смакуя ее реакцию, и тихо, но отчетливо произнес: — Твоя игра окончена.