Зимний сад

Воздух над городом струился вечерней прохладой, пахнущей асфальтом и далеким дождем. Цветочный киоск «Флёр» был крошечным островком жизни на фоне безликих стеклянных фасадов. Гермиона переставляла вазы с увядающими розами, ее пальцы пахли землей и стеблями. Тень упала на прилавок. Она узнала ее, даже не поднимая головы — по легкому шуршанию дорогой ткани, по едва уловимому аромату холодного цветочного парфюма и чего-то неуловимого, всегда скрытого. — Ваша сирень сегодня выглядит удрученно, — раздался знакомый низкий голос. — Прямо как лицо моего бухгалтера, когда я подписываю ему документы на зарплату. Гермиона подняла взгляд. Нарцисса стояла, как всегда, безупречная и отстраненная, но в уголках ее губ таилась привычная тень усмешки. — Добрый вечер. Она просто не любит жару, — тихо ответила Гермиона, смахнув со лба прядь волос. — Она слишком нежная для этого города. — Вам виднее. Вы здесь главный эксперт по хрупким вещам. Дайте мне что-нибудь... колючее. Чтобы стояло и не ныло. — Колючее? — Гермиона обвела взглядом стойки. Ее взгляд упал на вазу с темно-фиолетовым чертополохом. — Вот. Он очень стойкий. И гордый. Не просит многого. Нарцисса протянула руку, едва касаясь острых лепестков кончиками пальцев. — Идеально. Почти мой семейный герб, — она замолчала, ее взгляд стал пристальным, изучающим. — А с тобой что? Ты сегодня какая-то... грустная. Гермиона опустила глаза, перебирая оберточную бумагу. — Просто... завтра здесь буду не я. Киоск закрывают. Аренду подняли до небес. Здесь будет еще одно кофейное заведение. Кажется, городу критически не хватает тридцать пятой кофейни на этой улице. Тишина повисла между ними, густая и звонкая. Даже шум улицы куда-то отступил. — Это несправедливо, — наконец произнесла Нарцисса, и в ее голосе прозвучала не привычная язвительность, а что-то иное. Почти сожаление. — Это просто бизнес. Ничего личного. — Все личное. Особенно это. Это место было... одним из немногих, где не было этого дурацкого кофеина и навязчивого оптимизма. — Она сделала паузу. — И что ты будешь делать? — Не знаю. Найду что-нибудь. Может, пойду учиться на флориста официально. Только вот на курсы нужны деньги, а на деньги нужна работа... Замкнутый круг. Нарцисса внимательно смотрела на нее, и в ее ледяных глазах что-то вычислялось, складывалось в формулу. — У меня есть предложение, — сказала она тихо. — Нарцисса, я... я не могу взять у тебя денег, — быстро выдохнула Гермиона, чувствуя, как горит лицо. Тонкие брови Нарциссы поползли вверх. — Не смей даже думать, что я предложу тебе милостыню. У меня дома есть зимний сад. Вернее, его жалкое подобие. Он в полном запустении. Мой последний садовник уволился после того, как я назвала его петунии «пошлыми». Он был человеком настроения. Она сделала шаг ближе, и ее парфюм смешался с запахом цветов. — Мне нужен человек, который приведет его в порядок. И будет поддерживать. Зарплата будет достойной. И ты сможешь заниматься тем, что у тебя получается... очень хорошо. Гермиона замерла, пытаясь осмыслить услышанное. — Ты предлагаешь мне работать на тебя? У тебя дома? — Я предлагаю тебе спасти несколько орхидей от моей убийственной невнимательности. И да. У меня дома. Это проблема? — Нет, просто... я продавец в киоске. А ты... ты. — А я что? — В ее голосе снова зазвучал стальной оттенок. — Сноб? Надменная аристократка, которая покупает цветы у бедной девушки, чтобы почувствовать себя благодетельницей? Она посмотрела прямо на Гермиону, и ее взгляд смягчился. — Возможно. Но я также ценитель прекрасного. А ты создаешь прекрасное. Иногда даже из унылой сирени. Так что это сугубо эгоистичное предложение. — Я не знаю, что сказать. — Скажи «хорошо, Нарцисса, я подумаю». — Она достала из сумочки не визитку, а просто клочок плотной бумаги с элегантно выведенным номером. — А потом позвони мне. На этот номер. Мой личный. Никаких секретарей. Она положила бумагу на прилавок рядом с чертополохом. — И возьми его себе. В качестве аванса. — Но твой букет... — Сегодня я, пожалуй, обойдусь без букета. У меня и так слишком много... колючек, — она повернулась, чтобы уйти, но задержалась на мгновение. — Подумай, Гермиона. — До свидания, Нарцисса. И... спасибо. Не за предложение. За то, что покупала цветы все это время. Уголки губ Нарциссы дрогнули в подобии улыбки. — Пустяки. Это были единственные разговоры за весь день, которые не заставляли меня мечтать о массовом вымирании человечества. И она растворилась в сгущающихся сумерках, оставив после себя лишь легкий шлейф аромата и тихую, тревожную надежду. Бар был неприметным, затерянным на одной из узких улочек, куда не заглядывал пафосный бомонд. Сюда приходили, чтобы забыться. Гермиона сидела за стойкой, медленно вращая бокал не самого лучшего белого вина. Прошло уже три недели. Три недели, за которые она так и не набралась смелости позвонить по тому самому номеру, что лежал у нее в кошельке, истрёпанный и замятый от постоянных раздумий. Мысль о переезде, о бегстве, становилась все навязчивее. Италия. Солнце. Язык, которого она не знала. Полная перемена декораций. Это пугало и манило одновременно. Она не заметила, как дверь открылась, впустив порцию прохладного вечернего воздуха и отдаленный гул ночного города, такой контрастный тишине опустевшего цветочного киоска. Не заметила, как к стойке подошла очередная пара. Ее мысли были далеко — в Италии, которая с каждым днем казалась все призрачнее, или в том моменте, когда она в последний раз чувствовала себя на своем месте. Пока не услышала тот самый голос — низкий, узнаваемый, от которого по спине пробежали мурашки, слегка усталый. — Кьянти. Только, ради бога, не самое дешевое. Гермиона замерла, не решаясь повернуть голову. Судьба обладала извращенным чувством юмора. Но избегать взгляда было уже бессмысленно. Она медленно обернулась. Их глаза встретились в тусклом зеркале за стойкой. Нарцисса, в строгом пальто цвета воронова крыла, уже смотрела на нее. В ее взгляде не было удивления. Лишь глубокая, утомленная констатация факта. — Мир тесен, — произнесла она, и в ее голосе не прозвучало ни радости, ни раздражения. Просто констатация. — Нарцисса... Здравствуй, — выдавила Гермиона, чувствуя, как горит лицо. — Я... я просто... — Расслабься, Грейнджер. Я не собираюсь устраивать допрос с пристрастием, — Нарцисса приняла от бармена бокал, ее длинные пальцы изящно обхватили ножку. Она сделала небольшой глоток, поморщилась, но второй глоток был уже больше. — Хотя должна признаться, я проверяла телефон. На всякий случай. Вдруг ты неправильно записала номер. — Нет. Нет, я... записала правильно, — Гермиона опустила глаза в свой почти пустой бокал. Стеснение пожирало ее изнутри. — Просто... я не знала, что сказать. — Обычно в таких случаях говорят «да» или «нет». Оба варианта имеют право на существование. Тишина снова повисла между ними, на этот раз более тяжелая, нагруженная невысказанным. Гермиона чувствовала на себе ее взгляд, изучающий, беспристрастный. — Лавку уже закрыли? — наконец спросила Нарцисса, разбивая молчание. — Да. Вчера. Вывезли последние горшки. Теперь там голо и пусто. Как будто ничего и не было. Она не знала, что ее толкнуло — может, вино, может, эта гнетущая пустота внутри, — но слова вырвались сами, тихие и надтреснутые. — Я думаю уехать. Совсем. В Италию, наверное. Начать все с чистого листа. Может, там... я найду что-то свое. Она ожидала колкости, снисходительной улыбки, вопроса о том, на какие же средства она собирается это сделать. Но вместо этого Нарцисса нежно рассмеялась. Звук был тихим, почти что теплым. — Италия? — она покачала головой, и свет барного бра выхватил из полумрака легкую, почти невесомую улыбку на ее губах. — Милая моя, Италия не терпит беглецов. Она принимает только победителей. Ты должна приехать туда не сбегая, а завоевывая. И тогда она сделала неожиданный жест. Ее пальцы, холодные от бокала, мягко, почти невесомо сжали запястье Гермионы. Прикосновение было мимолетным, но настолько интимным в этой полутьме, что у Гермионы перехватило дыхание. — Бегство — это не для тебя, — тихо, но с непоколебимой уверенностью сказала Нарцисса. Ее большой палец едва заметно провел по тонкой коже на внутренней стороне запястья, и Гермионе почудилось, что она чувствует бешеный стук собственного сердца прямо под ее пальцами. — Это для слабых. А ты... ты просто заблудилась. Она отпустила ее руку так же внезапно, как и взяла, оставив на коже лишь призрачное ощущение прохлады и чего-то щемяще-нежного. — Мое предложение все еще в силе. Зимний сад по-прежнему в упадке, а орхидеи медленно умирают от тоски. Подумай еще раз. Но на этот раз... не заставляй меня ждать слишком долго. Она допила вино, поставила бокал на стойку и скользнула с барного стула. — Удачи тебе, Гермиона. В Италии... или где бы ты ни была. И снова она ушла, оставив за собой лишь легкий шлейф дорогих духов и тихую, смутную уверенность в том, что бежать куда-либо уже бессмысленно. Самая большая буря была здесь, в прикосновении ее пальцев и в эхе ее слов: «Бегство — это не для тебя». Глубокий вдох не помогал. Пальцы, сжимавшие телефон, побелели на столько, что стало больно. Она набрала номер, не дав себе еще секунды на раздумье. — Алло? Нарцисса? Это... Гермиона. Грейнджер. На той стороне повисла тишина, такая густая и долгая, что сердце упало куда-то в ботинки. — Я уже начала думать, что потеряла твой номер. Или что ты свой потеряла, — наконец прозвучал тот самый низкий, узнаваемый голос, без радости и без упрека. Просто констатация. — Здравствуй, Гермиона. — Привет. Я... звоню насчет твоего предложения. С зимним садом. Оно еще... в силе? — Орхидеи еще дышат, если ты об этом. С трудом, но дышат. Они упрямы, как и некоторые другие существа. Значит, Италия подождет? Или, может быть, ты нашла в себе смелость дать бой обстоятельствам здесь? Гермиона сжала аппарат так, что хрустнул пластик. В ушах все еще стоял гулкий хлопок двери, которую Рон захлопнул на выходе, и его последние слова: «Удачи тебе с твоей гордостью, Гермиона. Посмотрим, как далеко ты уедешь на ней». Опустевший кошелек лежал в сумке, словно упрек. Ссора с Роном, его обвинения в неблагодарности — все это стояло за этими словами. И еще — жгучее, горькое чувство унижения, которое заставляло ее сжиматься внутри. — Италия была глупой идеей. Бегством. А мне... мне сейчас нужна работа. Стабильная. Если ты не передумала. — Я редко меняю свои решения. Они почти всегда верны, — послышался легкий шелест, будто она перелистывала страницы. — Когда ты готова приступить? — Завтра. Я могу завтра. С утра. — Утром я на совещаниях. Сад требует внимания вечером. Он особенно томен в сумерках. Приезжай в семь. Я пришлю тебе адрес. Швейцар будет предупрежден. — Хорошо. Семь. Я найду. — Гермиона. — Ее голос внезапно смягчился на полтона, но в нем все еще чувствовалась стальная нить. — Не нервничай. Это всего лишь растения. Они чувствуют страх и пользуются этим. До вечера. Связь прервалась. Гермиона опустила телефон, выдохнув воздух, которого, казалось, не хватало всю эту вечность. Руки дрожали, но на душе стало странно спокойно. Пути назад не было. Вечер нашел ее у подножья монументального дома из темного стекла и полированного камня. Ее поношенное пальто казалось жалким пятном на фоне ослепительного блеска фасада. Она уже готова была развернуться и бежать, когда к ней бесшумно подошел швейцар — невозмутимый, как скала, — и молча проводил к лифту. Кабина бесшумно понесла ее вверх. В отражении полированных дверей она видела свое бледное, испуганное лицо. Сердце колотилось где-то в горле. Тихий щелчок — и двери разъехались. Перед ней был не просто пентхаус. Это была другая планета. Мир холодного мрамора, идеальных линий и панорамных окон, за которыми плавился в огнях весь город. И тишина. Гробовая, давящая тишина. Из глубины огромного пространства появилась она. Нарцисса. Домашняя, другая. Без строгого костюма, в струящихся шелковых брюках и мягком свитере, обнимавшем ее хрупкие плечи. Волосы, светлые и тяжелые, были распущены. — Ты нашла. Отлично. Проходи, — ее взгляд скользнул по Гермионе, вбирая каждую деталь ее смущения, впитывая сам воздух вокруг нее. — Не пугайся. Интерьер оплачивает мой психоаналитик — в качестве компенсации за мое сложное детство. — Он... очень впечатляющий, — выдавила Гермиона, делая неуверенный шаг по мраморному полу. — Он очень дорогой. Это не одно и то же. Сад через стеклянную галерею, — она махнула рукой в сторону застекленного перехода, тоньше лезвия ножа. — Идем. Покажу тебе пациентов. Она развернулась и пошла вперед, не оглядываясь. Гермиона, затаив дыхание, последовала за ней, чувствуя, как на нее смотрят не глаза, а самые стены этого ледяного, совершенного чуда. За стеклянной дверью их встретил не упадок, а иной мир. Воздух здесь был густым, влажным и пьяняще-сладким от аромата цветущих орхидей. Под высоким стеклянным куполом, сквозь который струился лунный свет, буйствовала жизнь. Лианы с тяжелыми алыми цветами свешивались с кованых опор, папоротники распускали свои нежные кружева, а в искусном полумраке, подсвеченные точечными светильниками, сияли причудливые тропические цветы, похожие на застывшие фейерверки. Гермиона замерла на пороге, забыв о смущении. Ее профессиональное сердце дрогнуло. Здесь пахло жизнью, влажной землей и чем-то экзотически-сладким, что щекотало ноздри. Это был рай, нуждавшийся не в спасении, а лишь в том, чтобы им восхищались. Это был не «запущенный зимний сад». Это было частное чудо, тщательно выпестованное и безумно дорогое. Она скривила губы, мысленно упрекнув Нарциссу в ее вечной, утонченной лжи. Всё здесь было совершенно. Она прошла вдоль узкой каменной тропинки, ее пальцы сами потянулись к бархатистому лепестку темно-фиолетовой орхидеи, проверяя упругость. Растение было здоровым, ухоженным и явно не страдало от невнимательности. — Ты сказала, что он в запустении, — тихо произнесла она, не оборачиваясь. — Здесь нет ни одного увядшего листа. За ее спиной послышался легкий, едва уловимый звук — то ли вздох, то ли усмешка. — Для меня запустение — это отсутствие нужного глаза, — так же тихо ответил голос Нарциссы. Она стояла в нескольких шагах, наблюдая, как Гермиона взаимодействует с ее миром. — Он был пуст. Теперь — нет. Гермиона закрыла глаза, вдыхая терпкий, пьянящий воздух. Покой этого места, контрастирующий с холодной роскошью пентхауса, размягчил ее изнутри, снял защиту. Ей показалось, что в тишине сада ее признание прозвучало на удивление громко. Слова выскользнули сами, поддавшись магии этого места и усталости от того, чтобы постоянно носить маску силы. Слова вырвались сами, тихие и неловкие, нарушая магическую тишину сада. — Знаешь, я рассталась со своим парнем. — Она сказала это в бархатную чашечку цветка, а не ей, будто признаваясь саду, а не хозяйке. Тишина позади нее стала еще глубже, внимательнее. — Не знаю, зачем я это сказала, — добавила она уже громче, смущенно обернувшись. Нарцисса не смотрела на нее с жалостью или любопытством. Ее взгляд был спокоен и ясен, как вода в темном пруду, что виднелся в конце тропинки. — Сад провоцирует на откровенность, — произнесла она, медленно приближаясь. Ее босые ноги бесшумно ступали по теплому камню. — Он принимает все тайны и не выдает их. Это безопасное место. Она остановилась рядом, и Гермиона почувствовала легкий, холодный аромат ее духов, смешавшийся с запахом земли и цветов. — Он был недостоин тебя? — спросила Нарцисса просто, без оценки, внимательно смотря за реакцией Грейнджер на слова. — Он был... удобен. А удобство — это скучно. И как-то... унизительно, — выдохнула Гермиона, впервые озвучивая эту мысль. Нарцисса молча кивнула, ее взгляд скользнул по листве, будто находя в ней подтверждение каким-то своим мыслям. — Цветы не терпят удобства. Им нужна страсть. Даже в уходе. Даже в жестокости. Иначе они чахнут. Люди, пожалуй, не сильно отличаются. Она протянула руку и поправила ветвь орхидеи, ее движение было точным и нежным. — Ты поступила правильно. Теперь у тебя есть место для чего-то... более требовательного, — тихо произнесла Нарцисса. И прежде чем Гермиона успела что-то понять, та сделала легкое, почти невесомое движение. Прохладная рука скользнула по ее плечу, едва касаясь ткани свитера, и мягко привлекла Гермиону к себе. Не в объятия, нет — это было скорее мимолетное приобнятие, полужест прикосновения. Гермиона замерла, застыв между шагом и дыханием. Ее щека почти коснулась кашемира свитера Нарциссы, а в нос ударил тот самый холодный, сложный аромат — но теперь вблизи он раскрылся иначе: горьковатый ирис, утонченный кедр и едва уловимая, почти грешная сладость пачулей. Она ахнула — коротко, беззвучно, больше внутренним содроганием, чем реальным звуком. Ее разум лихорадочно метался, пытаясь найти правильную реакцию, оттолкнуть или, наоборот, погрузиться в это опасное тепло глубже. Но тело будто онемело, преданное этим внезапным вторжением в личное пространство, этим дурманящим коктейлем из роскоши, власти и неожиданной нежности. Нарцисса не удерживала ее. Ее пальцы разжались так же внезапно, как и коснулись плеча, оставив после себя лишь воспоминание о прохладе и жгучую память о парфюме. — Прости, — она отступила на шаг, и в ее глазах мелькнуло что-то неуловимое — не сожаление, нет, скорее любопытство. — Инстинкт. Иногда я забываю о границах. Особенно здесь. Она обвела взглядом сад, и ее губы тронула чуть заметная, смущенная улыбка — редкая, искренняя, оттого еще более сбивающая с толку. — Кажется, твое молчание говорит громче любых слов, Грейнджер. Пойдем, я покажу тебе, с чего лучше начать. Эти орхидеи, — она кивнула в сторону изящных белых цветов, — они самые капризные. Им всегда нужно больше внимания, чем всем остальным. Она повернулась и пошла по тропинке, будто ничего не произошло. А Гермиона осталась стоять на месте, все еще чувствуя на плече призрачное прикосновение, а в легких — пьянящий, опасный, прекрасный запах ее духов. — Пойдем, я покажу тебе, с чего лучше начать. Эти орхидеи... они самые капризные. Им всегда нужно больше внимания, чем всем остальным, — Нарцисса сделала паузу, ее взгляд скользнул по смущенному лицу Гермионы, задерживаясь на ее расправленных губах. — Собственно, как и мне. Она обернулась к Гермионе, полностью закрывая собой тропический цветок. Ее глаза, холодные и бездонные, стали серьезными. — Останься сегодня ночью. Гермиона почувствовала, как по ее щекам разливается горячая волна. Она отступила на шаг, наткнувшись на бархатистый лист монстеры. — Как... «остаться»? Я не совсем... понимаю, — ее голос дрогнул, а взгляд беспомощно утонул в голубизне глаз Нарциссы, которая, казалось, стала еще ближе. Нарцисса медленно выдохнула, и на ее губах расцвела та самая хищная, откровенная улыбка, которая заставляла сердце биться чаще. — Обычно, Гермиона, под этим подразумевают, что два взрослых человека проводят ночь вместе. В одной постели. Без одежды. — Она сделала крошечный шаг вперед, сокращая и без того малое расстояние между ними. Ее палец, легкий как пух, провел по рукаву свитера Гермионы. — Я хочу тебя. И, если я не совсем ослепла, ты тоже хочешь меня. Так зачем играть в глупые игры? Гермиона попыталась сглотнуть, но горло было пересохшим. — Это... это из-за сада? Из-за того, что я теперь твоя... сотрудница? — прошептала она, чувствуя, как ее предательское тело отзывается на каждое слово дрожью. — Нет, — ответила Нарцисса просто, ее взгляд стал томным и тяжелым. — Это несмотря на это. И несмотря на твоего бывшего, на мой статус и на всю эту... нелепость. Это происходит потому, что когда ты смотришь на меня этими своими огромными карими глазами, мне хочется разгадать тебя, как самую сложную и прекрасную загадку. И я ненавижу оставлять головоломки неразгаданными. Она наклонилась так близко, что ее слова стали теплым шепотом у самого уха Гермионы, смешавшись с ароматом ее духов. — Скажи «да». Просто сделай это. Один раз.