Зимний сад

Нарцисса выдержала паузу, давая своим словам проникнуть в самое нутро смущенной Гермионы. А затем, с присущей ей элегантной легкостью, она переключилась. Резкость и прямота растаяли, уступив место изысканному гостеприимству. — Кажется, я забежала вперед, — произнесла она, и в ее голосе снова зазвучали светские, отполированные до блеска нотки. — Прости. Пылкость — мой давний порок. Давай сделаем паузу. У меня есть кое-что, что поможет развеять твою тревогу. Не повышая голоса, она обернулась и бросила в пространство квартиры четкую, отточенную фразу: — Марио, принеси нам «Массико», «Пьедироссо», двадцать первый год. И те хрустальные бокалы, что из Венеции. Ответом была почти мгновенная тишина, а затем бесшумное появление швейцара — уже не неподвижной статуи у лифта, а услужливого дворецкого. На серебряном подносе он нес изящный графин с темно-рубиновой жидкостью и два невероятно тонких бокала. Нарцисса легким движением руки указала на небольшой кожаный диванчик, стоявший у самой стеклянной стены, за которой начинался райский сад. — Присядем. Это вино не терпит суеты. Его нужно вкушать, глядя на что-то прекрасное. Сад и ты — идеальная компания. Они присели. Гермиона, все еще оглушенная вихрем эмоций, машинально приняла бокал. Его ножка была такой хрупкой, что ей почудилось, будто она держит застывший пузырь воздуха. Нарцисса протянула свой бокал для легкого, звенящего тоста. — За новые начинания. Какими бы они ни были. Первый глоток был густым, насыщенным вкусом спелой вишни, табака и чего-то минерального, что отдавало прохладой камня. Он обжигал и согревал одновременно. Гермиона закрыла глаза на секунду, позволяя напитку сделать свою работу — развязать узлы напряжения внутри. И в этот момент, когда ее тело наконец начало расслабляться, она почувствовала тепло. Легкое, почти невесомое прикосновение на колене. Она открыла глаза и встретилась взглядом с Нарциссой. Та не смотрела на свою руку, ее взгляд был прикован к лицу Гермионы, изучая каждую эмоцию, каждую черту. Ее ладонь лежала на колене Гермионы неподвижно, просто согревая его через ткань брюк. Это был не захват, не требование. Это было предложение. Приглашение. — Не стесняйся, девочка, — голос Нарциссы был тихим, глубоким, как само вино. — Все пройдет хорошо. Поверь, я умею быть... и нежной, и внимательной. И снова этот взгляд — бездонный, как волны прибоя в лунную ночь. Он заставил Гермиону чуть вздрогнуть, но не от страха. От предвкушения. — Но я не... я не была с женщинами в постели, — промямлила она, и голос ее дрогнул от стыдливой искренности. Но руку с своего колена она не убрала. Вино делало свое дело. Теплая волна растекалась по жилам, смывая остроту страха и оставляя лишь легкое, пьянящее головокружение. Слова Нарциссы тонули в густом, сладком тумане, и Гермиона, кивнув, позволила себя увлечь за собой — из Зимнего сада в полумрак роскошной спальни. Воздух здесь пахнул ей — дорогим парфюмом, кожей и чем-то неуловимо женственным. Гермиона замерла у кровати, внезапно осознав шаткость своих ног и головокружительную реальность происходящего. А потом Нарцисса разделась. Это не было вульгарным стриптизом. Это был простой, уверенный жест. Она сбросила свою одежду, и та бесшумно упала на ковер. И перед Гермионой предстала она — безупречная, как мраморная статуя, холодная и одновременно обжигающе живая. Лунный свет, пробивавшийся сквозь панорамное окно, серебрил изгибы ее бедер, плоский живот, высокую грудь. И тот самый треугольник белоснежных, редких волос у нее между ног, казавшийся в полумгле таким же инопланетным и прекрасным, как и все ее существо. Трезвость накатила на Гермиону внезапной ледяной волной. Винный угар мгновенно испарился, смененный паникой. Она отшатнулась, глаза расширились от чистого, животного ужаса. — Я не могу... — выдохнула она, и голос ее сорвался. — Я не... Она повернулась, чтобы бежать. Но Нарцисса была быстрее. Ее движение было не грубым, но неумолимым. Она не схватила Гермиону, а просто преградила ей путь и мягко, но твердо положила ладони на ее плечи. — Тихо, — ее голос прозвучал не как приказ, а как заклинание. — Тихо, моя девочка. Никто не торопит тебя. Одним плавным, непререкаемым движением она заставила Гермиону сделать шаг назад, затем еще один. Подколенные ямки дрогнувшего тела коснулись края огромной кровати. — Сядь, — мягко скомандовала Нарцисса. Гермиона послушно опустилась на перину, не в силах выдержать ее взгляд. Она чувствовала, как дрожит, и ненавидела себя за эту слабость. Нарцисса не стала сразу приближаться. Она опустилась перед ней на колени, оказавшись чуть ниже уровня кровати. Так их взгляды встретились почти наравне. — Ты дрожишь, — констатировала она, и в ее голосе не было насмешки. Было... понимание. — Хочешь, я остановлюсь? Сейчас же. Скажи одно слово. Ее руки лежали на коленях Гермионы, большие пальцы нежно водили по внутренней стороне бедер, еще не касаясь самого сокровенного, но обещая эту возможность. Прикосновение было обжигающе теплым, успокаивающим. — Я... — голос Гермионы предательски дрогнул. — Я знаю, что ты боишься, — Нарцисса говорила тихо, почти гипнотически. Ее пальцы продолжали свои плавные, круговые движения, растопляя лед страха. — Но я также вижу любопытство в твоих глазах. Ты хочешь знать. Ты хочешь попробовать. Дай мне просто... показать тебе. Доверься мне всего на несколько минут. Одна ее рука скользнула вверх, к свитеру Гермионы, но не стала пробовать снять его. Она просто легла на учащенно бьющееся сердце, чувствуя его бешеный ритм. — Скажи «да», Гермиона. Позволь себе это. Доверие, хрупкое и внезапное, дрогнуло в груди Гермионы. Она не произнесла «да» вслух, но ее молчание, ее вздох, в котором растворилось сопротивление, стал для Нарциссы всем ответом, который ей был нужен. Пальцы Нарциссы, до этого лежавшие на верхней одежде, пришли в движение. Они были удивительно ловкими и теплыми. Пуговицы одна за другой расстегивались под их прикосновением, обнажая кожу, покрытую легкими мурашками. Гермиона зажмурилась, погруженная в острое, почти болезненное стеснение, но Нарцисса не позволяла ей уйти в себя. — Открой глаза, Гермиона, — ее голос был тихим, но властным. — Смотри на меня. Это происходит с тобой. Ты должна это видеть. Гермиона повиновалась. Ее карие глаза, огромные и полные смеси страха и благоговения, встретились с ледяной синевой Нарциссы. Та держала ее в этом зрительном контакте, пока ее руки спускались к поясу брюк. Молния медленно расстегнулась с тихим шелестом. Затем — кнопка. Нарцисса не торопилась, ее движения были ритуально медленными, давая Гермионе возможность осознать каждый новый этап обнажения. Она стянула брюки вниз по бедрам, по узким коленям, сняла их и отбросила в сторону. Гермиона осталась сидеть на краю кровати лишь в кофте нараспашку и тонких хлопковых трусиках, внезапно почувствовав невероятную уязвимость. Ладонь Нарциссы вернулась на ее внутреннюю поверхность бедра, уже на голую кожу. Ее прикосновение было твердым и безошибочно точным. Она нежно раздвинула ее ноги чуть шире и снова опустилась на колени. Указательный палец легким, едва ощутимым движением провел по тонкой ткани трусиков, точно над самым сокровенным местом Гермионы. Гермиона ахнула, ее тело вздрогнуло, будто от удара током. Она попыталась сомкнуть ноги, но рука Нарциссы мягко, но неумолимо удержала ее бедро на месте. — Тихо, — снова прошептала Нарцисса, и ее палец продолжил свои гипнотические движения — легкое, ласкающее давление сквозь барьер влажной ткани. — Просто дыши. Почувствуй это. Эйфория, которую предрекала Нарцисса, наконец накатила. Это была волна тепла, идущая из самого эпицентра этого плавного, кругового давления, растекающаяся по животу, разливающаяся жаром по всему телу. Мысли Гермионы помутились, страх уступил место новому, ослепительному и всепоглощающему ощущению. Она обмякла, ее голова откинулась назад, а глаза снова закрылись, но теперь уже от наслаждения. Увидев эту перемену, Нарцисса улыбнулась — редкой, настоящей, торжествующей улыбкой. Ее свободная рука потянулась к краям свитера Гермионы. — Подними руки, милая, — мягко скомандовала она. Гермиона, послушная и вдохновленная от новых ощущений, беспомощно подняла руки. Нарцисса одним плавным движением сняла с нее свитер и отбросила его следом за брюками. И вот она сидела перед ней полностью обнаженной выше пояса, ее небольшая, упругая грудь обнажилась, а соски затвердели от прохлады воздуха и переполнявшего ее возбуждения. Нарцисса не сразу прикоснулась к ним. Она лишь смотрела несколько секунд, ее взгляд был тяжелым, оценивающим, почти физическим прикосновением. — Какая ты красивая, — выдохнула она, и в ее голосе прозвучала неподдельная, жадная нежность. И только тогда она прикоснулась. Кончиками пальцев она обвела один сосок, затем другой, легкое, едва уловимое прикосновение, от которого все нервы Гермионы взвыли. Затем она наклонилась и губами, обжигающе горячими, поймала упругую плоть, чтобы ласкать его влажным, опытным языком. Гермиона вскрикнула, ее бедра непроизвольно дернулись вперед, навстречу пальцу, который все еще продолжал свою нежную пытку сквозь ткань. Мир сузился до этого двойного прикосновения — жгучего рта на груди и плавного давления между ног. Она была потеряна, и это было прекрасно. Ощущение было огненным и влажным, заставляя всё тело Гермионы выгибаться в немом крике. Но Нарцисса не позволила ей убежать в вихрь чистых ощущений. Ее свободная рука, до этого ласкавшая грудь, мягко, но твердо легла на низ живота Гермионы, пригвоздив ее к ложу, не давая ей извиваться слишком сильно. Это было не сдерживание, а якорь — точка опоры в бушующем море, чтобы она не потерялась совсем. А ее рот... Ее язык был мастером, виртуозом, посвященным в самые сокровенные тайны ее тела. Он не просто ласкал — он исследовал, вкушал, покорял. Он нашел тот маленький, трепещущий бугорок и посвятил ему всё свое внимание — то кружа вокруг него упругим, плавным движением, то слегка надавливая, заставляя Гермиону всхлипывать от переизбытка чувств, то скользя ниже, к самому источнику влаги, чтобы погрузиться в него с тихим, удовлетворенным стоном. Гермиона вцепилась пальцами в шелковое покрывало, ее суставы побелели. Мир сузился до этого темного, бархатного пространства между ее ног, до горячего дыхания на ее коже, до невыносимо нежного, но требовательного рта, который методично разбирал ее на атомы. Она слышала собственные прерывистые, хриплые вздохи, совершенно незнакомые ей, и приглушенные, одобрительные звуки, которые издавала Нарцисса. Вдруг Нарцисса замерла, сделав паузу. Она оторвалась от нее, и Гермиона бессознательно издала жалобный стон протеста, чувствуя внезапную пустоту и холодок на влажной коже. Она приподнялась на локтях, встречая взгляд Нарциссы. Ее губы и подбородок блестели. В ее глазах не было насмешки — лишь темная, первобытная услада и бездонная нежность. — Видишь? — тихо прошептала она, ее голос был хриплым от страсти. — Ты создана для этого. Твое тело... оно так готово для меня. И прежде чем Гермиона смогла что-то ответить, Нарцисса снова склонилась над ней, но теперь ее пальцы присоединились к языку. Один, а затем и второй вошли в нее с медленной, неумолимой нежностью, заполняя ту пустоту, что внезапно образовалась. Ее рот снова нашел клитор, и теперь волна наслаждения, усиленная вдвое, накатила с такой сокрушительной силой, что Гермиона закричала, ее крик был поглощен мягкой толщиной ковра и стеклянными стенами пентхауса. Она не могла больше держаться. Ее спина прогнулась, голова откинулась назад, и мир взорвался в миллионе сверкающих осколков. Волны оргазма медленно отступали, оставляя после себя приятную, томную тяжесть в каждой клеточке. Сознание Гермионы медленно возвращалось из звездных глубин, и первое, что она ощутила — это теплое, влажное дыхание Нарциссы на своей внутренней поверхности бедра и ее руки, все еще нежно удерживающие ее бедра. Но теперь в теле Гермионы не было и тени робости. На смену ей пришла новая, пьянящая уверенность, рожденная этой невероятной близостью и той властью, которую она невольно обрела, позволив другой женщине довести себя до такого пика. Она мягко, но настойчиво потянула за плечи Нарциссу, приглашая ее подняться. Та послушно подняла голову, ее взгляд был затуманенным, губы влажными и припухшими. В ее глазах читалось удовлетворение хищницы, насытившейся, но также и вопрос — что же теперь будет? Ответом стал поцелуй. Гермиона сама накрыла ее рот своим, жадно и глубоко. И да, она почувствовала его — свой собственный, солоновато-сладкий, интимный вкус на губах и языке Нарциссы. Этот вкус не вызвал отвращения. Наоборот, он разжег в ней новую, доселе неведомую жажду — жажду власти, взаимности, желание отдавать, а не только принимать. Нарцисса попыталась углубить поцелуй, перехватить инициативу, но Гермиона была непреклонна. Она мягко, но решительно отстранилась, заглянув в удивленные синие глаза. В них читался немой вопрос, и тень улыбки тронула губы Гермионы. — Моя очередь, — прошептала она, и ее голос звучал хрипло и непривычно низко. Не позволяя опомниться, она перекатилась, поменявшись с Нарциссой местами. Теперь она была сверху, сидя верхом на ее бедрах, чувствуя под собой упругость ее мышц и прохладу шелковой простыни. Ее руки уперлись в изголовье по обе стороны от головы Нарциссы, отгораживая их от всего мира. Нарцисса лежала под ней, чуть запрокинув голову. Ее обычно безупречно собранные волосы растрепались и разметались по подушке серебристым ореолом. На ее лице не было ни сопротивления, ни снисходительности. Лишь жгучее, неподдельное любопытство и темная, нарастающая услада. Ее руки легли на голые бедра Гермионы, пальцы впились в кожу, но не чтобы сбросить ее, а чтобы притянуть ближе. — Ну что ж, мисс Грейнджер, — выдохнула она, и в ее голосе проскользнул знакомый стальной оттенок, теперь смягченный страстью. — Покажи мне, на что ты способна. Власть была дурманящей. Ощущать под собой эту сильную, уверенную женщину, полностью обнаженную и покорно раскинувшуюся на шелке, было опьяняюще. Гермиона позволила себе мгновение просто смотреть: на разметавшиеся по подушке светлые волосы, на полуприкрытые густые ресницы, отбрасывающие тени на высокие скулы, на влажные, приоткрытые губы Нарциссы. Ее собственные пальцы, еще дрожащие от пережитого, потянулись не к несуществующей одежде, а прямо к идеальной, фарфоровой коже. Она ладонью коснулась плоского живота, ощутила напряжение мышц под тонкой, почти прозрачной кожей. Ее рука медленно поползла вверх, к высокой, упругой груди с набухшими, темно-розовыми сосками. Гермиона замерла, завороженная. Она боялась прикоснуться, словно перед ней было хрупкое произведение искусства. — Не бойся, — тихо прошептала Нарцисса, и в ее голосе не было привычной насмешки, лишь ободрение и терпение. — Я не разобьюсь. Ее разрешение стало спусковым крючком. Гермиона наклонилась, и ее губы жадно прильнули к упругой груди. Она не была так искусна, как Нарцисса, ее движения были более робкими, неумелыми, но от этого — лишь более искренними и страстными. Она водила языком вокруг твердого соска, заставляя Нарциссу тихо постанывать, кусала его легонько, кончиками зубов, ощущая, как тело под ней выгибается. Одной рукой она продолжала ласкать другую грудь, сжимая ее, перекатывая сосок между пальцами, учась по звукам дыхания и едва слышным стонам, что нравится Нарциссе больше. Но главная цель была ниже. Ее бедра инстинктивно двигались, растирая свое возбужденное, все еще влажное лоно о плоский, напряженный живот Нарциссы. Это трение заставляло ее саму тихо стонать в губы блондинки. Она чувствовала, как на теле Нарциссы выступают мурашки, как ее собственные соки делают кожу скользкой. Нарцисса не оставалась пассивной. Ее руки скользили по спине Гермионы, впиваясь пальцами в ее ягодицы, подтягивая ее ниже, сильнее, направляя ее движения, помогая ей найти ритм. Ее бедра сами начали встречное движение, мягко подрагивая. — Вот так, — хрипло прошептала она, и ее голос звучал как молитва и приказ одновременно. — Да, именно так, девочка моя... Гермиона, ведомая этим шепотом, инстинктами и опьяняющим чувством власти, приподнялась на коленях. Ее пальцы дрожали, когда она провела ими по горячей, влажной коже внутренней поверхности бедра Нарциссы, чувствуя, как та вздрагивает от прикосновения. Она искала, находила и, наконец, коснулась самого ядра пламени. Нарцисса резко вдохнула, когда пальцы Гермионы прикоснулись к ее клитору. Он был твердым и упругим. Гермиона, завороженная, поводила по нему подушечкой пальца, ощущая, как все тело под ней напряглось в ожидании. И тогда она начала двигать пальцем — сначала неуверенно, потом смелее, перенимая ритм, который ей только что задавали с ее собственным телом. Она смотрела в лицо Нарциссы, наблюдая, как с него наконец спадает маска полного контроля, как ее брови слегка сходятся от наслаждения, как губы приоткрываются в беззвучном стоне. Это зрелище придало ей смелости. Она наклонилась, чтобы снова поймать ее губы в поцелуй, и в этот раз их языки сплелись в жестоком, равном танце. Движения ее руки стали быстрее, настойчивее. Она чувствовала, как тело Нарциссы начинает трепетать под ее пальцами, как ее дыхание срывается. Внезапно Нарцисса глубоко и резко вскрикнула прямо в ее рот, ее бедра на мгновение застыли в напряжении, а затем ее накрыла долгая, содрогающаяся волна оргазма. Гермиона чувствовала каждую пульсацию, каждую судорогу под своими пальцами, и это зрелище, эта полная отдача довели до пика и ее собственное, неудовлетворенное возбуждение. Она снова принялась тереться о бедро Нарциссы, ее движения стали резкими, отчаянными, и вскоре ее тоже накрыла вторая, не менее мощная волна, заставившая ее сжаться и закричать, обрушившись всем телом на Нарциссу. Когда последние судороги отпустили их обеих, они лежали, сплетясь в объятиях, их груди быстро вздымались. Нарцисса выглядела совершенно разобранной, прекрасной и уязвимой, как никогда прежде. Гермиона лежала на ней, прислушиваясь к бешеному стуку ее сердца. Ее пальцы все еще блестели в лунном свете. В ее груди бушевала странная смесь триумфа, нежности и полного, абсолютного истощения. Нарцисса медленно открыла глаза. В их синей глубине не было ни смущения, ни досады. Лишь глубокое, томное удовлетворение и... уважение. Она слабо улыбнулась и влажной ладонью провела по спине Гермионы. — Ну вот, — выдохнула она, касаясь ее лба своим. — Теперь мы квиты. Или... только начинаем? *** Италия манила, как мираж. Солнце, море, язык, в котором тонули все тревоги. Но чем ближе становился отъезд, тем сильнее затягивала в себя реальность пентхауса Нарциссы. Тот зимний сад так и не дождался профессионального ухода — его хозяйка нашла ему гораздо более приятное применение. Их ночи стали ритуалом. Отточенным, ядовито-сладким и бесконечно повторяющимся. Гермиона звонила в дверь. Швейцар пропускал ее с почти незаметным кивком. Лифт уносил ее наверх, в ту самую «другую планету», где царили холодный мрамор и огненная страсть. Нарцисса была разной. Иногда — неторопливой и нежной, растягивающей каждое прикосновение, каждый поцелуй, словно желая запечатлеть каждую клеточку тела Гермионы в своей памяти. Она могла часами исследовать ее, как редкий цветок, заставляя ту сгорать от стыда и наслаждения одновременно. А иногда в ней просыпалась та самая, первая, хищная Нарцисса — требовательная, властная, почти жестокая в своем желании. Она могла прижать Гермиону к холодному стеклу панорамного окна, заставляя смотреть на огни города внизу, пока ее пальцы доводили ее до исступления, шепча на ухо колкости и похвалы вперемешку: «Ну же, покажи им всем, какая ты у меня храбрая... Беглянка...» А после, когда они лежали в изнеможении на мокрых от пота шелковых простынях, наступали самые тяжелые моменты. Нарцисса никогда не просила ее остаться. Никогда не говорила о будущем. Она лишь курила, глядя в потолок, а Гермиона смотрела на ее идеальный профиль и чувствовала, как дыра в ее собственной груди становится все больше и больше. Она пыталась говорить об Италии, о своих планах, надеясь на протест, на мольбу, на что угодно. — Завтра я иду за билетами, — говорила она, глядя в стену. — Хм, — откликалась Нарцисса, выпуская колечко дыма. — Не забудь солнцезащитный крем. Тосканское солнце коварно. Ее равнодушие было хуже любой язвительности. Оно было ледяной водой, которую она выливала на тлеющие угли их связи. Гермиона понимала — для Нарциссы это была всего лишь красивая, временная интрижка. Увлекательная, страстная, но не более того. Игра для взрослых, у которых хватает ума не путать постель с вечностью. И это понимание заставляло ее цепляться за Италию еще отчаяннее. Побег был единственным способом сохранить себя, не раствориться полностью в этой женщине, которая дарила небеса и одновременно напоминала, что у нее нет для Гермионы места в своем настоящем, земном мире. Последняя ночь была молчаливой. Они не спорили, не ссорились. Они просто любили друг друга с какой-то отчаянной, обреченной нежностью, словно пытались вобрать друг в друга про запас, на всю оставшуюся жизнь. А утром Гермиона ушла, не оглядываясь. На прощание Нарцисса подарила ей дорогущую бутылку того самого «Массико» — «Чтобы было чем согреться тосканскими вечерами». В самолете Гермиона отвинтила крышку и сделала большой глоток прямо из горлышка. Вино было все тем же — густым, терпким, с послевкусием камня и вишни. Но оно больше не напоминало ей о нежности. Оно жгло горло, как самая горькая слеза. *** Прошли месяцы. Италия оказалась именно такой — яркой, шумной, пахнущей кофе и цитрусами. Она научилась сносно объясняться на рынке, узнала все тропинки в окрестных холмах и даже начала работать в маленькой цветочной лавке, куда ее взяли из жалости за «трогательный акцент» и умение составлять букеты с холодной, северной элегантностью. Однажды, разбирая почту — счёт за аренду, открытку от мамы, — её пальцы наткнулись на конверт из плотной, дорогой бумаги. На нём не было обратного адреса, лишь её имя, выведенное чётким, знакомым до боли почерком. Внутри лежала не визитка и не письмо. Там была лишь одна высушенная и аккуратно заламинированная крошечная веточка. Тёмно-фиолетовый, почти чёрный чертополох. Тот самый, с которого когда-то всё началось. Сердце Гермионы пропустило удар, а затем заколотилось с бешеной силой. Она перевернула карточку. На обратной стороне тем же элегантным почерком было написано всего три слова: «Орхидеи скучают. И я.» И ниже, мелким шрифтом, как бы между делом: P.S. Тридцать пятая кофейня на той улице прогорела. Говорила же — навязчивый оптимизм ни к чему хорошему не приведет. Гермиона медленно опустилась на стул, сжимая в пальцах этот странный, безмолвный и такой красноречивый знак. Уголки её губ сами собой потянулись вверх. To be continued ))