Зимний сад

Где-то в Тоскане, в крошечном городке, затерянном среди виноградников: Воздух густо пах виноградом, пылью и горячим камнем. Гермиона, загорелая и с веснушками на носу, с упоением орудовала секатором за прилавком своей скромной лавки. Она объясняла что-то молодой итальянке с огненными кудрями, подбирая для нее букет, жестикулируя и смеясь. Девушка смотрела на нее с нескрываемым восхищением, то и дело касаясь ее руки. Внезапно тень упала на прилавок. Длинная, знакомая до мурашек. И воздух изменился — в него ворвалась струя холодного, дорогого парфюма с нотами ириса и кедра, перебивая сладкий дух цветов. Гермиона замерла, не поворачиваясь. Ее пальцы сжали стебель розы так, что шип впился в кожу. — Кажется, ваша гортензия сегодня выглядит... недостаточно синей, — раздался низкий, медленный голос, от которого по спине у Гермионы пробежали мурашки. — Прямо как лицо моего пилота, когда я сказала ему, что летим в Италию. Прямо сейчас. Гермиона медленно обернулась. Нарцисса стояла там, в аду палящего тосканского солнца, как призрак из другой жизни. В идеально скроенном белом льняном костюме, в огромных темных очках, с холодной бутылкой воды в руке. Она была воплощением ледяной, неоспоримой роскоши посреди этой простой, солнечной деревенской идиллии. И она смотрела не на Гермиону, а на смуглую итальянку, и ее взгляд, даже скрытый за стеклами, был таким острым и ядовитым, что та, пробормотав извинение, ретировалась, бросив свой незаконченный букет. Наступила оглушительная тишина, звонкая, как удар хрустального бокала. — Нарцисса, — наконец выдохнула Гермиона, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Та медленно сняла очки. Ее глаза были такими же ледяными и бездонными. В них не было ни радости, ни тепла. Лишь сдержанная, клокочущая ярость и... боль. Та самая, которую она так тщательно скрывала. — Удивительно, — тихо, с смертельной вежливостью начала она, делая шаг вперед. Ее каблуки гулко стучали. — Ты сбежала за тридевять земель от одного «сноба» и «надменной аристократки», чтобы... что? Найти себе другую? Поменьше ростом и погорячее нравом? — Это не так! — вспыхнула Гермиона, ее щеки запылали. — Она просто клиентка! — О, вижу, вижу, — язвительно протянула Нарцисса, ее взгляд скользнул по незаконченному букету, по секатору в руке Гермионы. — Очень... «прилежная» клиентка. Ты и ей тоже предлагаешь свои «услуги» по приведению садов в порядок? Или здешние предпочитают что-то более... экзотическое? Ее слова были отточенными кинжалами, и каждое попадало в цель. Гермиона почувствовала, как сжимается от обиды и гнева. — Убирайся, — прошипела она, сжимая кулаки. — Ты не имеешь права приходить сюда и говорить со мной в таком тоне! — Не имею права? — Нарцисса рассмеялась, и это был сухой, трескучий звук. — Я имею всяческое право, моя дорогая беглянка. Потому что ты, кажется, забыла кое-что. — Она сделала еще шаг, вплотную приблизившись к прилавку, и теперь Гермиона могла видеть мельчайшие черточки усталости вокруг ее глаз, легкую взволнованную дрожь в руке, сжимавшей очки. — Ты сбежала. Как последняя трусиха. Не дав мне... не дав нам ни единого шанса. Ты просто взяла и растворилась в этом своем итальянском кошмаре, оставив мне на прощание сухой цветок и записку в три строчки! Ее голос наконец сорвался, в нем прорвалась та самая, тщательно скрываемая боль. Она швырнула на прилавок тот самый заламинированный чертополох. — Я ношу это с собой, как проклятый талисман! Как напоминание о самой большой своей глупости! Она замолчала, тяжело дыша. Гнев спал, обнажив все то, что было под ним — сырую, незащищенную уязвимость. Гермиона смотрела на нее, и вся ее злость ушла, сменившись щемящей, пронзительной жалостью и пониманием. Нарцисса прилетела. Она нашла ее. Она страдала. — Я... — голос Гермионы предательски дрогнул. — Я не знала, что сказать. Я боялась. — Я знаю, — резко выдохнула Нарцисса, отводя взгляд. Ее пальцы сжали край прилавка так, что костяшки побелели. — Черт возьми, Гермиона, я ведь тоже боялась. Это признание повисло в воздухе, самое искреннее и трудное из всех, что она когда-либо делала. И тут же Нарцисса будто спохватилась. Она выпрямилась, снова надевая маску холодности, но теперь она сидела криво, с прорехой. — Ладно. Я сказала, что хотела. Теперь ты можешь вернуться к своим... клиентам, — она бросила взгляд в сторону убежавшей итальянки, и в нем снова мелькнула вспышка ревности, голая и неприкрытая. Она развернулась, чтобы уйти. И этот жест — такой же, как тогда у киоска, — заставил сердце Гермионы сжаться от паники. — Жди! — вырвалось у Гермионы. Нарцисса замерла, но не обернулась. Гермиона обошла прилавок и встала перед ней, загораживая путь. Она посмотрела прямо в эти синие, полные боли глаза. — Она просто клиентка, — повторила она твердо. — А ты... ты здесь. И это единственное, что имеет значение. Она медленно, давая ей время отстраниться, протянула руку и коснулась пальцами ее щеки. Нарцисса вздрогнула, но не отпрянула. Ее веки сомкнулись, и она с почти болезненной жадностью прижалась к этому прикосновению, как цветок к солнцу после долгой зимы. Прикосновение Гермионы стало спичкой, брошенной в бочку с порохом. Маска холодности и обиды на лице Нарциссы треснула, рассыпалась и испарилась в тосканском мареве. Ее руки вцепились в бока Гермионы, притягивая ее так яростно, что та чуть не потеряла равновесие. Их губы встретились не в нежности, а в огне. Это был поцелуй-битва, поцелуй-наказание и поцелуй-прощение одновременно. Нарцисса владела ее ртом с голодной, почти отчаянной агрессией, словно пытаясь стереть в пыль все эти месяцы разлуки, все свои сомнения и ее побег. Гермиона отвечала ей с той же страстью, цепляясь за ее белый пиджак, впуская в себя этот знакомый, пьянящий вкус — дорогого кофе, горечи ириса и своей собственной, непрощенной вины. Они забыли, где находятся. Забыли обо всем на свете. Из соседней траттории донесся грубый мужской смешок. Пожилой синьор за столиком, попивая кьянти, с ухмылкой показал пальцем на висок и что-то крикнул своему компаньону. Двое подростков открыто пялились, ухмыляясь и толкая друг друга локтями. Для консервативной тосканской деревушки страстные объятия двух женщин среди бела дня были из ряда вон выходящим зрелищем. Но Нарциссе было плевать. Абсолютно. Ее мир сузился до женщины в ее объятиях. Она одним властным движением оторвалась от губ Гермионы, ее глаза горели синим пламенем. Она обвела взглядом разинувших рты зевак, и ее голос, хриплый от страсти, прозвучал громко и отчетливо, разрезая воздух, как лезвие: — У вас есть пять секунд, чтобы разойтись по своим жалким делам, прежде чем я куплю эту помойку и превращу ее в парковку для своих вертолетов! Ее слова, произнесенные на безупречном, ядовитом итальянском, сработали лучше любой полиции. Синьор поперхнулся вином, подростки побледнели и ретировались. Улица мгновенно опустела. Нарцисса снова повернулась к Гермионе. Гнев испарился, осталась лишь голая, беззащитная, всепоглощающая необходимость. Она прижала лоб ко лбу Гермионы, ее дыхание было горячим и прерывистым. — Я больше не могу, — прошептала она, и ее голос дрогнул, сбросив последние остатки надменности. — Эти месяцы были адом. Тишина была адом. Мысли о том, что ты здесь, с кем-то другим... что ты кого-то касаешься... Сводили меня с ума. Она откинулась назад, держа Гермиону за лицо в своих ладонях, и посмотрела на нее с такой интенсивностью, что у той перехватило дыхание. — Хватит бегать. Хватит прятаться. — Ее слова были тихими, но неумолимыми, как течение глубокой реки. — Твой побег окончен. Я забираю тебя. Сегодня. Сейчас. Ты собираешь вещи, и мы летим. Не в Лондон. Не в пентхаус. Домой. Ко мне. Она не предлагала. Она заявляла на Грейнджер свои права. И в этой ее безумной, тотальной, тиранической уверенности была такая правда, такая искренность, что у Гермионы по коже побежали мурашки, а внутри все оборвалось и замерло в сладком, страшном, желанном предвкушении. Это не было предложением. Это было приказом. Приказом, исходящим из самой глубины сломанного, но все еще гордого сердца. И Гермиона, глядя в эти синие глаза, поняла, что у нее есть только один ответ.