С синим сердечком

Голова гудела с такой неистовой, первобытной силой, будто внутри черепной коробки маленькие, но очень злые гномики, вооруженные отбойными молотками и динамитом, методично демонтировали остатки его личности, самоуважения и воспоминаний. Каждый удар их инструментов отзывался глухой, раскатистой болью в висках, сливаясь в унисон с пульсацией в основании черепа, где засела свинцовая, неумолимая тяжесть. Она не позволяла даже повернуть головы, превращая простое движение в сложнейший акробатический этюд. Каждый удар сердца, громкий и неровный, отдавался болезненной волной по всему телу, грохоча в ушах помутневшим сознанием, словно барабанная дробь на похоронах его трезвости, исполняемая неумелым, но очень усердным оркестром. Даня приоткрыл один глаз, и тут же зажмурился, прошипев сквозь стиснутые зубы — тонкий, отточенный до бритвенной остроты солнечный луч, пробившийся сквозь щель в неплотно сдвинутых шторах, вонзился прямо в зрачок раскаленной спицей. Казалось, само светило, холодное и безразличное, мстило ему за вчерашние глупости, выжигая сетчатку и наслаждаясь его немыми страданиями. — Кто меня убил..? — прохрипел он в подушку, ощущая, как язык, шершавый, неповоротливый и невероятно чужой прилип к пересохшему, похожему на наждачную бумагу небу. Горечь во рту была терпкой и навязчивой, она напоминала о вчерашней текиле, а каждый мускул в теле ныл и протестовал, словно он не пил, а всю ночь разгружал вагоны с углем, да еще и вперемешку с мешками цемента. Даже веки были неестественно тяжелыми, воспаленными, будто кто-то аккуратно засыпал под них песка. Телефон на стеклянной тумбочке, этой блестящей и холодной урне для его утренних страданий, вибрировал с такой истеричной, неистовой яростью, что устройство, подпрыгивая и вращаясь, уже подобралось к самому краю, грозя вот-вот рухнуть на светлый, такой дорогой и такой ненавистный сейчас дубовый паркет. Даня, с трудом оторвав голову от подушки потянулся дрожащей, ватной, непослушной рукой, больно и злобно ударился локтем о выступ стены — и тут же проклиная в душе и идиота-дизайнера, задумавшего эту спальню в непонятном стиле, и себя-идиота за эту покупку, — и все-таки схватил аппарат. Экран вспыхнул и ослепил его, выжигая остатки зрения. Пропущенный звонок от Илья💙 Пропущенный звонок от Илья💙 Пропущенный звонок от Илья💙 Непрочитанное сообщение от Илья💙: "Не могу тебя забыть..." — Офигеть, — резко приподнялся на локтях Даня и тут же пожалел, ощутив, как мир накренился и поплыл. Комната завертелась в немом, болезненном, сюрреалистичном вальсе, по стенам поплыли и закружились тени, а в висках застучали отбойные молотки с новой, удвоенной силой. Желудок, до этого мирно дремавший, совершил резкий, тревожный и тошнотворный кульбит. — А я... Вспомнить. Он медленно, будто разглядывая полотна в музее после взрыва, оглядел комнату, с тоской отмечая знакомые, такие родные и такие раздражающие сейчас детали: идеально выкрашенные светлые стены в скандинавском стиле, минималистичную мебель, строгие черно-белые фотографии Кельна в тонких черных рамках. Слава богу, это действительно его квартира, его тихая гавань. И на том спасибо, как говорится. Но вот детали... Детали были чужими, словно кто-то вставил в его идеальную жизнь кадры из абсурдного, низкобюджетного артхаусного фильма. На люстре, дорогой хромированной конструкции, которую он так тщательно выбирал, теперь, мерно раскачиваясь от потока кондиционера, болтались ярко-красные вызывающие кружевные стринги. От этого зрелища Даня издал протяжный, полный глубочайшего отчаяния стон — он ведь знал, знал же, что пить текилу на спор с Кириллом, этим воплощением хаоса и персональным демоном-искусителем, — идея дурнее некуда. Чьи это были трусы? Откуда? И главное — какого черта они теперь украшали его люстру, словно трофей какого-то пиррового побоища? Ответов не было. Собственное отражение в зеркальном фасаде шкафа-купе заставило его фыркнуть — на нем болталась явно не его, на несколько размеров больше, черная оверсайз футболка от Dior с вызывающе крупным, кричаще-белым логотипом. — По крайней мере, в этот раз без дурацких свитеров с оленями, — слабо утешил он себя, но тут же внутренне сжался, почувствовав новый виток паники. Они что, вчера ограбили бутик? С паникой, холодной и липкой, разлившейся по животу, он лихорадочно ощупал карманы своих же собственных, надетых наизнанку шорт в поисках картхолдера, кошелька, хоть чего-то. Вместо этого пальцы наткнулись на смятый, истрепанный клочок бумаги, вырванный, кажется, из какой-то записной книжки. И неровным, пляшущим почерком: “Позвонишь мне? Ты обещал, клялся и божился.” И ниже — кривоватое, дрожащее сердечко. Такое, будто автор записки выводил его левой рукой в движущейся на большой скорости машине. Или просто был так же беспросветно, катастрофически пьян, как и он. — Бляяя... — выдохнул Даня, и его голос прозвучал хрипло, одиноко и потерянно в звенящей тишине спальни. Он судорожно, пальцами, не слушавшимися до конца, разблокировал телефон и ткнул в иконку чата с "Илья💙", вспоминая все известные молитвы. Первое же фото заставило его инстинктивно зажмуриться, а затем снова открыть глаза, уже с мазохистским, болезненным любопытством. На снимке он — с растрепанными волосами, с лихорадочным, абсолютно нездоровым блеском в глазах, — страстно, почти отчаянно, с голодом обреченного целовался где-то в темном, задымленном углу бара с незнакомым голубоглазым блондином. Тот был, признаться, чертовски, вызывающе, почти пугающе красив — плавные высокие скулы, идеальная линия челюсти, легкие золотистые кудри... И эта самая дурацкая, до боли узнаваемая теперь футболка с вызывающе крупным названием бренда, которую сейчас носил сам Даня. "Хоть с красавчиком, а не с Кириллом, — слабо утешил он себя, пролистывая дальше, вглубь этого цифрового дневника позора. — Хотя с Кириллом было бы... Более предсказуемо и менее унизительно, пожалуй". Голосовое сообщение, отправленное в 5:17 утра. Его длительность — целых две минуты — пугала. И Даня, затаив дыхание, поднес телефон к уху, как морскую раковину, в которой должен был звучать не шум океана, а гул его собственного безумия. Послышался шорох, будто от ветра, а затем — горячий, низкий, немного сдавленный, бархатный шепот, от которого по его собственной спине побежали против воли мурашки, а живот сжался странным спазмом: "Ты сказал, что я твой котенок... Самый лучший. Самый красивый. И что... Что ты никому меня не отдашь. Никогда. Правда? Правда?" Голос обрывался, слышался смех и чье-то хихиканье, и потом — лишь тишина. Даня почувствовал, как по его щекам разливается густой, стыдливый, пылающий румянец. Следом — текстовое сообщение, отправленное уже в шесть утра, с трезвой, леденящей душу прямотой: "Ты дал мне адрес. Могу приехать?” И самое ужасное, апофеоз всего этого безумия — его собственный, немедленный и полный дурацкого, ничем не обоснованного энтузиазма ответ: "Да!!!! Жду-не дождусь!!💕💕💕💕💕" Даня швырнул телефон на кровать, словно это было раскаленное железо или ядовитая змея, и снова закрыл лицо руками. В горле встал тугой, болезненный ком, а в груди разливалась странная, противоречивая гремучая смесь — слепой паники, всепоглощающего стыда и какого-то щемящего, идиотского, непрошенного любопытства. Кто он? Откуда? И что еще он наговорил, наобещал, напел? — Господи, я законченный алкоголик и девка подгулявшая с вокзала, — прошептал он в ладони, чувствуя, как жар стыда пылает на его щеках и шее. Хоть бы у него в пьяном угаре мозгов хватило адрес неправильно сказать. Или не хватило сказать правильно. А лучше бы он вообще улицу перепутал. Или город. Или страну. Прав был его преподаватель по иностранному — надо было учить язык и переезжать в Испанию. Даня повалился на спину и уткнулся лицом в прохладную, льняную, пахнущую чистотой наволочку, глубоко втягивая носом знакомый, успокаивающий запах своего стирального порошка с оттенком белого мускуса. Но сквозь него явственно, нагло и уверенно проступал чужой навязчивый аромат — сладковато-древесный, дорогой, сложный. Смесь дорогого табака, кожи, пряного одеколона и чего-то еще, чего он не мог определить, но что безошибочно было мужским. Наверное, того самого... Ильи. С синим сердечком, прости Господи. Додумался же. Жажда, сухая, неотступная и всепоглощающая, наконец заставила его подняться. Он побрел на кухню, пошатываясь, держась за косяки дверей. Кухня, обычно сияющая стерильной чистотой, сейчас напоминала поле недавней, ожесточенной битвы. На столе стояли два пустых бокала для маргариты — это он помнил, с этого началась их с Киром прогулка, — с ободками из соли, тарелка с засохшими, одинокими остатками каких-то чипсов. Юноша схватил из холодильника бутылку минералки с пузырьками, похожими на сотни маленьких спасательных кругов, и принялся жадно, большими глотками пить, проливая ледяную, живительную воду на дурацкую футболку. И тут его взгляд, затуманенный головной болью, упал на барную стойку. Рядом с его идеальной, глубоко любимой кофемашиной стоял небольшой, кривой, до смешного уродливый керамический горшок с голубой орхидеей. Совершенно точно, на сто процентов, такого тихого ужаса у него вчера не было. Это был атрибут чужой, непонятной жизни. К нему была привязана все та же записка, только на обратной стороне было дописано корявым, но твердым, уверенным почерком: "Не забывай поливать. И меня тоже. Не забывай.” Даня простонал, отставив воду. Это был уже не просто кошмар. Это был кошмар с элементами интерактивного театра абсурда, где он был и главным актером, и недоуменным зрителем. Он доплел обратно до телефона и с отчаянием обреченного, с чувством человека, звонящего в службу спасения после конца света, набрал Кириллу. Тот ответил с первого гудка. И голос его был несправедливо бодр и ядовито весел. — Кир, — голос Дани звучал хрило, жалобно и предательски слабо. — Привет. Это я. Тот, кто вчера был идиотом. Возможно, самым большим в своей жизни. Выручай. Кто такой Илья? — Ооо, — в трубке послышался довольный смех. — Проснулся, красавчик? Ну как ты? Живешь? Илья? А, тот тип, блондин с глазами, как у ангела-мстителя, падшего, но не сломленного? С которым ты вчера чуть ли не с первого взгляда слился в экстатическом танце, забыв о моем существовании? Ты ему, кстати, стихи читал. Собственного сочинения. Про вечную любовь среди разбитых бутылок и пустых стаканов. Очень проникновенно, всем баром аплодировали. — Я? Стихи? — юноша почувствовал, как пол окончательно уходит у него из-под ног. Он прислонился лбом к холодному, успокаивающему стеклу двери на балкон. — Клянись. — Клянусь, — тот что-то с грохотом уронил на фоне и громко выматерился. Даня на секунду даже поверил, что есть-таки справедливость в этом мире. — Потом вас озарило и вы куда-то слились “покурить”, а через час он уже внес тебя на руках обратно в зал с криками... — Кир притворно задумался, чтобы потом с удовольствием продолжить. — Как же там было, дай вспомнить... “Смотрите все! Это мой зайчонок! А я его котенок! И мы будем вместе вечно, покуда смерть не разлучит нас!" Очень пафосно, я тебя поздравляю. Все плакали. Даня простонал и медленно сполз по двери на пол, закрыв лицо руками. Вечность в его нынешнем состоянии представлялась ему одним большим, непрекращающимся, мучительным похмельем. И в этот самый момент, словно по злому, изощренному умыслу судьбы-сценариста, в дверь раздался четкий, настойчивый, абсолютно трезвый и уверенный в себе стук. Негромкий, но властный. Сердце Дани прыгнуло в горло, замерло, а затем принялось колотиться с новой, бешеной силой, угрожая выпрыгнуть из груди. Он затаил дыхание, зажмурился, надеясь, что это померещилось. Стук повторился — еще более уверенный, не терпящий возражений, настойчивый, как стук судьбы. Медленно, как в самом дурном, затянувшемся сне, он поднялся, подошел к двери и, замирая от ужаса и детского любопытства, заглянул в глазок. На пороге стоял он. Тот самый блондин с фотографии. Только сейчас он не был размытым, пиксельным кадром из пьяного угара. Он был кристально четок, гиперреален и ошеломляюще красив в резком, безжалостном свете утреннего солнца, падавшего из окна напротив. Легкие брюки из качественной ткани, белоснежные кроссовки и темная куртка со смутно знакомым логотипом. На плече — черный рюкзак с весьма узнаваемым принтом LV, а в руке — картонный лоток с двумя кофе из Starbucks. Парень выглядел свежим, выспавшимся, бодрым и абсолютно невозмутимым. Совсем как ангел, явившийся возвестить о Судном дне. Даня, с сердцем, колотившимся где-то в районе гортани, медленно, будто на эшафот, повернул замок и открыл дверь. Илья оценивающе, с мягкой улыбкой окинул его взглядом с головы до ног, задержав взгляд на футболке Dior. — Ты не перезвонил, — констатировал он, и его голос был таким же, как в голосовом сообщении — бархатным, обволакивающим с легкой насмешливой ноткой. — Я уж начал волноваться. Не умер? Голова не болит? Как тебе цветок? — Я... — Даня попытался что-то сказать, сглотнуть, найти хоть какие-то слова, но язык снова предательственно прилип к небу, отказавшись сотрудничать. — Я... Вообще не совсем помню, кто ты. И что было. Скорее даже совсем не помню. Лицо Ильи омрачилось на секунду, в глазах мелькнула искорка чего-то похожего на грусть, но затем он снова улыбнулся, на этот раз коварно и понимающе. — Мы очень... Близко общались, — он сделал легкий, многозначительный, акцент на слове "очень", от которого у Дани екнуло под ложечкой. — Ты, если что, назвал меня "самым красивым гребаным мужчиной на всей гребаной земле, спасшим тебя от смертельной скуки". Цитирую. — Блядский боже... — начал было Даня, но голос снова подвел его, сорвавшись на хрип. — И сказал, — Илья перебил его, делая шаг вперед, и Даня инстинктивно отступил в прихожую, пропуская его внутрь, — что "если я не буду твоим, ты просто умрешь от тоски, и твоя смерть будет на моей совести, а это непосильная ноша для такого хрупкого создания". Очень драматично. Мне понравилось. Даня почувствовал, как по его щекам разливается густой, предательский румянец. И он был бесконечно благодарен, что стоит спиной к свету. — Ладно, не смущайся, — Илья, наконец, сжалился над ним, протягивая лоток с кофе. И улыбнулся. Ярко-ярко. Искренне-искренне. Так красиво, что у любого бы защемило сердце, а у Дани оно и вовсе почти раскололось пополам из-за того, что он не помнил этого очаровательного и просто потрясающего парня. — Держи. Капучино с двойной порцией сиропа. Ты сказал, что только так и пьешь, иначе мир кажется слишком горьким. И я купил тебе обезболивающее, — он снова улыбнулся, и в его голубых, действительно ангельских глазах вспыхнули веселые, дьявольские искорки. — У нас, кажется, еще все впереди. По твоим же вчерашним, очень красноречивым словам. Даня машинально взял кофе. Теплота картонной чашки странно успокоительно подействовала на его ледяные, дрожащие пальцы. — Ты, случаем, не маньяк? — выдохнул он свое самое большое, животное опасение, вместо этого вдыхая бодрящий, спасительный аромат кофе. Илья рассмеялся — звонко, искренне и очень заразительно. Шагнул вглубь квартиры, следуя за своим пьяным наваждением, чтобы оказаться на кухне. — Нет, — он покачал головой, переступая порог без лишних приглашений и ставя пакет на консоль в прихожей. — Моя сфера — управление бизнесом. Но если захочешь вспомнить вчерашнее во всех красочных деталях... Я, пожалуй, готов пересказать. Весь вечер. С самого начала. Прямо с момента, как ты подошел ко мне и сказал, что моя футболка — это крик души. Даня сделал большой, почти жадный глоток капучино, ощущая, как сладковатая, обволакивающая теплота растекается по его измученному похмельем телу. Напиток был идеальным — именно такой степени сладости, как он любил, с нежной молочной пенкой и тонким ароматом карамели. Он закрыл глаза на мгновение, наслаждаясь этим маленьким проблеском нормальности в хаосе, который стал его утром. Когда он открыл их снова, его взгляд упал на Илью. Тот стоял, уперевшись поясницей в столешницу, и казался странным образом уместным. Как будто он всегда должен был здесь быть, просто Даня об этом не знал. И сквозь липкую панику, всепоглощающий стыд и тошнотворную волну похмелья начало пробиваться странное, крошечное, но невероятно живучее и настоящее чувство — азартное, дурацкое, почти детское любопытство. Что, если попробовать? — Ладно, — сдался он наконец, и в его голосе прозвучала едва уловимая нотка облегчения. Он откинулся на спинку стула, чувствуя, как напряжение понемногу начинает отпускать его плечи. — Рассказывай. С самого начала. Только, бога ради, — он поднял глаза, пытаясь придать своим словам серьезность, которую тут же разрушила его собственная улыбка, — без стихов. Он замолчал, поймав на себе взгляд Ильи — теплый, смягченный легкой усмешкой, но в то же время невероятно внимательный и спокойный. И это спокойствие было таким заразительным, таким искренним и приятным. И Даня, сам не ожидая от себя такой прямоты, тихо, почти шепотом озвучил случайную мысль: — Ты красивый. Очень. — Спасибо, — он сделал небольшую паузу, любуясь смущенной улыбкой собеседника. — Повторим вчерашний путь? Надеюсь, к концу ты снова влюбишься в меня, потому что иначе уже я умру от тоски без тебя.