Popcorn.

Нурлан знал, что это всё дерьмово кончится. сжимал руки в кулаки, глубоко вдыхал, отходил подышать, чтобы отпустило хотя бы ненадолго. это уже дерьмово кончилось. таблетки от тревожности, подтягивания от мыслей по кругу, пробежка по лесу в 6 утра, когда сизые сумерки раннего часа сменяются туманом, а за капюшоном и эирподсами макс не слышно ничего, особенно самого себя. это помогало, но, честно говоря, не всегда. Нурлан никогда не умел отказываться. никогда. так изголодался по жизни, по вот этим настоящим эмоциям, что никогда не отказывался. а надо было. отказываясь, ты как-то держишь себя на плаву. но если позволяешь, разрешаешь себе шагнуть за грань, на скорости пересечь двойную сплошную — ты навсегда остаёшься там. ты нарушаешь общепринятую договорённость. нарушаешь то, что все считают нормальным. Нурлан любил нарушать. правила, устои и обычаи. любил доказывать жизни, что она его не переиграет. получалось классно, особенно когда было перед кем бравировать. правда, Лёха никогда на это не покупался. очередной спойлер — жизнь всегда бьёт по ебалу сильнее. Лёха вообще не покупался ни на что. дома у Нурлана осматривался с опаской, подмечая дорогую обстановку, парфюм за сотню тысяч на столике в коридоре и те самые крокодиловые кроссовки на полу. из всего дорогого, что было у Лёши — любимые гармины на запястье да винтажная тачка, сейчас припаркованная во дворе рядом с огромным чёрным кадиллаком и из-за этого выглядевшая особенно несуразно.       — боюсь, своим присутствием дешевлю твои хоромы Лёхе хотелось въебать почти всегда. вместо этого Нурлан медленно приближал его к стене и прижимался губами к губам, большую ладонь положив на грудную клетку. кусал мягкую прохладную кожу, прося дать хоть какой-то шанс. или хотя бы ударить. но не стоять вот так, слившись со стеной. Лёша смотрел своими светло-серыми глазищами прямо в душу и не сопротивлялся.       — господи, будто ребёнка пытаюсь насиловать       — возможно, стоит спрашивать, чтобы так не казалось и Нурлан отступал. в прямом и переносном смысле. давал пройти, отдышаться. утыкался лбом в холодное стекло. ждал, что Лёша скажет, что знать его больше не хочет. но он не говорил. негласно они словно на чём-то сходились. Лёша грел попкорн, наливал из холодильника молоко и опускался на мягкий диван в гостиной. давая понять, что Нурлан его никак не обидел. но и дальше он не знает, что делать и как жить. Нурлан осторожно приземлялся рядом на мягкие тёплые подушки. пахло карамелью и клубникой. через 45 минут фильма русая голова оказывалась на его твёрдых коленях. Лёша подпускал к себе. вернее, позволял себе приблизиться. позволял гладить свои волосы и сжимать их, позволял просто молча находиться рядом без выебонов и стёба. иногда дремал, иногда веселился. а Нурлан всё смотрел и смотрел. пока не уставал искать логику и хоть какое-то объяснение. Нурлану тяжело. Лёха это знал и всегда уходил. остаться на ночь — слишком высокий уровень близости. не секс, не целоваться до потери сознания. а именно остаться на ночь. это самое сильное признание. Нурлан не любил, когда Лёха уезжал поздно ночью, мало ли дураков не дорогах в темноте. но и остаться просить не мог. и это был ебаный замкнутый круг. под чёрными футболками не видно сути. под чёрным оверсайзом легче спрятаться. перерыл весь спотифай, чтобы найти хоть что-то, похожее на ту ночь. с кем-то дрался, чтобы хоть как-то забыть. не то чтобы помогло.       — чё с лицом?       — да с ребятами побоксировали       — и давно ты без перчаток боксируешь и позволяешь бить себе ебало? Лёше идёт быть злым. загорелые предплечья со светлыми волосками упрямо выглядывают из-под рукавов идиотской гавайской рубашки. ему идёт загар. идут светло-голубые джинсы в обтяжку, подростковые кеды, ебанутые шутки и образ глупенького донельзя. да вообще всё идёт. всё, кроме Нурлана. грим очень кстати отлично перекрывает ссадины. Нурлан никому не идёт.       — ахуй ты накачался конечно!       — скучно было комплиментов насыпали за это — прямо как за самый первый удачный стендап. а Нурлан просто заебался быть слабым. заебало, что ветер сдувает и насмешки над своей шпалностью. накачаться много ума не надо, кстати. Лёша ловит после последнего мотора, когда Нурлан стягивает футболку, которая была идеально отпаренной до начала съёмок, а сейчас ей уже плоховато. скидывает на диван, хочет молча заткнуться наушниками и просто уехать. но тёплая загорелая рука не даёт.       — Лёх?       — ты никогда меня не насиловал, – Лёша до странного тихо произносит это, уставясь на раздетого по пояс Нурлана через зеркало. серьёзно смотрит, нахмурясь, что-то преодолевая внутри своей головы.       — да я пытался рофлить Лёша кивает и утыкается лбом в обнажённое плечо:       — поцелуй меня? Лёша пахнет цветами, рассветами, софитами и пятым стаканом кофе. Лёша всегда был свободен — пока Нурлан эту свободу только искал.       — так и знал, что накачанных мужиков больше любят       — как же хочется втащить тебе иногда, – Лёхе нужно стоять на носочках, чтобы наконец дотянуться до губ. а Нурлану — слегка наклониться и обхватить ладонями загорелые скулы.       — мне тоже. мне тоже…