Что вообще может пойти не так?

Когда их новым профессором трансфигурации становится Рёмен Сукуна, это имя не то чтобы совсем незнакомо Мегуми. Все-таки речь идет о старшем брате его лучшего друга. Помимо этого, они еще и недолго учились в одно время, правда, хоть и на одном факультете – Слизерин, но на максимально отдаленных курсах: пока сам Мегуми учился на первом, Сукуна был уже на седьмом. Соответственно, точек соприкосновения у них не было почти никаких – кроме, собственно, Юджи, – как и причин для взаимодействия и общения. Разный возраст, разные интересы, разное, в общем-то, все. Но где-то там, на периферии, Сукуна постоянно оставался на слуху: он был довольно популярен, одновременно и учился на отлично, и держал рекорд по количеству отнятых у него баллов и полученных им наказаний, неизменно приковывал к себе чужие взгляды и шепотки. По большей части в Хогвартсе все либо боялись его, либо хотели. Чаще всего и то, и то сразу. Как бы Мегуми ни пытался держаться от слухов подальше, насколько бы мало его все это ни волновало, и какое бы минимальное количество внимания он ни обращал конкретно на Сукуну, но его имя, наверное, не мог бы не знать, даже если бы тот не оказался старшим братом Юджи, с которым подружились еще в Хогвартс-экспрессе. По итогу всего этого, хоть они технически и знают друг друга, с тех пор не виделись ни разу и это едва ли можно назвать полноценным знакомством. Им даже никогда не приходилось общаться… Ну, помимо одного-единственного случая, который Сукуна вообще вряд ли помнит. Тогда он в ярости, плевался ядом и грубостями, но все-таки помог. Только это уже давно в прошлом. Сейчас Сукуна и имя-то Мегуми наверняка давно забыл, зачем ему такую бесполезную информацию в памяти оставлять, поэтому можно считать – они почти незнакомцы. Это все несколько упрощает, потому что убирает возможную неловкость, которая могла бы возникнуть из-за перехода от статуса оба ученики к статусу ученик и учитель. Тем более, что хватает и страданий Юджи, который очень много ноет на эту тему, мол: – У-у-у, мне этой наглой рожи дома на каникулах хватает, а теперь и в Хогвартсе его терпеть! Еще и в качестве учителя! Да он же меня изведет! У-у-у-у-у… Слушать все это немного забавно, так что Мегуми приходится прятаться наползающую на губы улыбку в ладони. Он знает, на самом деле это нытье не такое уж и серьезное: хоть отношения между братьями и довольно сложные, но Юджи все-таки Сукуну любит и уважает. В каком-то смысле. Где-то в глубине души. Ну очень глубоко. За годы дружбы Мегуми несколько раз бывал дома у Юджи на каникулах, но обычно недолго и Сукуны в то время там не оказывалось. Так что они не пересекались.

***

Но… Представить себе Сукуну профессором Рёменом? Вот того придурка-семикурсника, которого Мегуми помнит со времени, когда сам был первокурсником? Оскаленного, ехидного, которого боялись и им восхищались в одинаковой степени? Задача со звездочкой. Решение которой спустя шесть лет придется лицезреть, воплощенным в жизнь. Впервые за вот уже шесть лет им предстоит увидеться теперь, когда бывший первокурсник стал семикурсником, а бывший семикурсник – его учителем. Все наверняка пройдет просто отлично.

***

Что вообще может пойти не так?

***

В преддверии первого урока трансфигурации с новым профессором Мегуми понимает, что ему все-таки любопытно. Почему бы и да, собственно? Этот предмет наряду с ЗОТИ – один из самых интересных для него, а тут еще и начинается последний курс, нужно готовиться к ЖАБА, и если преподаватель у них окажется так себе, то это все несколько усложнит. Конечно, он помнит, что Сукуна хорошо учился в свое время, но это еще не значит, что из него выйдет хороший профессор. Но осуждать и подписывать приговор заочно Мегуми не собирается. Для начала не мешало бы лично убедиться в том, чего тот стоит и что может продемонстрировать в качестве учителя. Конечно, на приветственном пиру он уже видел Сукуну. Не узнать его было невозможно хотя бы потому, что братья очень похожи – по крайней мере, внешне, даже если внутренне совсем разные и различить их легко. Все же и тот образ, который сохранился в памяти, одновременно и угадывается сейчас, и очень отличается от реальности. Но во время пира Мегуми не приглядывался слишком сильно, так, вскользь мазнул взглядом, когда его представили, а затем тут же отвлекся. Зато сейчас, когда он заходит в кабинет, так просто не отвлечешься. Уже семикурсником Сукуна был высоким, коренастым, с вечной ухмылкой, аурой опасности вокруг него и поблескивающими алой угрозой глазами. Наверное, объективно достаточно красивым – не то чтобы первокурсник Мегуми сильно мог это оценить или хоть сколько-то интересовался, но все же признать факт был в состоянии. Он помнит и татуировки, которые в то время начинали проглядывать из-под рукавов мантии и обхватывать скулы. Профессора пытались за это Сукуну отчитывать, часто демонстративно, так, чтобы все вокруг слышали. Но, кажется, приводило это только к тому, что количество татуировок становилось еще больше. Ну, теперь их стало совсем много. Они сейчас тянутся от скул выше, вдоль линии челюсти, висков и по лбу, переносице, но это совсем не выглядит излишне, наоборот – удивительным образом идет ему и совсем не мешает гипотетическому образу профессору, который пока что еще лишь должен полноценно явить свой лик. Когда Сукуна только появляется, ему даже не нужно ничего говорить, чтобы все в кабинете тут же притихли, рассаживаясь по местам. Вальяжным, ленивым шагом он шествует к учительскому столу, сбрасывает с себя мантию скучающим жестом, оставаясь в рубашке и брюках, закатывает рукава до локтей, показывая миру все больше нитей татуировок на смуглой коже, охватывающих крепкие, мускулистые предплечья, и по кабинету проходится благоговейный, восторженный вдох, сопровождаемый несколькими хихиканьями от девчонок. Если честно, Мегуми не особенно их винит. Очевидно, что прошедшие годы совсем не испортили Сукуну, а лишь пошли ему на пользу, по крайней мере, если говорить о внешности. Роста, насколько он может судить, они сейчас почти одного, но кажется, что плечи его еще сильнее раздались вширь, мускулы наросли, но не до такой степени, чтобы это казалось гротескным и отталкивало, черты лица стали более резкими, линия челюсти острая настолько, что кажется – можно использовать вместо режущего заклинания. А глаза с их алыми отблесками смотрят с такой смесью из тщательно отрегулированной угрозы, некоторой ехидной насмешки и твердой серьезности, что он, наверное, вообще кого угодно способен заткнуть, просто взглянув. Теперь будучи семикурсником, Мегуми готов уже с несколько большим осознанием и пониманием, но все еще исключительно объективно признать – действительно красив. Это факт, глупо было бы отрицать. Когда Сукуна упирается ладонями в столешницу и внимательно смотрит на студентов, то мимо внимания не проходит, как некоторые вздрагивают от этого, из-за чего он коротко, с легкий презрением ухмыляется. Но стоит им двоим пересечься взглядами, и Мегуми отказывается вздрагивать или отшатываться, только упрямо, не без некоторого вызова вздергивает подбородок и легко смотрит в ответ. Ухмылка Сукуны становится шире, но презрение из нее уходит, сменяясь чем-то… возможно, заинтригованным? Вряд ли, конечно. Да и убедиться в своей догадке шансов не остается, потому что Сукуна уже отворачивается, отталкивается от стола, вместо этого обходя его и становясь перед ними. Широко и опасно оскалившись, он наконец заговаривает. – Итак. Я ваш новый профессор трансфигурации, Рёмен Сукуна. Давайте проверим, представляет ли кто-то из вас, засранцев, хоть что-то стоящее. А Мегуми едва удерживается от того, чтобы закатить глаза. Похоже, у Сатору… то есть, у профессора Годжо появился конкурент на поприще профессионального игнорирования такого понятия, как субординация, и придурковатого профессорского поведения. О, он будет в трауре. Или в восторге, что ему наконец окажется, с кем посраться и поконкурировать – тут уж одно из двух.

***

Урок оказывается даже лучше, чем можно было бы подумать в самых своих смелых ожиданиях, хотя Мегуми догадывается, что его точку зрения поддержат и разделят немногие. Потому что просто попялиться на горячего профессора, повздыхать по нему и повеселиться шансов ни у кого не остается. Похоже, для многих это и правда звучит кошмарно. Для начала Сукуна дает им базовые задания, чтобы проверить уровень знаний тех, кто выбрал трансфигурацию для ЖАБА. Это кажется очень неплохим подходом, даже если самому Мегуми несколько скучно и с заданиями он справляется быстро. Впрочем, долго скучать ему не приходится, потому что их новый профессор все же ничего непотребного не пинает, а действительно выполняет свои функции преподавателя и довольно быстро происходящее замечает. Придумывает ему новое задание, посложнее. А потом это происходит еще. Опять. Снова. Каждый раз с повышением уровня сложности. Но Мегуми только за – практика ему лишь на пользу, да и приятно убеждаться в том, как Сукуна знает свой предмет и понимает, что делает. Вот только спуску он не дает никому в принципе. Следит за тем, чтобы никто не бездельничал, пресекает треп не по делу, пару раз язвит на тему восторженных вздохов по нему – от чего вздыхать окружающим явно хочется уже куда меньше, – да и в целом требует концентрации, внимания и реальных усилий на своих уроках. – К сожалению, меня здесь не было, когда вы выбирали трансфигурацию уровня ЖАБА, поэтому я не могу отсеять тех бездарей, которые просто занимают место и не собираются ничего делать. Но если они сами не выдержат нагрузки и решат отказаться от курса… Не могу же я никого удерживать силой! – вздыхает он с притворным сожалением, но тут же широко, клыкасто оскаливаясь. Одним этим оскалом давая понять, что, если кто правда откажется, то он только придаст ускорения пинком и злорадно порадуется. Хотя Мегуми неодобрительно хмыкает на такие формулировки, в целом против самого подхода ничего не имеет. Тем более, что Сукуна не выдает им какую-то непосильную нагрузку и действительно на первом уроке ограничивается лишь проверкой того, что все они, как семикурсники, должны уметь. А иначе зачем вообще было выбирать этот предмет для ЖАБА? Он не ведет себя, как какой-то тиран и деспот, и пусть слова у него резкие и местами грубые, Сукуна просто сразу демонстрирует, что преподавателем будет строгим и страдать ерундой никому на своих уроках не позволит. Так что Мегуми не разделает начинающего подниматься вокруг недовольства – впрочем, приглушенного, почти неслышного, потому что в лицо их новому профессору что-либо высказать ни у кого не хватает смелости. Смешные. Получается так, что на большинство студентов Сукуна смотрит с разным уровнем презрения, которое даже не пытается скрыть, лишь на нескольких относительно нейтрально, а вот Мегуми… Вообще-то, ему действительно интересен этот предмет, так что он знает больше того, что должен, как обычный среднестатистический семикурсник. Поэтому, хотя для остальных задания остаются в рамках программы прошлых лет, то, кажется, Сукуна довольно быстро улавливает, что его знания простираются несколько дальше, потому что постепенно задания из просто все более сложных становятся для обычного семикурсника невыполнимыми. Конечно, Мегуми и сам обычный. Абсолютно. Просто ему нравится учиться, вот и все. Так что он продолжает без особых затруднений выполнять то, что задает ему Сукуна, пока остальные все еще возятся, недовольно превращая тарелки в котят. Или пытаясь. То, что, вообще-то, должны к седьмому курсу делать с закрытыми глазами, так что Мегуми даже не может винить своего нового профессора за некоторый уровень презрения к ним. Конечно, можно оправдать это тем, что они только вернулись с каникул и еще не влились обратно в школьную рутину, но первое впечатление от их курса, конечно, выходит так себе. Поэтому, пожалуй, нет ничего удивительного в том, что Сукуна обращает все больше внимания на него, и все меньше – на остальных. Ему и самому, наверное, скучно. Впрочем, остальные из-за этого, кажется, только с облегчением выдыхают. Ну и куда делись все восторги из-за нового горячего профессора? – Я бы использовал другой подход. Вы слишком упростили путь к решению задачи, – в какой-то момент заявляет Сукуна, подходя ближе к нему и глядя на выполненное им задание с некоторым скептицизмом. Зато без презрения, уже что-то! – Не вижу смысла излишне что-либо усложнять. Ведь главное, что нужного результата я добился, разве нет? – парирует Мегуми, пожимая плечами, и Сукуна вновь смотрит на него, взгляд становится более острым и пристальным. Остальные от этого взгляда шарахаются, но он лишь вздергивает бровь, отказываясь уступать. – В долгосрочной перспективе сложный путь даст лучшие результаты. – Но мне не нужна сейчас долгосрочная перспектива. Лишь продемонстрировать отличный результат в течении считанных минут. – Неужели, вы настолько ленивы, мистер Фушигуро? – Я не ленив, а рационален, профессор Рёмен. Конечно, Мегуми понимает, что, технически, не должен спорить со своим профессором, даже если считает себя правым – только кивнуть, согласиться, возможно, переделать задание, потому что вполне способен справиться и с более сложным вариантом. Именно так нужно поступить исходя из субординации. Но Сукуна и сам не особенно-то этого придерживается, да и не выглядит разозленным или раздраженным из-за несогласия и оспаривания точки зрения. Наоборот, теперь что-то заинтригованное в его глазах уже точно не мерещится, а разгорается лишь ярче. Он не пытается заткнуть Мегуми на правах профессора, а на равных ему отвечает, и даже грубоватые фразы не ощущаются оскорбительными. По итогу их спор продолжает разрастаться, уходит все сильнее и сильнее в обсуждение теории, оказывается действительно интересным, и они увлекаются настолько, что, кажется, оба забывают о присутствии остальных, а в себя приходят только тогда, когда раздается не особенно-то тактичное кхе-кхеканье. Встрепенувшись, Мегуми осознает, что в какой-то момент в пылу спора они оказались слишком близко друг к другу, так что ему приходится отступить на шаг прежде, чем бросить взгляд на часы и с удивлением осознать, что уже пять минут, как урок закончился. Оу. Ну, бывает. Несколько раз часто моргнувший Сукуна тоже выглядит немного ошарашенным, но быстро возвращается в свое привычное ехидно-непрошибаемое состояние. Отвернувшись от Мегуми, он поворачивается вновь к остальным, расплываясь в хищном оскале, и говорит: – Повезло вам, что вы не попытались сбежать, воспользовавшись моментом. Пришлось бы потом себе головы назад пришивать. А теперь поговорить о вашем домашнем задании… По кабинету проходится недовольный гул, но совсем приглушенный. На больше смелости все еще ни у кого не хватает. Но по тому, как Сукуна на секунду замолкает прежде, чем опять начать говорить и задание все-таки озвучить, Мегуми понимает, что, похоже, тот просто придумывает хоть что-нибудь на ходу, и едва сдерживает развеселенное фырканье. Когда остальные начинают вереницей тянуться в двери, он собирает свои вещи и уже собирается отправиться следом, когда его окликает голос. – Задержитесь, мистер Фушигуро. Поэтому Мегуми меняет траекторию своего движения и вместо этого подходит к учительскому столу. К этому моменту за дверь как раз выходят последние студенты и они остаются вдвоем, еще несколько секунд Сукуна внимательно на него смотрит, чем вынуждает озадаченно вскинуть бровь. А затем, совсем внезапно, он вдруг расплывается в улыбке. Не оскале, не ухмылке, а именно улыбке прежде, чем сказать с легким, не удивление добродушным поддразниванием: – Так вот, каким ты вырос, мальчик с волками. – Вы помните, – удивленно выдыхает Мегуми, который был так уверен, что Сукуна давно забыл тот единственный случай, когда они друг с другом как-то пересеклись. В ответ он смеется – немного хриплый, приятный звук, – и как-то недоверчиво качает головой. – Еще бы я мог забыть… …конечно, идея отвратительная. Ужасная. Просто кошмарная. Которая обязательно приведет к катастрофе и ни за то, никогда, ни в коем случае им нельзя так делать. В общем-то, именно это Мегуми и говорит, чтобы оказаться полностью проигнорированным своими придурками-друзьями. Возможно, ему нужны новые друзья. – Да ладно тебе! Будет весело! – жизнерадостно провозглашает Нобара, а Мегуми скептично смотрит на нее, сухо интересуясь: – Что именно? Умереть? – Я уверена, мы не первые студенты, которые решаются сунуться в Запретный лес, и что-то я не слышу кучи историях об их кровавых жутких смертях, – равнодушно отфыркивается она, что не звучит аргументом вот вообще, ни на секунду. – Возможно, у остальных, особенно у первокурсников, как мы, дело обстоит лучше с инстинктом самосохранения. – В жизни не поверю, что прям у всех. – Тогда, возможно, у Хогвартса есть обратная ужасная сторона, которую от нас скрывают, чтобы все не начали массово уходить из школы, – предпринимает еще одну попытку Мегуми, отказываясь сдаваться, хоть и не особенно надеется на успех. Конечно же, в ответ на это Нобара только еще сильнее веселеет и отвечает: – Ха! А я и не знала, что ты сторонник теорий заговора! – Я сторонник здравого смысла, – парирует Мегуми. – Это Гриффиндор на тебя так плохо влияет? Ты у себя в гостиной оставила инстинкт самосохранения? – Стоит ли мне напоминать, что, вообще-то, изначально идея сходить в Запретный лес принадлежала тебе? – с хитрым, нахальным, очень гриффиндорским прищуром интересуется Нобара в ответ, и, к сожалению, этот аргумент оспорить нечем. Когда в ответ Мегуми только поджимает губы и хмурится, она довольно провозглашает: – Похоже, у Слизерина с инстинктом самосохранения дело тоже обстоит не так хорошо, как все думают. Ладно, да, изначально эту глупость действительно ляпнул Мегуми. Но он же не думал, что его придурки-друзья прислушаются, загорятся мыслью и захотят воплотить это в жизнь! Хотя, наверное, должен был. Все-таки, они знакомы уже несколько месяцев и почти столько же дружат, поэтому пора бы начать понимать их достаточно для того, чтобы не озвучивать при них такие мысли. В последней отчаянной попытке как-то спасти ситуацию, Мегуми поворачивается к Юджи, который с дружелюбным веселым любопытством наблюдает за их перепалкой, и просит: – Ну хотя бы ты скажи, что это ужасная идея! Юджи – это Хаффлпафф. А Хаффлпафф – он же, вроде, о трудолюбии и добродушии, верно? Там же нет ничего про тупые суицидальные идеи во имя да ладно тебе, будет весело? Конечно, все это стереотипы, и люди на самом деле не делятся только на смелых, хитрых, умных и трудолюбивых без каких-либо полутонов, но по какому-то принципу Шляпа же их всех распределяет. Так что какой-то базовый набор характеристик, на которых строится остальной характер, должен быть. Поэтому вся надежда остается только на Юджи, как на самого невинного и светлого из них… – По-моему, идея отличная. Если бы этот Запретный лес был таким уж ужасным, то преподаватели придумали бы что-то посерьезнее запугивания, чтобы мы туда не ходили. Вы так и не думаете? – легкомысленно провозглашает Юджи, и вот так надежда истлевает в огне, а Мегуми прикладывается ладонью ко лбу. – Отличный аргумент, Юджи! Я всегда в тебя верила! – радостно хлопает его по плечу Нобара с такой силой, что он качается в сторону и чуть морщится, но широко улыбаться не перестает. – Ты всегда называла его бесполезным тупицей, – бурчит Мегуми из-под ладони. – Я всегда верила в его бесполезный тупизм, – ни на секунду не смутившись, довольно исправляется Нобара. – Нам катастрофически не хватает в компании рассудительного Рейвенкло, – все же наконец оторвавшись от ладони, вздыхает Мегуми с драматизмом, которым гордился бы Сатору… в смысле, профессор Годжо. – Вообще-то, я считал, что за рассудительность у нас отвечаешь ты, – фыркает добродушно Юджи, заставляя этим поморщиться. – Очевидно, с этим у меня что-то не складывается. – Неужели, тебе не интересно, что это у тебя за предчувствие такое и проверить, откуда оно взялось? – с любопытством интересуется Нобара, и Мегуми устало трет ладонью лоб. В общем-то, именно с этого все и началось. Он отлично – в отличие от некоторых – понимает, они трое всего лишь первокурсники, которым ровно на месте не сидится, так что точно влипнут в неприятности, если сделают это. Устроят вылазку в Запретный лес. В лучшем случае их в итоге могут отчислить, в худшем… хотя нет, это и был худший, потому что даже та перспектива про смерть на фоне такого почему-то звучит не настолько ужасно. Хотя, вообще-то, насколько Мегуми знает, исключение из Хогвартса – очень редкое явление, но прецеденты все-таки случались, а ему не хотелось бы стать одним из таких. Тем более, что он, как слизеринец, теоретически действительно более здравомыслящий, должен такие порывы как раз останавливать. Вместо этого сам стал автором идеи. Просто что-то внутри туда так сильно, будто заклинанием тянет с самого утра. Ощущение, что Мегуми обязательно нужно быть там именно этой ночью, а иначе пожалеет. Это глупое, не имеющее никаких рациональных оснований чувство, но инстинкты никогда его не подводили, так что он привык им доверять. А еще сотворил величайшую глупость, ляпнув это вслух. Теперь же – вот. Разгребает последствия. На самом деле, если уж даже и идти, то он предпочел бы в одиночку, чтобы подвергать опасности только себя самого, но теперь уже слишком поздно и эти двое, конечно же, не отстанут и не сдадутся. Возможно, ему стоило бы рассказать обо всем Сатору… то есть, профессору Годжо… ладно, все-таки Сатору – хотя бы мысленно Мегуми, наверное, может позволить себе называть своего приемного отца и дальше по имени, даже если тот теперь ему профессор. По крайней мере, пока не привыкнет к изменениям. Но что он скажет? Я, конечно, до мозга костей рационален и логичен, но тут вдруг возомнил себя сомнительным провидцем и решил довериться ощущению того, что мне срочно, вот прямо сегодня, именно этой ночью нужно самоубиться в Запретном лесу. Звучит очень адекватно, Сатору точно прислушается и поможет с этой затеей. Конечно, он и сам иногда дурит и ерундой страдает – иногда здесь в значении часто и даже почти всегда. Но когда дело касается действительно важных вещей, например, безопасности, особенно безопасности студентов, а уж тем более безопасности конкретно Мегуми, может становиться очень, даже слишком серьезен. А вообще-то, как же все те истории, когда Сатору сам творил всякую дичь, пока учился в Хогвартсе? В том числе и в Запретный лес наведывался, как в Косой переулок на прогулку. Конечно, он обычно добавляет, что так делать нельзя – если вспоминает об этом. Только сам от примерного ученика был далек. От примерного профессора далек тоже. Очевидно, правда, что Мегуми далеко не так талантлив, поэтому у него самоубиться шансов куда больше, и куда ужаснее, если из-за него самоубьются и Юджи с Нобарой. Но все равно… Ну, он не может отрицать, что ему все-таки чуть-чуть любопытно и свое предчувствие проверить, и своими глазами посмотреть, а какой этот ваш Запретный лес и почему о нем так много болтовни. Хотя без предчувствия у него, наверное, получилось бы перебороть свое любопытство и ничего на эту тему не сказать, а теперь уже поздно. Стоило случайно ляпнуть – как Нобара загорелась идеей, а потом и Юджи загорелся идеей, да и Мегуми теперь загорается тоже, даже если все еще хотя бы пытается изобразить здравый смысл. Поэтому теперь они оказались на пути сотворения всякой ерунды. Потенциально для них самих смертоносной и из-школы-отчисляющей ерунды. – Если вам так хочется, можете идти вдвоем, у меня нет права вас останавливать. Но я останусь здесь, – складывая руку на грудной клетке, припечатывает Мегуми, и это уже совсем отчаянная попытка, которая не срабатывает даже на секунду. Потому что Нобара с Юджи только переглядываются, расплываются в широких ухмылках и, вновь повернувшись к нему, синхронно провозглашают: – Нет, не останешься. – Разве ты рискнешь отпустить нас одних? – делает театрально-большие, пораженные глаза Нобара. – А если с нами вдруг что-то случится? – подхватывает Юджи, ахая в притворном, неприкрыто наигранном ужасе. – Ты никогда себе этого не простишь! – Будешь страдать до конца дней своих! – Вспоминать, как я порезала себе палец в Запретном лесу, потому что тебя не было рядом, и горько оплакивать тот миг! – Ни за что не поверю, что допустишь такую катастрофу, Мегуми. – Мы верим, что у тебя есть сердце! – Огромное и доброе! – Или слизеринское и мрачное… но тут уж я не собираюсь придираться. Какое найдется. Не удержавшись, Мегуми закатывает глаза и поджимает губы, чтобы не заулыбаться из-за этого идиотского представления. Еще подумают, что он это одобряет! Как ему вообще пришла в голову мысль, что Юджи может оказаться тем, кто поступит рассудительно из них троих, если у него давно уже есть теория – эти двое близнецы по разуму, разлученные в прошлой жизни. Только вслух он этого не говорит, уверенный, что они будут в восторге. Хоть они и дурачатся, поспорить с ними тоже не может, потому что точно не отпустит их одних в Запретный лес. Даже если здравый смысл из него выдался не очень, за этими двумя все-таки должен кто-то приглядывать, а получше кандидатуры на горизонте нет. Тем более, что ответственность за идею должен нести тот, кто ее подал. Даже случайно. – Еще я могу сдать вас профессорам, – бурчит Мегуми совсем уж без силы, но Нобара только скептично фыркает и отмахивается от него. – Ты, конечно, можешь быть иногда занудой, но точно не стукач. – Как жаль, что не стукач, – тяжело вздыхает Мегуми и бурчит недовольно: – Вот где все эти ужасные черты, которые приписывают Слизерину, когда они так нужны? Вроде того же стукачества, например. – Думаю, ты забыл их в слизеринской гостиной, – весело отвечает Нобара и чуть подается вперед, с азартным блеском в глазах спрашивая: – Ну так что, идем этой ночью в Запретный лес? – А у меня есть выбор? – обреченно спрашивает Мегуми. – Нет! – конечно же, получает он в ответ хоровое и счастливое. Это же надо – так радоваться собственной скорой смерти! Странные люди эти гриффиндорцы и хаффлпаффцы. Слизеринцы, конечно, обычно те еще сомнительные личность, но у них хотя бы с логикой получше. По крайней мере, обычно, потому что как минимум на сегодня дружба Мегуми с ней, кажется, разрушена. Вот таким образом вечером после отбоя в Запретный лес отправляются три первокурсника, у которых даже с базовыми заклинаниями все еще довольно плохо и волшебные палочки в их руках пока что по большей части бесполезные деревяшки. Ладно, у Мегуми со всем этим совсем чуть-чуть получше, он все-таки рос с Годжо Сатору, поэтому понемногу кое-что полезное умеет. Но не настолько, чтобы соваться в логово всяких опасных тварей! А там, в Запретном лесу, что-то идет не так – потому что, ну, на то он и Запретный, чтобы что-то не так шло. То есть, поначалу-то все, вроде бы, нормально. Хотя Нобара и Юджи пытаются притворяться, будто им вообще все по боку, когда ступают под мрачные кроны деревьев – особенно Нобара, она же гриффиндорка, ей не положено бояться и прочая ерунда, – очевидно, что они оба испуганы. По крайней мере, все умеют наколдовывать люмос, поэтому в темноте не остаются, и постепенно, когда ничего подозрительного не происходит, оба расслабляются, но у этого есть и минус. Потому что Мегуми вот расслабляться не собирается, понимая, что опасность здесь может выпрыгнуть из-за любого угла. Проблема в том, что, когда он думает: может, они уже утолили свою жажду приключений – и предлагает: – Ну, может, пойдем назад? – это, конечно же, не срабатывает. Уже совсем успокоившаяся Нобара только отмахивается от него с небрежным: – Зачем? Здесь вообще ничего страшного! Я так и догадывалась, что профессора нас просто запугивают, чтобы мы после отбоя нигде не шаста… Но тут слышится это. Какие-то подозрительные звуки. Хотя так-то лес в принципе подозрительных звуков полон, конечно, но вот до Мегуми доносится жалобный скулеж. Он сначала шикает на Нобару, которая хоть и недовольно зыркает, но затыкается на полуслове. Затем прислушивается. Скулеж повторяется. За ним следует скрежет, рычание. Пробирающий до костей вой. Скулеж становится еще жалобнее, пронзительнее. В нем отчетливо слышится боль. Теперь эти звуки явно слышат и Нобара с Юджи, потому что их глаза распахиваются шире и в них опять отчетливо виднеется страх, только теперь куда сильнее, чем раньше. Но Мегуми… ну, ему тоже страшно, конечно, у него все-таки есть кое-какой намек на здравый смысл и инстинкт самосохранения, вот только куда сильнее что-то другое. То, как от этого болезненного, скулящего звука сочувственно сжимается сердце и хочется ринуться вперед, помочь. А еще опять просыпается и становится отчетливее то самое предчувствие, которое тянуло его в Запретный лес весь этот день. Ему просто… нужно туда. Сделать хоть что-то. Защитить. Спасти. Он не может просто стоять здесь и игнорировать, когда там очевидно происходит что-то ужасное. Прежде, чем успевает взвесить все за и против – Мегуми уже срывается с места. Здравый смысл подсказывает, что это ужасная идея. Но он не останавливается. Нобара с Юджи тут же срываются следом, потому что, конечно, они не из тех, кто остались бы в стороне или бросили его. Хотя ощущает ужас и вину от того, что тащит их за собой, он знает – отговаривать бесполезно, это ни к чему не приведет, поэтому не тратит время. Но очень скоро Юджи цепляется в темноте за какие-то корни, с вскриком падает, и Мегуми с Нобарой, конечно же, останавливаются тоже. Оборачиваются и бросаются к нему. В свете люмоса удается разглядеть, что его нога провалилась в какую-то выемку, напоминая об одной из этих ложных ступенек в Хогвартсе, расположение которых Юджи никак не запомнит и постоянно на них ведется. А Мегуми думает, что это, наверное, к лучше. Никаких повреждений у него явно нет, но быстро выбраться он не может, так что… – Нобара, останься с ним. Он сейчас в ловушке и ему опасно быть одному. А я пойду, проверю, что там. – Что?! – Нет! – Куда?! – Подожди! Принимаются наперебой выкрикивать они. Но Мегуми уже вновь срывается с места, не слушая их, и, к счастью, Нобара все же понимает, что он прав, не пытаясь ломануться за ним. Вместо этого остается с Юджи, который без возможности убежать мог бы стать совсем уж легкой добычей для… ну… кого-нибудь. Много временем для того, чтобы добраться до нужного места, не требуется. Но к этому моменту опасность уже миновала, а Мегуми понимает, что оказался там, где нужно, потому что видит двух окровавленных, израненных, изрядно покоцанных кем-то волчат – черного и белого. Которые, очевидно, и издавали тот жалобный скулеж. Он почти уверен, что они не обычные – довольно крупные, но при этом явно молодые, на лбах странные отметины, а глаза у них такие умные, что очень напоминают человеческие. Тварь, которая на них напала – кажется, скрылась, как только появился Мегуми. Если бы он промедлил на какие-то считанные секунды, наверное, обнаружил бы уже только трупы этих волчат, или, может, даже только следы крови, но сейчас они все еще живы, хоть и едва-едва. Он почти физически ощущает чужой взгляд, следящий за ним из-за деревьев – может быть, это только воображение разыгралось на почве страха, хотя Мегуми почти уверен, что нет. Но вместо того, чтобы убежать, он только перехватывает палочку посильнее, стискивает зубы покрепче и прикрывает волчат спиной. Еще одна плохая, ужасная, кошмарная идея. Но Мегуми только думает с облегчением о том, что, если все это закончится катастрофой, по крайней мере, для него одного. А потом на поляну вдруг кто-то врывается. В первую секунду он только напрягается и настораживается сильнее, направляет на потенциальную угрозу волшебную палочку, прикидывая, что лучше – уйти в защиту или первым напасть… когда понимает, что перед ним человек. Не просто человек, а кое-кто вполне знакомый, пусть они никогда и не общались. Сукуна. Брат Юджи. О котором Мегуми изрядно наслышан, и как о старшем брате-мудаке, и как об одном из самых популярных учеников школы, о котором все никак не затыкаются. Сверкающий алым взгляд Сукуны за секунду судорожно оглядывает поляну, а когда натыкается на него, в нем отчетливо отражается пусть и раздраженное, но все-таки облегчение. Он тут же подбегает ближе к Мегуми, осматривает его беглым, внимательным взглядом, и на мгновение облегчением в нем становится отчетливее. Но очень быстро оно сменяется злостью. – Вы три мелких тупых еблана… – разъяренно цедит Сукуна, но Мегуми сейчас плевать и на его оскорбления, и на злость. Смутно он осознает, что ощущение следящего за ним взгляда исчезло – видимо, новую появившуюся угрозу тварь уже восприняла всерьез и свалила. Был бы Мегуми сейчас на месте этих щенков, если не вовремя появившийся Сукуна? Вполне возможно. Но и это его волнует мало. Гораздо важнее… – Нобара и Юджи?.. – начинает он обеспокоенно, но Сукуна даже не дослушивает и отмахивается, отвечая на так и не заданный вопрос. – Для нормально с ними все. Я не стал вытаскивать из ямы этого долбоеба, который по недоразумению приходится мне братом, чтобы они не обежали за мной и не мешались под ногами. Только быстро научил вызвать искры, чтобы они позвали на помощь, если что. Хм, умно. Очевидно, что, хоть Сукуна и раздражающий мудак – а Мегуми не нужно с ним общаться, чтобы это понять, – он все-таки не зря является одним из лучших учеников школы. Или, может быть, не одним из, а лучшим. – Ты мне лучше скажи… – продолжает Сукуна с промелькнувшей угрозой, начиная шагать вперед и наступать. – Какого хрена ты вдруг куда-то сорвался и понесся один? Да еще и прямо на звуки гребаного воя и явного махача? У тебя совсем с головой непорядок или как? До этого тебе хотя бы хватало мозгов оставаться рядом с теми двумя идиотами! Вы, конечно, все бесполезные, но хоть бы держались вместе! Наверное, это должно напугать не меньше, чем потенциальная угроза, скрывающаяся среди деревьев. Или даже больше. Все-таки, весь Сукуна сейчас прямо-таки источает опасность, он неприкрыто разозлен, даже в бешенстве, а, будучи семикурсником, еще и в несколько раз крупнее тощего и щуплого Мегуми, возвышаясь над ним сейчас, как великан над лукотрусом, которого способен – и, кажется, собирается – раздавить одним пальцем. Но, хоть он и не может сказать, что это совсем не страшно, понимает: ничего Сукуна ему не сделает. Просто находится в ярости и вполне обоснованно, учитывая, что они трое вытворили. Так что заслуживает хотя бы объяснений. Уже открывший рот Мегуми действительно собирается начать объяснять и указать на волчат, которым явно нужна помощь, но тут его сознание цепляется за кое-что в словах Сукуна, и он хмурится. Вместо этого говорит: – Подожди. Как ты понял, что все это время мы держались втроем, пока я не убежал? Как давно ты вообще знаешь, что мы здесь? Хотя Мегуми не уверен, снизойдет ли Сукуна до ответа ему, тот все же хмыкает: – С самого начала. – Что? – непонимающе переспрашивает Мегуми. – Подожди. Почему? Ты мог тогда просто нас остановить! А вместо этого… что? Следил за нами? – Мне было скучно, – флегматично пожимает плечами Сукуна, и даже его ярость немного приглушается с этим отрешенным, выражающим вселенскую скуку лицом. – Я случайно увидел, как вы зашли в Запретный лес и стало любопытно, что трем тупым мелким уебкам во главе с моим идиотцем-братцем понадобилось там. Думал, поржу от того, как вы тут ссытесь от страха. Но, кажется, во главе всего идиотизма был ты. Кто же знал, что именно ты сорвешься с места, как самый ебанутый из всех, и устроишь такую хрень? До сих пор мне казалось, что это твоя унылая рожа в вашей компании за здравомыслие, а теперь вот начал сомневаться. В ответ Мегуми пораженно смотрит на него, пытаясь услышанное осознать. Звучит все это… на самом деле, как еще большая дичь, чем там, которую сотворили они трое. Скучно ему было, видите ли, поэтому он позволил трем первокурсникам пойти в Запретный лес, чтобы поржать над ними. Что за… – Каким образом ты вообще стал старостой? – удивленно спрашивает Мегуми. Его и раньше этот факт удивлял – пусть Сукуна и лучший ученик, но примерным учеником точно никогда не был. Но он думал, что, может, чего-то не понимает… А теперь вот не понимает точно. – Спроси у Годжо. Это его ебланское чувство юмора, – закатывает глаза Сукуна, ни на секунду не выглядя довольным тем, что ему приходится значок старосты носить и старостские обязанности выполнять. Увы, но да, это действительно звучит очень похоже на Сатору. Сделать кого-то старостой просто потому, что ржака. Но все-таки у него есть кое-какие границы, и он точно не позволил бы трем первокурсникам отправиться в Запретный лес, чтобы повеселиться за их счет. Хотя и Сукуне стоит отдать должное – как только появилась реальная опасность, он не остался стоять в стороне и не ушел, а все же отправился за ними. Не ограничился только тем, чтобы спасти своего брата. Вот и за Мегуми тоже пошел. Все-таки слизеринцы – это личности, скажем так, своеобразные, а Сукуна еще не худший представитель среди них, это можно сказать из личного опыта. Наверное, на фоне остальных он и впрямь вполне заслуживает звание старости, а у Сатору все же были и более объективные причины для этого, чем просто поржать. Хотя поржать и, может, еще побесить, вероятно, оказалось все-таки первым пунктом в списке. Но, кажется, доброжелательное – по меркам Сукуны – настроение, с которым снизошел до всех этих объяснений, подошло к своему финалу, потому что в нем опять ярче проявляется злость, он раздраженно зыркает на Мегуми и недовольно ворчит себе под нос: – Все. Хватит. Мне надоело трепаться с тобой. Я не подписывался с дурными детьми тут нянчиться. Пошли отсюда, по дороге мне выложишь, какого хрена в твоей башке не так, если ломанулся прямо на вой… С этими словами он хватает Мегуми за запястье довольно грубой и болезненной хваткой, больше уже с ним не церемонясь, и пытается потянуть на себя. В каком-то смысле его даже можно понять, действительно на все это не подписывался. А с другой стороны – сам виноват. Чья была гениальная идея поржать над ссущимися от страха первокурсниками в Запретном лесу? Вот остановил бы их, как и положено старосте – и ничего этого не происходило бы. Да и вообще, Мегуми все-таки не просто так сюда прибежал, так что запястье он вырывает и отскакивает на пару шагов. Кажется, Сукуна сопротивления совсем не ждал и только из-за внезапности выпускает, даже не пытаясь удержать. – Я никуда не пойду без них, – когда он оборачивается, твердо чеканит Мегуми, решительно глядя в отдающие алым раздраженные глаза, и указывает на волчат позади себя. Только тогда Сукуна наконец переводит взгляд туда же и замечает их. Недоверчиво, даже с легким отвращением вскидывает бровь. – Ты что, ради этих шавок сюда прибежал? – невпечатленно интересуется он, кажется, близкий к тому, чтобы закатить глаза, и едко хмыкает. – Да ты еще ебанутее, чем я думал. Они все равно сдохнут, так что похрену вообще. Пошли уже. Нам пора валить. Шагнув вперед, Сукуна опять пытается Мегуми за запястье схватить, но тот уворачивается, смотрит со все нарастающей злобой. Ладно еще, когда он тут ехидничает и оскорблениями швыряет, учитывая всю ситуацию это, наверное, даже заслуженно. То, что за запястья хватает, пытается тащить и не слушает – уже хуже и раздражает, но это еще можно стерпеть. Но вот то, что ему плевать на двух истекающих кровью израненных волчат и хочет оставить их здесь умирать? С таким Мегуми точно мириться не будет. Так что он опускается на колени перед волчатами, переводя на них внимание, и недовольно, холодно бросает. – Ты вали, если хочешь. Я тебя не держу. Забери Юджи и Нобару, а я как-нибудь сам найду отсюда дорогу, – пока цедит слова, пытается взять волчат на руки, но, опять же, они слишком крупные, и быстро становится понятно, что даже одного Мегуми с трудом может поднять. Ему не хватает для этого не столько физических сил, сколько попросту места на руках, чтобы держать. Заклинание левитации зачастую используется на неодушевленных предметах, поэтому слишком страшно, что, если попробовать использовать сейчас – оно только навредит и так израненным волчатам еще сильнее. Поэтому лучший вариант – нести их самому. Лучший, вот только не особенно действенный. Но Мегуми попыток не оставляет. Стягивает с себя мантию, и сбрасывает на землю, чтобы завернуть их в нее, игнорируя то, как только в рубашке и брюках тут же становится ощутимо прохладно. Может, с волчатами так будет легче. Получится переложить их на мантию и потащить по земле? Или это тоже может навредить сильнее? Но какие еще варианты у него есть? Унести сначала одного, а потом вернуться за вторым? Найдет ли опять сюда дорогу? Не умрет ли второй до того момента или не добьет ли его та тварь, которая так их покоцала? Пока размышляет и осторожно начинает действительно перекладывать одного из волчат на ткань, он не особенно обращает внимание на окружающую среду и думает, что Сукуна уже ушел. Но тут вдруг над ухом слышится раздраженно цыканье: – Ну что ты за бесячий упрямец такой, а? После чего на плечи вдруг опускается что-то теплое и тяжелое. Вскинув взгляд, Мегуми видит над собой Сукуну, только теперь тоже лишь в рубашке и брюках, потому что свою мантию набросил ему на плечи. – Не собираюсь потом отвечать за то, что ты здесь себе воспаление легких подхватишь, мелкий тупица, – бурчит он раздраженно, но по ощущениям почему-то уже и в половину не так злобно, как еще совсем недавно, и взгляд отдающих алым глаз на Мегуми какой-то странный, внимательный, цепкий. Будто впервые по-настоящему его видит. Но затем Сукуна отворачивается и тоже опускается на колени рядом. Сам принимается ловко перекладывать волчат на и без того уже окровавленную мантию, а затем без какого-либо вообще труда подхватывает их на руки и ловко поднимается, при этом движения его рук на удивление осторожные, без той грубости, с которой недавно хватал за запястья. А Мегуми поднимается следом, крайне недовольный собой из-за того, что сам даже одного едва-едва мог поднять. Вот что все-таки делал бы, если бы Сукуна, по каким-то причинам, не снизошел до помощи? Взгляд его мажет по татуировкам, которые вьются по коже напряженных предплечий, после чего он бросает взгляд на собственные тощие руки и думает – с этим нужно что-то делать. Не может же продолжать оставаться таким бесполезным. Так-то да, конечно, Сукуна уже семикурсник, тогда как Мегуми всего лишь первокурсник… но все равно! – Отдай мне одного. Тебе не надо тащить обоих… – все-таки пытается он, не желая оставаться совсем уж ни на что не способным балластом, да и вообще, ему же понадобилось волчат забрать, тогда как Сукуна делать этого не хотел. Несправедливо теперь переваливать всю работу на него. Но тот только отмахивается. – Ты мне лучше люмосом дорогу освещай, так от тебя будет больше толку, мелочь. Мы тут только уйму времени потратим, если ты будешь пыхтеть, пытаясь этих гигантских шавок тащить. К сожалению, Мегуми приходится признать, что это звучит рационально. – Тогда хоть мантию забери. Я и так в поряд… – пытается он, но Сукуна бросает на него до того злобный зырк, что, кажется, не злился так сильно, даже когда только на эту поляну вышел. – Слушай, ты можешь уже угомониться, а? – раздраженно цедит он. – Я не собираюсь объясняться потом перед Годжо, какого хрена ты пытаешься выкашлять себе легкие. Он и так мне наверняка по первое число впишет. А я это даже заслужил, – последнее предложение Сукуна бурчит так тихо, что Мегуми почти уверен – просто послышалось, тем более что он уже громче и тверже говорит: – Веди давай. Ты вообще помнишь, куда идти-то надо? – Помню, – сухо отвечает Мегуми, потому что на местности он ориентируется неплохо, так что и сейчас без особых проблем может найти нужное направление. Не видя причин и дальше тратить время на бесполезные споры, он закутывается поплотнее в гигантскую мантию Сукуны, которая для него, как одеяло – приходится признать, что без этого действительно уже продрог бы, – вскидывает палочку и уверенным шагом идет вперед. По дороге то и дело против воли бросает обеспокоенные взгляды на волчат, болезненно поскуливающих на чужих руках. Медсестра же сможет им помочь, да? Или, возможно, Сатору. Он и сам довольно неплох в целительных чарах. Наверное, надо бы Мегуми этому научиться. Почему в Хогвартсе нет предмета, обучающего целительству? Хотя бы в виде дополнительных уроков – звучит куда полезнее, чем какие-то прорицания! Зачем ему уметь гадать по чаинкам, когда куда лучше было бы научиться заживлять раны без бадьяна, который далеко не всегда может оказаться под рукой? Он так проваливается в свои мысли, что становится неожиданностью, когда до него доносится хрипловатый, низкий голос Сукуны: – Прости за это. – А? – озадаченно переспрашивает и вновь смотрит на него Мегуми, а когда отслеживает направление его кивка и пасмурного, недовольного взгляда – понимает, что он смотрит за запястье руки, сжимающей палочку, где уже начали проступать гематомы от недавней хватки. – А, – говорит теперь уже понимающе и отмахивается. – Это ерунда. Ничего страш… – Есть чего, – хмуро и твердо перебивает его Сукуна. – Я не должен был так делать. Слишком разозлился и… Я не должен был так делать, – на этот раз перебивает уже сам себя, повторяя фразу еще тверже и раздраженнее, но, кажется, на самого себя. А Мегуми смотрит на него с некоторым любопытством. Он не производит впечатление человека, который так уж часто извиняется, и это, кажется, стоит ему немалых усилий. Почему-то из-за этого момент ощущается ценнее. Поколебавшись пару мгновений вместо того, чтобы спорить – действительно не должен был, чего уж там, – Мегуми распрямляет плечи и решительно говорит: – Спасибо, – в глазах Сукуны появляется удивление, и это приятное и даже немного забавное отличие от его обычных раздражения и злобы; прежде, чем тот начнет язвить – а ведь наверняка начнет! – он уверенно продолжает: – Ты, конечно, повел себя, как мудак, когда решил поржать над нами в Запретном лесу… – Какая любопытная формулировка для благодарностей, – все же находит момент для язвительного комментария Сукуна. Игнорируя его, Мегуми продолжает: – Но ты не развернулся и не ушел. Мог бы забрать только своего брата, ну, и Нобару вместе с ним, а вместо этого пошел и за мной… – Да Годжо бы мне голову открутил, если бы я тебя здесь бросил, – фыркает Сукуна. Это вполне аргумент, так что Мегуми кивает, но все же настаивает: – И все равно ты не должен был. Тем более помогать мне с ними, – серьезно кивает он на волчат. – Мог бы просто оглушить меня и дотащить до Хогвартса под мышкой, это вообще не составило бы для тебя никакого труда. – Спасибо за совет. В следующий раз так и сделаю, – снисходительно вздыхает Сукуна, и Мегуми немного обреченно вздыхает. – Ты можешь на несколько минут перестать быть мудаком и просто принять благодарность? – Я всегда мудак и это не отключается. Просто смирись, – вовсю скалится, но затем все же тоже немного серьезнеет и хмыкает: – Думал, ты будешь скорее злиться на меня, а не спасибо говорить. – Ты помог и мне, и им, а я умею быть благодарным и теперь тебе должен, – хмурится Мегуми. Может быть, у Сукуны и тонна – или две, или десять – недостатков, но он все же сейчас здесь, несмотря на все его грубые фразы, злость и хватание за запястье. Не ушел, отдаю свою мантию, помогает с волчатами, даже не жалуется на то, что должен их тащить. В ответ на Мегуми вновь обращается этот странный, внимательный взгляд алых глаз, который, тем не менее, не ощущается неуютно или неприятно. Просто Сукуна в очередной раз смотрит на него под новым углом, что-то новое видит. В его глазах даже мерещится что-то уважительное, но это наверняка только кажется. С чего бы? – Ладно. Раз считаешь, что должен… – начинает он, и Мегуми немного напрягается в ожидании того, что сейчас выдать, но неожиданно слышит: – Тогда скажи, как тебя зовут, мелочь. И будем считать, что в расчете. Чем вынуждает бросить на него удивленный взгляд. Нет, то, что он имени не знает, не удивляет – это как раз закономерно и понятно. Даже как лучший друг Юджи вряд ли Мегуми заслужил такую честь, как знание его имени. Но вот то, что Сукуну вообще этот вопрос заинтересовал? Вот это уже не просто удивляет – поражает и шокирует. – Ну и зачем тебе? Ты все равно завтра забудешь, – сухо хмыкает Мегуми, но Сукуна спокойно пожимает плечами. – Это уже мне решать, забывать или нет. Так что? Ну ладно. Раз ему хочется… – Фушигуро Мегуми. – Рёмен Сукуна, – представляется Сукуна в ответ и тут же едко, широко скалится. – Хотя ты и так знаешь. – К сожалению. Моя жизнь была бы куда без этого бесполезного знания, – флегматично заявляет Мегуми, а Сукуна вместо того, чтобы разозлиться или оскорбиться, вдруг начинает хохотать и выдавливает из себя сквозь смешки: – Любопытный ты экземпляр, Фушигуро Мегуми. Я начинаю понимать, почему идиотец-братец называет тебя своим лучшим другом. Хотя до его мнения вообще не должно быть никакого дела, это почему-то звучит приятно. Пару секунд поколебавшись и бросив на него внимательный взгляд, Мегуми думает, что он, наверное, заслуживает знать, и наконец все-таки признает: – До того, как ты появился, мне казалось, что та тварь, которая напала на них, продолжала наблюдать за мной и готовилась напасть опять. Поэтому ты, может быть, спас мне жизнь, и мне действительно есть, за что тебя благодарить. Что-то в Сукуне тут же напрягается, он резко выпрямляется и кидает на Мегуми острый взгляд, выглядя так, будто готов в любую секунду броситься вперед на невидимую угрозу. – А сейчас ты чувствуешь это? – резко спрашивает он. – С тех пор, как ты появился – нет, – качает головой Мегуми, и только тогда Сукуна вновь немного расслабляется и кивает. – Да, я тоже ничего такого не чувствую. Но… – теперь он смотрит с недоверчивым, даже подозрительным прищуром. – Ты стоял там так, будто собирался этих шавок защищать. Ты что, вообще не собирался оттуда убираться, даже когда знал, что в опасности? – Я не мог их бросить, – немного оборонительно отвечает Мегуми. Взгляд Сукуны становится совсем недоверчивым, когда он качает головой и припечатывает: – Нет, ну ты все-таки ебанутый, мелочь, – но теперь это почему-то звучит без следа злости и совсем не оскорбительно, а вновь будто с уважением, которое нелогично и понять это не получается. – Что, говоришь, ты с такими замашками делаешь на Слизерине? – Очевидно, довожу тебя до бешенства своей ебанутостью. Ты не знал, что это моя величайшая миссия на земле? – невозмутимо отвечает Мегуми, а Сукуна опять ржет. – Ну вот уровнем ехидства ты точно оправдываешь звание Слизерин! – А ты все-таки поржал сегодня в Запретном лесу. Поздравляю тебя с этим. Гогот Сукуны становится таким громовым, что Мегуми уверен – даже если в радиусе мили и были какие-то опасные твари, от страха все разбежались. Когда они наконец находят Нобару и Юджи, те до сих пор не смогли его ногу вытащить и оба выглядят так, будто ногти чуть не до локтей сгрызли от беспокойства. Но, завидев их, выдыхают с явным облегчением и оба бросаются на Мегуми с объятиями. Хотя Нобара и немного с кулаками за то, что унесся куда-то. Когда они наконец возвращаются в Хогвартс, последняя фраза, которую Сукуна ему бросает прежде, чем уйти, это… – Такому, как ты, точно можно доверить спину себе прикрывать, Фушигуро Мегуми. Теперь Мегуми уже уверен, что уважение в его глазах не мерещится. Дальше остается смотреть только, как Сукуна удаляется… …а теперь проходят годы. Годы, спустя которые Мегуми вспоминает тот эпизод в Запретном лесу, случившийся так давно, что кажется, когда-то в прошлой жизни. Удивляется тому, что помнит его, похоже, не он один. – Братец тоже за эти шесть лет все уши мне прожужжал про своего гениального лучшего друга, который хорош во всем, за что бы ни взялся. Так что, даже если бы я мог забыть, у меня не было ни одного шанса на это, – дразнящим тоном произносит Сукуна, и Мегуми закатывает глаза – ну тут явное преувеличение. Хотя… зная Юджи, он, наверное, действительно мог бы вот так охарактеризовать. По грудной клетке растекается немного раздраженное дружеское тепло. Гениальный? Хорош во всем, за что бы ни взялся? Да если бы! Но то, что он надоедал всем этим Сукуне, хотя бы немного объясняет, почему тот помнит. Если Мегуми и ощущает небольшой всплеск разочарования из-за того, что в чужой памяти он просто лучший друг младшего брата, то это только его проблема. Глупая и нелогичная. Как еще могло бы быть? Удивительно, что даже к рассказам Юджи как-то прислушивался и что-то из них запомнил. Затем Сукуна неожиданно подается чуть ближе, настолько близко, что почти врывается в личное пространство Мегуми. Тот не отшатывается только потому, что в принципе привык к людям, о личном пространстве ничего не знающим – один только профессор Годжо чего стоит. – Но я и не мог. Как тут забудешь того глупого, лишенного инстинкта самосохранения пацана, который в одиночку ломанулся в Запретный лес кого-то спасать? Ты умеешь производить первое впечатление, Фушигуро, – широко и поразительно беззлобно скалится Сукуна, а Мегуми невпечатленно хмыкает и едва удерживается от того, чтобы опять закатить глаза – если делать это слишком часто, то весь эффект и значимость нивелируются. Вспоминает того разозленного старшего брата его лучшего друга, который злобно шипел, за запястье хватал и тащить за собой пытался – и вполне искренне отвечает: – Это взаимно. Злобный придурок, который решил поржать над тремя отправившимися в Запретный лес первокурсниками, в числе которых был и его собственный брат? Чудесное первое впечатление, – сухо продолжает он, но затем вспоминает, что они теперь, вроде как, теперь по разные стороны, студент-профессор, субординация, всякое такое, поэтому добавляет: – Профессор Рёмен. Пытаясь прозвучать монотонно и не слишком уж ехидно, потому что совсем не ехидно у него сейчас вряд ли получилось бы. Вспоминая того придурка, сложновато осознавать, что теперь он стоит напротив в качестве профессора. Как мир до этого докатился? Но профессорское эго Сукуны слова Мегуми, кажется, никак не задевают, и из него опять вырывается хохот. Он всегда настолько много смеется? Разве во время их учебы было так? Тогда скорее запомнились опасные злобные оскалы, но вот чтобы этот настоящий, сипловатый смех – его, кажется, никогда не приходилось слышать. А хоть они и не общались – по периферии, в Большом зале, в общей слизериской гостиной видеть его приходилось довольно часто. С тех просто многое изменилось или дело в чем-то другом? – почему-то смутно удивляется Мегуми, ощущая какое-то странное, незнакомое чувство в грудной клетке. По каким-то причинам куда приятнее, чем должно, ощущается то, что Сукуна все-таки помнит что-то о нем не только из рассказов своего брата, а потому что он сам сумел чем-то немного в память врезаться. Помнит тот случай, чуть-чуть связавший их чем-то общим и в собственной памяти сохранившийся удивительно отчетливо. В этом нет никакого смысла. Или, может быть, все ж немного есть. Просто сам Мегуми той ночью посмотрел на Сукуну несколько иначе – до этого он был просто старшим братом-мудаком его лучшего друга, который мелькал где-то по периферии, пока на него налипала тонна сплетен и попробуй их проигнорируй. А после этого стал… ну, все еще старшим братом-мудаком его лучшего друга, но который, тем не менее, может быть вполне терпимым; ехидничает, грубит, ведет себя, как раздражающий идиот, и все же помогает, когда это нужно. Его мантия до сих пор где-то валяется, в тот день вспомнил о ней, когда Сукуна уже ушел, а до конца учебного года оставалось не так много времени и случая вернуть не представилось. Возвращать же через Юджи казалось неправильным, будто какая-то обезличенная отмашка. Заговаривать об этом сейчас будет слишком неловко, да? Эй, у меня до сих пор валяется та твоя мантия с седьмого курса, которую ты набросил на меня в Запретном лесу, хотя такие подробности уж точно не помнишь. Наверное, давно надо было выбросить, но я почему-то этого так и не сделал. Хочешь, верну, чтобы все стало ужасно неловким? А то я могу! Звучит отлично. Обязательно нужно так и поступить. (ни за что) В любом случае, больше они толком не общались, конечно же, разве что изредка обменивались парой слов, каждый разбредшись по своим мирам, которые оставались слишком контрастными и отдаленными друг от друга. Тогда Мегуми был всего лишь ничем не примечательным, незапоминающимся первокурсником, к которому Сукуна логично и понятно наплевательски относился. У них не было ни шанса стать друзьями, слишком большим в те дни ощущался разрыв в возрасте, да и вообще во всем. Но этого, конечно, и не хотелось… Ладно, может, совсем немного хотелось. Может, было чуть-чуть хорошо от того, что он вообще начал Мегуми замечать, здороваться в коридорах, изредка взъерошивать макушку, скалиться и фыркать, когда в ответ получал ехидные реплики. Может, приезжая к Юджи домой на каникулах, он на какую-то йоту надеялся увидеть Сукуну хотя бы мельком и почти неощутимо разочаровывался, когда этого не происходило. Может. А может и нет. Кто знает. Так или иначе, а тогда Мегуми мог смотреть на него лишь снизу вверх, как на популярного, ухмыляющегося, раздражающего, далекого старшекурсника, которому не было до него никакого дела – и самому тоже дела не было до Сукуны. Но теперь он здесь. Спустя годы. Больше не снизу вверх – а на равных, глаза в глаза. Но так и действительно на равных? Сейчас Мегуми, пусть и семикурсник, все еще ничем не примечательный, незапоминающийся, и обычно его это вполне устраивает, ему совсем не нравится притягивать чье-либо внимание. Но пусть разница в возрасте и не ощущается больше таким огромным разрывом теперь, когда оба взрослые, даже если он все еще студент – в том-то и дело, что студент. А Сукуна – профессор. Теперь пропасть между ними уже другого рода. Так что ни о какой дружбе по-прежнему не может идти и речи. Но даже если бы этого разрыва не было, с чего что-то должно было измениться и Сукуна – проявить к нему какой-то интерес? Смешно. Но Мегуми этого и не нужно, он даже не понимает, почему о таком думает, с чего мысли вообще настолько в дебри унеслись. А отсмеявшийся Сукуна тем временем качает головой, ухмыляется и говорит насмешливо, без тени серьезности: – Ты стал только еще более нахальным засранцем, да? Дерзим своему профессору? – Что вы, и в мыслях не было, профессор Рёмен. – Вот хоть ты вроде и корчишь невозмутимую рожу, а профессор Рёмен произносишь так, будто само это словосочетание ужасно тебя оскорбляет, – фыркает Сукуна весело и настолько довольно, что это даже возмутительно из-за его отсутствия возмущения. Похоже, чем больше Мегуми нахальничает, тем сильнее тот, наоборот, радуется. Да уж, профессор – мысленно добродушно ерничает он. Где-то здесь до него доходит, что, наверное, мысленно тоже надо бы себя переучить и начать называть Сукуну профессором Рёменом, но… как-то нет. Не только потому, что знал его студентом Рёменом, тем еще раздражающим придурком, но и потому, что Юджи, вообще-то, не только старшему брату надоедал с темой лучшего друга – он и лучшему другу все эти годы не переставал рассказывать о старшем брате-мудаке. После такого как-то сложно перестроиться, или даже захотеть перестроиться, да и вообще, это ведь только мысленно. Никто все равно не узнает и это абсолютно ничего не значит. Ничего. А тем временем, Сукуна вдруг неожиданно немного серьезнеет, окидывает Мегуми внимательным взглядом поблескивающим алым глаз и говорит задумчиво: – Вообще-то, я спросить хотел. С волками-то что случилось? – О, – удивленно моргает Мегуми. Вообще-то, он думал, что Сукуне и так сказали – либо остальные профессора, потому что должны же они были нового преподавателя предупредить, либо Юджи, раз уж выяснилось, что вообще о нем своему старшему брату что-то говорил. Но, очевидно, нет. – С ними все в порядке. Даже отлично. Они живут в небольшой пристройке возле Черного озера. Мне не разрешают держать их в спальне, к сожалению. Говорят, они пугают других студентов, – с легким недовольством морщится Мегуми, поясняя. Хотя логически он понимает, что два огромных волка, которые куда крупнее обычных, действительно будут пугать большинство остальных людей, но за все эти годы они ни разу его не ослушались, никогда не проявляли признаков необоснованной агрессии, оскаливались и рычали только тогда, когда ему угрожала реальная опасность и вообще вели себя отлично, будучи очень умными. Поэтому ощущается несправедливым то, что некоторые относятся к ним, как к каким-то монстрам, и ему запрещено держать их в спальне. Хотя Мегуми в любом случае не стал бы, спальня слишком маленькая, а они не комнатные зверушки, да и мало кого к себе подпускают, им в любом случае лучше на свободе. Если бы захотели уйти обратно в Запретный лес, когда выздоровели, он бы не стал держать. Но волки не захотели, предпочли остаться с ним и всегда были очень верными и преданными ему. Просто его раздражает сам факт такого отношения к ним. В ответ Сукуна моргает, каким-то образом выглядя и удивленным, и так, будто похожего ответа и ждал. А потом запрокидывает голову и коротко гогочет еще громче прежнего. – Нужно было догадаться, – говорит он, широко улыбнувшись – вновь именно улыбнувшись, а не ухмыльнувшись или оскалившись. Эта улыбка делает что-то странное с внутренностями Мегуми. Наверное, все дело в том, что сегодня пропустил завтрак, а это всегда плохая идея – находит он логичное объяснение. Ага, точно в этом. К счастью, Сукуна отвлекает его от этих мыслей, когда продолжает: – Кого еще, как не тебя, могли бы признать своим хозяином эти два волка, наверняка выросшие угрожающими громадинами? …или совсем не к счастью. Потому что эти слова звучат почти с теплом, которого от кого-то вроде него не следовало бы ожидать. Напоминают об уважении, которое Мегуми начало мерещится по ходу той ночи и теперь, в свете дня, спустя годы, оно кажется совсем отчетливым и ярким. Все это ничего не упрощает. Вместо того, чтобы напрямую отвечать на этот явно риторический вопрос, он в попытке абстрагироваться от лишнего говорит: – Я все еще должен тебе за их спасение. Хотя, наверное, это не очень по-слизерински – о своем долге напоминать. Но Мегуми действительно умеет быть благодарным и никогда не забывает, если для него делают что-то хорошее и существенное. Вот только Сукуна лишь отмахивается от него. – Ты никогда ничего не был мне должен. Наверняка помнишь, что я сам тогда немало налажал, скучающий придурок. А даже если бы и был, ты отдал мне долг, когда назвал свое имя. Между прочим, я никогда его не забывал, и все эти годы мне было любопытно, каким же тот мальчик с волками, Фушигуро Мегуми вырастет. Должен признать, реальность превзошла любые ожидания, – последнюю фразу он произносит чуть более низким голосом, с такими пристальными алыми бликами в глазах, что они, кажется, огненными языками добираются до самых костей. На секунду Мегуми замирает, ощущая себя под прицелом взгляда хищника, который как раз примеряется к своей добыче. Но он никогда не согласен был оставаться добычей, потому распрямляется плечи, хмыкает и отвечает равнодушно: – Мои ожидания, наверное, реальность тоже превзошла. Но они были довольно заниженными, так что это не показатель. – Вот же засранец, – в очередной раз смеется Сукуна, наконец ломая странный момент.

***

Но Мегуми начинает подозревать, что этот смех может превратиться в его персональное проклятие, а новый учебный год стать куда сложнее, чем должен быть. При этом дело совсем не в грядущем выпуске и ЖАБА. Появилось кое-что – кое-кто, – предвещающее во много раз больше трудностей.

***

Очень быстро у Сукуны в Хогвартсе появляется репутация самого жесткого, строгого, непримиримого профессора, у которого чертовски высокие требования и который ничего и никому с рук не спускает. Даже слизеринцам, хотя своего фаворитизма по отношению к ним скрыть и не пытается. Вот только иногда этот фаворитизм выражается в очень странной форме. Например, в том, что со слизеринцами он обходится еще строже, чем со всеми остальными – потому что они, по его мнению, должны быть и лучше остальных, а значит, обязаны в несколько раз сильнее стараться. Все это вполне спокойно объясняет сам Сукуна. А Мегуми забавляет наблюдать за тем, как слизеринцы из-за таких слов теряются, явно не зная, то ли им возмущаться, то ли гордиться. Но, когда нагрузка на уроках трансфигурации опять увеличивается, кажется, склоняются к первому. Зато Юджи и Нобара очень, по нынешним меркам, удачно в свое время едва-едва сдали СОВ по трансфигурации и утверждают, что и то лишь усилиями пытавшегося натаскать их Мегуми – ну, он правда пытался, но настолько помогло не уверен. В итоге оба от сдачи ЖАБА по этому предмету отказались и успешно о нем забыли, чему теперь невероятно рады. Особенно, конечно, рад Юджи. Хотя это совсем не мешает Сукуне периодически останавливать в коридорах своего младшего брата какими-нибудь насмешливыми комментариями. Что-нибудь вроде… – Перекошенный галстук? Позор на мои будущие седые волосы твоего старшего брата! Минус двадцать очков Хаффлпаффу! Или… – Но ведь был такой подающий надежды мелкий шкет… Хотя нет. Погодите-ка. Не был. Как раз оправдываешь все мои отсутствующие ожидания на твой счет, паршивец. Да-да, знаю, твои ожидания на мой счет тоже попраны. Страдай. Также… – Куда это ты бежишь от своего старшего брата? Неужели, дружба с Гриффиндором научила тебя только слабоумию, но не отваге? А еще… – Слышал, ты опять провалил какое-то эссе, идиотец-братец. Неужели, даже Фушигуро не в состоянии вбить тебе в голову хотя бы немного мозгов? Хотя нельзя же ожидать от него чуда… Все это – к смущению, возмущению и все же никогда не злости Юджи, но к веселью всех остальных. Хотя Мегуми пытается быть хорошим другом и не смеяться, скрывая за ладонью то, как от некоторых комментариев Сукуны уголки губ сами собой дергаются, Нобара вот не сдерживается и всегда гиеной гогочет чуть не громче всех, даже если реплики косвенно касаются и ее. Но при этом, стоит кому-нибудь не шутливо, как его друзья, а всерьез попытаться Юджи оскорбить – и насмешливый старший брат превращается в защищающего и угрожающего старшего брата. Потому что… – Он, безусловно, мелкое недоразумение, но это я могу называть его мелким недоразумением. Ладно, еще Фушигуро может. Наверное, этой, которая из Гриффиндора… – Кугисаки, – монотонно подсказывает стоящий в тот момент неподалеку Мегуми. Но Сукуна от него отмахивается. – Да поебать. В смысле, плевать, – все же исправляется он, видимо, вспомнив, что теперь является профессором. – В общем, ей тоже разрешаю. Конечно, она сама тот еще индивидуум, но годами паршивца терпит, так что заслужила право его стебать. Но остальные? Если только жизнь не дорога, – последние слова сопровождаются зубастым угрожающим оскалом. Все это Сукуна заявляет однажды с обманчивым, опасным весельем как раз после того, как отнял по сотне баллов с двух слизеринцев, которые пытались подхалимничать, подхватив его стебные комментарии в адрес Юджи очень ядовитым и оскорбительным образом. По итогу репутация нового профессора трансфигурации оказывается близка к той, которую Мегуми помнит еще со времен своего первого курса, только в несколько раз помноженную – Сукуну боятся. И. Да. Сукуну хотят. Потому что наряду с самым жестким профессором, его также и быстро начинают считать самым горячим профессором. Ну, ладно-ладно, одним из. (где-то на фоне ноет один профессор Годжо) А Мегуми на все эти наблюдения только хмыкает. Потому что, пока все остальные хнычут, как им с профессором Рёменом сложно. (и как они хотят, чтобы профессор Рёмен разложил их на своем учительском столе – к этому он старается поменьше прислушиваться, фи) Ему самому с ним… познавательно. Любопытно. Потому что теперь дискуссии между ними разгораются на каждой паре. Но это всегда – вполне конструктивные, познавательные дискуссии по делу, которые доставляют Мегуми огромное удовольствие. Хотелось бы ему думать, что и Сукуне тоже доставляют, но тот старше на шесть лет, знает гораздо больше и наверняка ввязывается во все это просто от скуки. Все-таки большинство студентов не дотягивают до его стандартов в трансфигурации, о чем он говорит прямо и с неприкрытым презрением. Из-за этого Мегуми даже удивился бы, зачем вообще нужно было преподавателем становиться с таким-то отношением, но стоит признать, что обучать и объяснять у него получается отлично. Довольно скоро уровень их курса начинает повышаться, хотя, возможно, частично это происходит из-за того, что многие пытаются произвести впечатление на горячего профессора и привлечь его внимание. Но все эти попытки обречены на провал, Сукуны быстро и твердо дает понять, что каким-либо образом переходить грань учитель-ученик со своими студентами не намерен, в том числе и старшекурсниками. Только некоторые все равно не оставляют попыток, и даже угрожающая аура их нового профессора хоть и явно пугает абсолютно всех, но некоторых также лишь сильнее привлекает. Иу, подростки, – как сказал бы Сато… профессор Годжо, скорчив гримасу. Так-то Мегуми, конечно, и сам подросток, но… Иу. В итоге он оказывается одним из немногих – а может, и вообще единственным, – кому по-настоящему нравятся уроки Сукуны, при этом не потому, что можно попялиться на горячего профессора, а потому, что можно его послушать и чему-то полезному у него научиться. Задания Мегуми продолжают становиться на уровень, два, три выше, чем у всех остальных, но его все устраивает. Школьная программа дается ему легко, многое из этого он уже знает, так что с каким-то другим преподавателем осталось бы только самостоятельно изучать что-нибудь посложнее на этих уроках, когда справлялся бы с тем, что должен сделать. Но с Сукуной получается узнать гораздо больше того, что теоретически обязан, он всегда готов объяснить, если Мегуми все же сталкивается с какими-нибудь сложностями, и делает это отлично, а и их дискуссии продолжаются. Их масштабы, частота и продолжительность только увеличиваются. Что, вообще-то, ощущается отлично. Но… В какой-то момент Мегуми все же начинает чувствовать себя виноватым – в конце концов, это же уроки и у них на носу грядущие ЖАБА, а тут по полпары на их споры уходит, какая уж там учеба. Но однажды кто-то из однокурсников признает, что, слушая Сукуну с Мегуми, научился большему, чем за все предыдущие годы вместе взятые. Он всегда проваливается в момент и мало обращает внимание на окружение, когда они принимаются дискутировать, поэтому ему всегда казалось, что остальные в это время пользуются возможностью и тратят время на ничего неделание. А выясняется, что, оказывается, вместо этого многие не только с интересом их слушают, но и что-то полезное для себя выносят. Мегуми принимает это к сведению. В любом случае вряд ли смог бы от их с Сукуной дискуссий отказаться, если бы только тот сам это не прекратил, а если уж от них есть еще и толк для остальных, но можно и виноватым себя за отнятое время не так сильно чувствовать. Удобно.

***

А потом, однажды, Мегуми получает отработку. При этом получает он ее из-за профессора Годжо, который вечно страдает профессиональным уровнем идиотизма и то ему баллы начислит за… …прекрасное чувство вкуса, мистер Фушигуро, зеленый вам к лицу! То, наоборот, отработку за какую-то ерунду назначит – в этот раз, например, Мегуми игнорировал его дольше пяти минут, да как он посмел. К такому давно уже привык. При этом сам Сато… в смысле, профессор Годжо… в смысле, к черту, все-таки Сатору – за годы так и не получилось приучить себя мысленно правильно его называть, ну да и ладно – сам на им же назначенные отработки ходить терпеть не может и обычно перебрасывает их на других профессоров, как сделал бы любой взрослый серьезный человек, которым он не является. Хотя обычно на отработки конкретно Мегуми все же изволит приходить, просто чтобы потроллить его и поугорать, на этот раз удивительным и загадочным образом оказывается занят. Ну кто бы мог подумать? Какое невероятное, точно случайное совпадение! Рассказывая об этом, напоследок Сатору приспускает свои обычные солнцезащитные очки вниз по переносице и хитро сверкает глазами тем самым образом, который никогда ни к чему хорошему не ведет. Затем радостно провозглашает: – А отрабатывать ты будешь у профессора Рёмена! Не благодари. А ему передай, что вот он может и поблагодарить. Еще что я всегда готов прочитать ему лекцию об этике поведения между профессором и студентом… – Будто ты сам хоть что-то знает об этой этике, – недоверчиво фыркает и закатывает глаза Мегуми. Да и никаких проблем с этим у Сукуны он не замечал… Ну, помимо того, что он может быть грубым и резких в словах, но вряд ли речь сейчас об этом. – О, в этом смысле я знаю и придерживаюсь отлично и без каких-либо затруднений, а вот Сукуне… то есть, профессору Рёмену, возможно, напоминание не помешает! – весело договаривает Сатору, и прежде, чем удалось бы спросить, что все это вообще должно значить, уже уноситься в противоположную сторону. Вот таким образом на отработку Мегуми отправляется к Сукуне. Когда тот слышит историю того, как именно эта отработка была получена – чуть более урезанную версию, без того уточнения про возможность лекций, конечно, потому что пускай Сатору сам эту ерунду поясняет, – то принимается смеяться. Опять. Рядом с Мегуми это происходит все чаще. – Да, Годжо всегда был двинутым, – с улыбкой признает Сукуна, и если бы так сказал кто-то еще, то он, наверное, ощетинился бы и заткнул, наплевав на то, что говорит со своим преподавателем. Но сейчас в этих словах нет ничего злобного или оскорбляющего. Это звучит даже едва не ностальгически, будто двинутый Годжо – это почти как восходящее на востоке Солнце, истина, на которой держится мир, и если бы он вдруг стал полностью нормальным, вот тогда как раз пришло бы время по-настоящему пугаться. Не поспоришь ведь. Да и вообще весь Сукуна сейчас такой, что Мегуми… Ну, Мегуми может понять, почему все считают профессора Рёмена пугающим. Он видел, как тот ведет себя с другими людьми. Видел, как отчитывает студентов без какого-либо намека на жалость и снисхождение. Видел его разъяренным, жестким и рубящим. Проблема вот в чем. Рядом с самим Мегуми он совсем не такой. Рядом с ним Сукуна улыбается. Смеется. Кажется расслабленным и спокойным. Умиротворенным. Теплым, а не обжигающим, даже если ни секунды не перестает гореть огнем. Вот прямо как сейчас. Но даже во время их споров он совсем не злится – наоборот, у него глаза горят алым азартом и воодушевлением. А Мегуми… Не понимает. Не понимает, почему он сам – исключение. Почему с ним Сукуна не такой, как с остальными. Откуда берутся эти тепло, улыбки и смех, который и правда продолжает планомерно превращаться в персональное проклятие, потому что от его звука так легко стать зависимым. Даже не до конца уверен, осознает ли Сукуна сам, что с Мегуми он – другой. Но в хорошем смысле. И. Что еще ужаснее. Ощущается близостью к катастрофе. Мегуми не понимает, почему он сам себя настолько расслабленно рядом с Сукуной чувствует. Доверие к людям никогда не давалось ему легко. Со всеми важными и близкими ему людьми – приемным отцом Сатору, лучшими друзьями Нобарой и Юджи, – был пройдет немалый пусть прежде, чем получилось по-настоящему, безоговорочно им довериться. А с Сукуной они хоть технически и знакомы годами, но по-настоящему друг друга не знают. С тех пор, как он стал профессором, тоже прошло совсем немного времени. Тем не менее, Мегуми рядом с ним комфортно. Безопасно. Спокойно. Это поражает и немного пугает, потому что, кажется, должно значить что-то важное, но он не уверен, что именно. Не уверен, хочет ли это понять. Или, может, готов ли. Чтобы отвлечься от этих мыслей, Мегуми говорит: – Думать, настораживаться нам предстоит тогда, когда его странности исчезнут. Но хорошо, что это вряд ли когда-нибудь произойдет, – возвращаясь к теме Сатору, как к куда более безопасной. Еще один взрыв смеха Сукуны сворачивается чем-то мягким и пушистым в подреберье. Точно предвещает катастрофу. В результате все сводится к тому, что отработка проходит за спором Мегуми и Сукуна о трансфигурации человека. Они исписывают всю доску формулами снова и снова, пытаются понять, как заставить трансформацию длиться дольше или как заставить человека сохранять человеческий разум, когда он в теле животного – хотя бы относительно близко к тому, что могут анимаги. Конечно, это мало похоже на типичную отработку, но Мегуми точно не собирается бунтовать, жаловаться и требовать, чтобы его заставляли делать какую-то типичную бесполезную ерунду, вроде написания строчек. Его все вполне устраивает. Обычно на уроках он старается поменьше на Сукуну пялиться. Не то чтобы ему так уж этого хочется, но приходится признать, что иногда на него сложно не смотреть – он харизматичный, обаятельный, яркий; даже когда грубый, резкий и оскаленный, по-прежнему остается таким. Но все же Мегуми пытается не быть стремным, так что выдерживает лишь необходимый минимум взглядов. Хотя, учитывая, как часто они спорят, друг на друга глядя… Ну, не отворачиваться же ему в такие моменты? Это было бы еще стремнее и страннее! Но сейчас, когда они наедине, еще и продолжительное время, взгляд сам собой перебегает к нему, отказываясь полностью подчиняться. Скользит по остроте скулы, по точеной челюсти, по вязи татуировок на коже… вот оно. Татуировки. До этого Мегуми уже казалось, что заметил связанную с ними странность, но, потому как старался смотреть поменьше, убедиться в своей правоте не мог. Зато убеждается сейчас. Почти уверен в том, что видит. – У вас что, татуировки перемещается? – не удержавшись от любопытства, спрашивает он, и Сукуна тут же расплывается в широком довольном оскале. – Заметил, да? Обычно люди думают, что их просто глючит. Даже маги. За это Мегуми их не винит. Линии явно перемещаются очень, очень медленно, настолько, что заметить изменения сложно и для того, чтобы уловить взаимосвязь, понять: нет, татуировка не всегда была такой, рисунок действительно немного изменился, – нужно и распределение чернильных нитей выучить хорошо, и достаточно долго… – Кажется, ты много на меня пялишься, раз запомнил мои татуировки и заметил или изменения, или само движение, да, Фушигуро? …смотреть. Что Сукуна, очевидно, отлично знает и сейчас Мегуми на этом подловил, ухмыляясь теперь чуть ли не радостно, ну до чего же все-таки мудак. – Я просто наблюдательный, – равнодушно отмахивается он, отказываясь признавать, что Сукуна не так уж и неправ, и следом, прежде чем получил бы ворох новых ехидных комментариев – подозрительно щурится и высказывает догадку: – А вы что, специально так сделали, чтобы сводить с ума людей, которые не могут понять, что это им такое мерещится? – Нужно было знать, что ты и об этом догадаешься, – гогочет Сукуна без тени стыда или вины. А не удержавшийся Мегуми закатывает с него глаза и ворчит: – Какой же вы все-таки… интересный человек, профессор Рёмен, – подчеркнуто-вежливо договаривает он – без ехидства в голосе или выражении лица, зато с тонной ехидства в подтексте. Которое Сукуна, впрочем, игнорирует, довольно ухмыляясь. – Благодарю за комплимент, мистер Фушигуро. – Это не был комплимент, профессор Рёмен. – Уважаю, но не разделяю вашу точку зрения, мистер Фушигуро. Пару секунд они смотрят друг на друга, и когда Мегуми понимает, что, сколько бы ни корчил невозмутимое лицо, улыбка на него все равно так и напрашивается настойчиво, ему приходится первым отвести взгляд. Потому что он не собирается признавать, что дурацкие поддразнивания Сукуны его веселят. Нечего подпитывать это и без того непомерное эго. Постепенно их обсуждение трансфигурации человека все же планомерно перетекает в полноценное обсуждение анимагии, и вот тогда Мегуми наконец признает, что… – Я давно подумывал о том, чтобы стать анимагом, – задумчиво, даже немного рассеянно говорит он, скользя взглядом по написанным руками их обоих вычислениям на доске. – Но без чьего-либо присмотра это слишком опасно, а я не настолько идиот, чтобы так рисовать. Наш предыдущий профессор отказывался брать на себя такую ответственность, но я спрашивал больше из любопытства, не думаю, что все равно рискнул бы с ним работать. А больше у меня нет никого знакомого, кто достаточно хорошо разбирался бы и в трансфигурации в целом, и в анимагии в частности, и кто при этом внушал бы доверие. Есть, конечно, Сатору… то есть, профессор Годжо, – быстро исправляется Мегуми. Это тоже тревожный звоночек, потому что обычно забыться и назвать его по имени может только в присутствии самых близких людей, но он пытается на этом не зацикливаться, продолжая: – Он неплох в трансфигурации, но сам не анимаг и его основной профиль все-таки ЗОТИ. Наверное, если бы я только заикнулся об этом в его присутствии, с него бы сталось и самому анимагии научиться, просто чтобы мне помочь, но ему и без этого хватает дел. Только когда поворачивается к Сукуне и видит, как тот удивленно на него смотрит, до Мегуми доходит, как много сейчас наговорил и насколько это неловко. – О. Прости. Кажется, я увлекся, – пытается он, но качающий головой Сукуна серьезнеет и отвечает: – Прекрати. Мне нравится, когда ты увлекаешься, тебя всегда интересно слушать. Просто… почему ты не сказал мне раньше и не попросил помочь? – спрашивает он, кажется, даже с небольшой нотой обиды, улавливающейся и в голосе, и в поблескивающих алым глазах. На это Мегуми отвечает еще более удивленным взглядом. – Не думал, что вы захотите со мной возиться. У вас наверняка и без этого уйма дел, профессор Рёмен. На самом деле, он даже не рассматривал почему-то такой вариант. Очевидно, что в трансфигурации Сукуна очень хорош, прямо сейчас наглядно можно увидеть, что и в анимагии отлично разбирается, а Мегуми, пожалуй, не так уж много помощи нужно – ему в целом известна теория, а подробнее можно узнать и самому, просто не мешало бы, чтобы кто-то хоть проверял отсутствие ошибок в ходе работы. Все-таки полностью уследить в одиночку за всем бывает сложно. Но может оказаться, что на практике все еще труднее и помощи понадобится больше. Не стоит забывать, что стать анимагом действительно и сложно, и опасно, а иначе все подряд ими становились бы. Здесь любой самый, вроде бы, мизерный промах может привести к ужасным последствиям. Вот и зачем Сукуне все эти лишние проблемы? В ответ его взгляд становится странным, нечитаемым, сопровождаясь молчанием в течении нескольких секунд, из-за чего Мегуми хмурится. Он сказал что-то не так? Но затем Сукуна наконец отвечает, явно осторожно подбирая слова: – Это было бы… любопытно. Никогда не пробовал помочь с анимагией кому-то еще. И… Хм. Я не люблю показывать это другим людям, но, – и он тянется за лежащей неподалеку палочкой, а потом вновь смотрит на Мегуми этим странным взглядом и вдруг просит: – Только не кричи, ладно? – Что?.. – пытается непонимающе переспросить Мегуми. С чего бы ему вдруг крича… …а в следующую секунду перед ним оказывается гигантский, величественный тигр ровно на том месте, где только что был Сукуна. У тигра этого – очень знакомые, умные глаза с отблесками алого, очень знакомый узор по густой, лоснящейся шерсти такого же знакомого розовато-рыжего оттенка: линии резкие, острые, повторяют узоры, которыми исчерчена смуглая кожа. Да и вообще он настолько узнаваем, что за обычного тигра его ну никак не принять. Мегуми моргает. Моргает еще раз. Моргает снова – просто на всякий случай. Тигр исчезать отказывается. Очевидно, это не какая-то странная галлюцинация. Наверное. Чтобы уж точно убедиться, Мегуми завороженно, взгляда от тигра не отрывая – подходит чуть ближе, опускается перед ним на корточки. Осторожно, медленно тянется к нему пальцами… и тот подается вперед, макушкой ласково, безобидно бодаясь в руку. Все-таки настоящий. Из горла вырывается хриплый, восторженный выдох. Зарываясь ладонью в теплую, шероховатую шерсть, Мегуми ощущает, как на лице сама собой расползается улыбка. – Это восхитительно, – шепчет он, протягивая и вторую ладонь, чтобы приняться вовсю чесать тигра за ушами, смутно понимая, что, наверное, какого-нибудь случайного наблюдателя это зрелище могло бы привести в ужас – так вести себя с огромным угрожающим хищником! Жить надоело или что?! Нет, не надоело, просто Мегуми на ни секунду в опасности себя не ощущает и оказывается в этом прав. Потому что тот лишь довольно и требовательно подставляется под руки, едва не мурлычет. Что за гигантская, жадная до ласки кошка. А потом тигр оскаливается, но совсем не угрожающе, не опасно, скорее дразняще и игриво, а Мегуми вместо того, чтобы испугаться и отшатнуться, касается подушечками пальцев его длинных, бритвенно-острых клыков, которые очевидно могут нести в себе смертоносную опасность… и не несут, не сейчас. Сам удивляется тому, как вдруг начинает весело, заливисто хохотать. Как импульсивно подается вперед. Как зарывается в шерсть уже носом, обнимая за шею тигра, который, похоже, совсем не против, чтобы с ним вели себя, как с плюшевым, валяя по полу и тиская. Как… …как вдруг до него доходит, что именно он делает. С кем именно он это делает. Рёмен Сукуна. Старший брат лучшего друга Рёмен Сукуна. Профессор трансфигурации Рёмен Сукуна. Это… Наконец Мегуми все-таки отшатывается, резко и с ужасом. Но совсем не тем ужасом, которого можно было бы ожидать – не перед гигантским, воплощающим угрозу тигром, а перед собственным идиотизмом. – Вот блядь, – вырывается из него непроизвольно, и он тут же хлопает себя ладонью по рту, еще сильнее ошарашенный вырвавшимся оттуда, несвойственным ему матом, но ситуация, знаете, способствует ебаной ругани, и дальше принимается сбивчиво бормотать: – Блядь. То есть, черт. Простите.... Кажется, настолько эпично ему не приходилось лажать еще никогда. Даже та ночь в Запретном лесу на фоне этого вдруг смотрится невинной безобидной шалостью, а не ошибкой, которая лишь волей случая и удачи не обернулась кровавым месивом из него самого. Но вот на месте тигра перед ним – опять Сукуна, который улыбается мягко и чуть посмеивается, пока алые, веселые искры в его глазах отдают таким теплом и, кажется, даже безосновательным восторгом, каких в его исполнении еще не приходилось видеть. Когда он протягивает Мегуми руку, тот наконец понимает, что на задницу шлепнулся, когда отшатнулся. – Тебе не за что извиняться, Мегуми, – спокойно, добродушно говорит Сукуна, и Мегуми после секундного колебания все же хватается за протянутую руку, после чего его легко вздергивают на ноги. В этот момент, уже оба на ногах, они вдруг оказываются близко-близко – так близко, что можно различить оттенки в ало-карих радужках напротив, и ему определенно нужно отступить на шаг, но он почему-то этого не делает. А еще кто-то из них определенно должен отпустить руку другого. Но и этого ни один почему-то не делает. У Сукуны ладонь – широкая, чуть мозолистая, хватка крепкая, но осторожная, а большой палец проходится по костяшкам таким движением, что кажется ласковым, и Мегуми едва сдерживает рваный вдох, заставляя себя размеренно дышать. – Хотя, должен признать – так на мою анимагическую форму еще не реагировал никто, – продолжает Сукуна, и улыбка его смягчается, интонации становятся тише, ниже, алый блеск в глазах отдает восторгом все отчетливее, и это все сложнее списывать на игру света или что-то вроде. – Кто бы мог подумать, что ты будешь в ужасе не от самого тигра, а от того, что обнял этого тигра… – Я забылся на секунду. Вы все-таки мой профессор. Мне не стоило так вас… обнимать, – вовремя произносит Мегуми более подходящее слово, чуть не ляпнув тискать. – А если сам профессор не против? – интересуется Сукуна с луковой, дразнящей ухмылкой, продолжая снижать тембр голоса и скользя еще чуть ближе, опасно ближе. – Ты мог бы завалиться спать на мне, как на своем личном матрасе, и я бы слова против не сказал. – В смысле, на вашей анимагической форме? – зачем-то уточняет Мегуми, хотя очевидно, что речь об этом, а еще что это вообще шутка… – В смысле, на мне в любой форме, – отвечает Сукуна, продолжая ухмыляться. Но звуча слишком серьезно для шутки. Ладонь его поворачивается в хватке Мегуми так, что их пальцы начинают переплетаться, и они вдруг так близко, что кажется, дыхание ощущается на губах, и что-то происходит. Что-то непозволительное и страшное, прекрасное и желанное в этот момент происходит, заставляя теряться в глазах Сукуны, в их алых вспышках, которые вот только что еще грели, а теперь начинают обжигать, но это не ощущается чем-то плохим, а очень даже наоборот, и он судорожно сглатывает… К счастью – к сожалению – уже начинающий отключаться здравый смысл еще кое-как работает, так что все же удается заставить себя отступить на шаг. На еще один. Выпустить руку из хватки до того, как пальцы по-настоящему переплелись бы. Потому что кому-то из них двоих нужно было так поступить, даже если оказывается куда сложнее, чем, вроде бы, должно. Очевидно, что Сукуна делать этого не собирался, угорал тут мысленно вовсю, наверное, других объяснений нет. Но на секунду в выражении его лица, в алых отблесках его глазах мерещится что-то разочарованное – это, очевидно, просто тени от горящих свеч так ложатся. Конечно же. Да. Как иначе-то? Затем он тоже отступает, взгляд закрывается, становится нечитаемым, алые блики кажутся поразительно холодными для тех, которые порождены огнем, а губы опять вовсю ухмыляются, только теперь это почему-то выглядит куда более натянутым и неестественным, чем раньше. Мегуми хмурится и морщится. Решая, что лучше притвориться, будто странного предыдущего диалога не было, опять возвращается к исходной теме и говорит: – Простите еще раз, что так забыл… Но Сукуна качает головой, прерывая его и вновь немного смягчаясь. – Я уже сказал, не за что извиняться. Почаще бы ты так забывался, – смеется он коротко, рублено, на этот раз звуча слишком искусственно, да и шутка что-то на шутку опять не особенно походит; на пару секунд замолчав с пристальным, внимательным взглядом, направленным на Мегуми, наконец Сукуна добавляет: – Так как на счет уроков анимагии? – Вы серьезно? – неверяще переспрашивает Мегуми. Ему показалось: даже если и появился небольшой шанс, что Сукуна мог захотеть ему помочь с этим, то после только что случившегося фиаско точно исчез. Потому что это было… ну, достаточно катастрофично и глупо, выставить себя настолько идиотом еще нужно уметь. Можно было бы сказать, что это уроки Сатору не прошли зря, но он-то идиотничает исключительно осознанно и по собственному желанию. А это точно особенно не было. Тем не менее, алые искры в глазах Сукуны опять теплеют, а его короткая, скользнувшая на губы улыбка вновь кажется настоящей, когда он кивает и отвечает: – Более чем.

***

Вот так Сукуна начинает обучать Мегуми анимагии.

***

Что, говорите, может пойти не так? Ничего? Очевидно!

***

Конечно, к концу года Мегуми стать анимагом не сумеет. Каким бы способным и упрямым он ни был – а сильно способным себя не считает, зато упрямым вполне, – это попросту невозможно. Слишком мало времени осталось для чего-то настолько масштабного. Да плюсом к этому еще и идут ЖАБА, на которых ему нужно сосредоточиться. Но они с Сукуной могут начать с теории – в конце концов, со сдачей трансфигурации это Мегуми тоже вполне пригодится. Например, для начала не мешало бы вычислить, какой будет его анимагическая форма. Конечно, она чаще всего совпадает с патронусом, но далеко не всегда. Слишком много существует условностей. Если патронус способен меняться в зависимости от эмоционального состояния человека, каких-нибудь трагических, ломающих, перекраивающих все существование событий – смерти близких людей и безответные, но действительно серьезные, такие, что на-всю-жизнь влюбленности здесь первые в списке и самые частые случаи. То анимагическая форма не меняется никогда, оставаясь отражением сущности. Конечно, патронуса Мегуми вызывать умеет – потому что, ну, профессор Годжо. Будто, когда растешь с ним в качестве приемного отца, вообще возможен вариант не уметь это заклинание использовать. Хотя в жизни хватало неприятных событий и испытаний, заставивших рано повзрослеть до появления Сатору, все же таких, какие могли бы изменить патронус, все же не было. Поэтому он уверен, что это – как раз отражение сущности в его случае, но убедиться не помешает. Даже просто любопытно пройтись по всем возможным пунктам становления анимага, включая этот, пусть и не обязательный. Когда на вопрос Сукуны Мегуми отвечает, что его патронус – это волк, конечно же, тот принимается гоготать. Ну кто бы сомневался. – Заткнитесь, – беззлобно ворчит Мегуми. Сукуна гогочет еще громче. Он и его дурацкий смех, который западает все глубже. А потом следует требование патронуса вызвать. Вполне закономерно. Но, пусть Мегуми уже и видел анимагическую форму, он, наверное, просто из-за какого-то редкого для него проявления слизеринской вредности требует равноценный обмен – патронус за патронус, а то нечего тут. Пока серебристые тигр и волк игриво носятся друг за другом по воздуху, Сукуна приваливается рядом спиной к стене и широко ухмыляется, довольно провозглашая: – Кажется, они подружились. – По-моему, тигр просто достает волка, не оставляя ему выбора, – флегматично заявляет на это Мегуми, позволяя своей слизеринской вредности править бал, а Сукуна, который никогда собственную и не сдерживает, бросает на него хитрющий, полный вызова взгляд и отвечает: – Не знаю, не знаю. Кажется, сейчас как раз волк бежит за тигром. – Уверены? Вы еще способны понять, кто из них за кем бегает? – То есть, ты признаешь, что волк тоже за тигром носится? – А что ему остается? Быть беспомощной жертвой и добычей в клыках тигра, который все равно от него не отстанет? Нет уж. – Значит, он пытается сделать добычей тигра? – Тигр против? – В этом случае – вообще нет. Ни секунды. – Зря. Думаю, тигр и волк звучат, как те, кто вполне может оставаться на равных. Когда они затихают, просто друг на друга глядя, у смотрящего в искрящиеся алым весельем глаза Мегуми появляется странное ощущение, что в какой-то момент говорить начали не совсем о патронусах. Или совсем не о патронусах. – Похоже, мне остается только признать твою правоту, – наконец, первым со смехом заговаривает Сукуна. – Вот умудряешься ты каждый раз меня несколькими фразами на лопатки уложить! Словами не передать, как раздражаешь. – Тогда почему вы совсем не выглядите раздраженным? – Туше, засранец! – весело фыркает Сукуна, а затем вновь переводит взгляд на патронуса Мегуми. Если в первую секунду, когда вызвал его, решил, что вспышки алого восторга в глазах напротив только померещились, то сейчас, видя повторение того взгляда, продолжать себя в этом убеждать уже как-то бессмысленно. Особенно, когда он еще и шепчет так, что отдает благоговением: – Из тебя выйдет восхитительный волк. А затем переводит взгляд на Мегуми, и восторг в его глазах становится совсем ярким, насыщенным, таким, что дыхание перехватывает и в горле пересыхает. Приходится заставить себя усилием воли отвернуться и пару раз вдохнуть-выдохнуть, прежде чем, ощутив относительное равновесие, наконец спокойно ответить со скептичным хмыканьем: – Мы даже еще не знаем, какой будет моя анимагическая форма. – Да будто хоть один из нас в этом сомневается, – по периферии зрения Мегуми замечает, как Сукуна закатывает глаза, говоря уже более привычным для него насмешливым голосом. Ну, так-то да. Но все же…

***

…но все-таки, безусловно, когда он наконец выясняют, это оказывается волк. Сомневался ли кто-то? Конечно же, нет. Мешает ли это Сукуне самодовольно щериться с видом ну-я-же говорил? Конечно же, тоже нет. – Заткнитесь. – Я даже ничего не говорил. – Вам и не нужно, чтобы начать бесить. Гогот Сукуны, кажется, сотрясает сами стены замка.

***

Каким-то образом время уносится вперед так быстро, что кажется, стоит только моргнуть – и вот уже приближается день рождения Мегуми, вместе с которым и рождественские каникулы. Сам он планирует на эти каникулы остаться в школе – чтобы учиться-учиться-учиться, в чем ему очень даже поможет библиотека. Из-за чего Сатору чуть-чуть ноет, но против никак не высказывается и тоже в школе остается, обещая при этом, что сможет и здесь попросту затолкать в Мегуми рождественское настроение. Звучит довольно угрожающе. А вот Юджи и Нобара очень долго сомневаются. Но вовсе не из-за каких-то там этих ваших ЖАБА, к которым нужно готовиться, а потому что дилемма – либо провести свое последнее во время учебы Рождество в Хогвартсе, либо все-таки отправиться домой. После огромного количества нытья и страданий, оба все-таки выбирают второй вариант. За это Мегуми их не винит, вполне понимает тоску по семье и дому, просто так уж вышло, что его семья здесь – Сатору, и хотя, конечно, есть определенная привязанность к их уютной родной квартире, все-таки в первую очередь дом это тоже он. Может быть, однажды удастся сказать это вслух. Только для начала надо внутренне приготовиться к водопаду растроганного нытья, который наверняка за такими заявлениями последует. Но, пусть Юджи и уезжает домой – Сукуна говорит, что планирует остаться. Хотя Мегуми совсем немного любопытно, почему, он не считает себя в праве задавать какие-либо вопросы и только пожимает в ответ на это заявление плечами. Вот только, кажется, и по его выражению лица и безо всяких уточнений все оказывается понятно. Потому что Сукуна смотрит внимательно, хмыкает и сам все объясняет: – Наверное, я просто соскучился по Хогвартсу. Звучит, вроде бы, логично, и все равно как-то не особенно убедительно, но Мегуми не настаивает. В свой день рождения он ничего особенного не ждет. Ему в принципе не сильно нравится устраивать из этого какую-то шумиху, к счастью, Сатору с годами это понял и перестал уговаривать, но это не значит, что он позволяет вообще о значении этого дня забыть. Однажды даже тираду на эту тему выдал. – Ну Мегуми-и-и! Сегодня появился на свет смысл моей жизни, лучшее, что со мной когда-либо случалось, мой угрюмый, хмурый, несносный, кошмарный, самый чудесный ребенок! Ты не можешь требовать от меня, что я вообще никак это не праздновал и ничего тебе не дарил. Я не воспитывал тебя таким жестоким! Да-да, это скорее ты меня воспитывал, но не будем вдаваться в детали. Хотя, возможно, это мне должны все дарить подарки, учитывая, что это для меня самое радостное событие в жизни, – кажется, очень даже всерьез задумался Сатору на этим в тот момент. Но затем встрепенулся, вскинулся, воодушевленно провозгласил: – Ну так вот!.. Дальше последовала вторая часть тирады. После Мегуми больше никогда не оспаривал тот факт, что, да, ладно, они не будут игнорировать этот день, да угомонись ты уже, Сатору. Позже, когда подружился с Юджи и Нобарой, эти предатели тоже, конечно, оказались на стороне профессора Годжо, ну как же иначе, самое время ныть о несправедливости жизни. Хотя, на самом деле, не так уж и хочется ныть. Они все-таки уважают его нежелание особого внимания, не устраивают ничего громкого и пафосного, только теплое, уютное, дружеское и семейное. За что очень им благодарен. Но в этот раз к ним присоединяется еще кое-кто. Посреди пустынного коридора, когда Мегуми совсем не ждет подвоха, его вдруг окликает знакомый голос, а стоит остановиться обернуться – он видит идущего навстречу Сукуну, который сияет одной из тех редких настоящих улыбок, какие редко кому демонстрирует. – Ну как ты чувствуешь себя теперь, став совершеннолетним не только по магическим, но и по маггловским меркам? – поддразнивающе интересуется он. Хотя у Мегуми вздрагивают уголки губ, он лишь сухо, невпечатленно говорит: – Так, будто наконец-то могу официально напиться и маггловским алкоголем тоже, чтобы утопить в нем терзающие меня страдания из-за окружающих… людей. – Как лихо ты завуалировал идиотов. – Может быть, я на самом деле завуалировал татуированных мудаков. – Кто бы это мог быть? Ты ведь точно не стал бы высказываться таким образом о своем восхитительном профессоре трансфигурации. – Ага. Именно. Ни за что. – С другой стороны, если в твоей жизни есть еще какие-то татуированные мудаки, то я несколько обеспокоен и оскорблен. Думал, уж это звание в твоей жизни точно занято мной. – Странные у вас поводы для беспокойства, профессор Рёмен. – Отличные поводы. Это вы просто ничего не понимаете, мистер Фушигуро. Наконец, Мегуми не выдерживает и уголки его губ приподнимаются, когда он недоверчиво качает головой и немного беспомощно говорит: – Кажется, это было самое нетипичное поздравление с днем рождения в моей жизни. Кто меня сдал? Юджи? – хотя он и пытается спросить это с недовольством и раздражением, но попытки полностью разбиваются, когда уголки губ приподнимаются еще шире из-за непривычно растерянно моргающего Сукуны, который тянет: – Эм-м-м… ну да. Конечно. Это все мой идиотец-братец. Я точно не нашел твое дело в архивах Хогвартса, чтобы проверить, когда именно твой день рождения. – Вы нашли мое дело в архивах Хогвартса, чтобы проверить, когда именно мой день рождения? – Если ты вдруг упустил, то я сказал, что как раз не делал этого. – Как для хитрого слизеринца с хитростью у вас проблемы, профессор Рёмен, – не выдерживает и прыскает недоверчиво Мегуми. А затем запрокидывает голову и вовсе начинает хохотать. – Пока ты так смеешься, у меня все во всем отлично, – произносит Сукуна тише, ниже, со смягчившейся улыбкой и отдающим алым благоговением искрами в глазах. Но когда смех удивленного такой реакцией Мегуми наконец затихает – он моргает, немного встряхивается и, кажется, приходит в себя, возвращается к привычной для него, пусть и беззлобной, даже какой-то ласковой сейчас насмешливости, когда говорит: – И вообще, мне же нужно было как-то реабилитироваться за предыдущие семнадцать пропущенных лет, когда я тебя не поздравлял. Так что вот. Только когда Сукуна протягивает к нему руки, Мегуми видит в них сверток и хмурится. – Вам не нужно… – Даже не смей, – обрывает его Сукуна более твердым, безапелляционным голосом, вскидывая бровь и многозначительно поводя свертком в воздухе, мол, вот, он все еще ждет, пока ты его заберешь, вперед. Так что Мегуми добродушно закатывает глаза и сверток забирает. Опыт в лице Сатору, Юджи и Нобары уже научил его тому, что от подарков отказываться не только бессмысленно, но еще и можно этим случайно сделать больно тому, от чьего подарка отказываешься. Будь перед ним сейчас посторонний человек, Мегуми, конечно, отказался бы, но… Так уж вышло, что Сукуна посторонним не ощущается, как бы алогично это ни было. Поэтому он все-таки забирает сверток. Решает распаковать прямо здесь, чтобы сразу поблагодарить с конкретикой, а не просто абстрактно, и замирает, когда видит, что в свертке. Хотя внутри него что-то загорается, Мегуми понимает – кажется, от подарка все-таки придется отказаться, поэтому он, вскинув на Сукуну взгляд, хрипло говорит: – Я не могу… – Можешь. – Это слишком дорого. – Не слишком. И вообще я ее выброшу, если не возьмешь, – твердо и хмуро припечатывает Сукуна, и Мегуми почему-то уверен, что он смог заметить, как у него внутри что-то зажглось от вида того, что в свертке. А еще знает – этот и впрямь может. Ведь действительно выбросит, просто из слизеринского упрямства, чтобы доказать свою правоту. Взгляд опять опускается на подарок. Книгу. По анимагии. Очень редкую, ценную и дорогу, он видел только упоминания и, конечно, заглядывался на этот экземпляр. Знает, что, если бы только заикнулся, Сатору бы все перерыл, уйму денег потратил, но достал бы для него, потому, конечно же, не собирался этого делать. Не видел смысла так на себя и свои глупые капризы тратиться. А теперь – вот. Сукуна дарит именно ее, и дело даже не в ценности, редкости или дороговизне, а в том, что каким-то образом угадал, чего Мегуми хотел. В том, что это книга именно по анимагии – что-то, что знают только они двое, потому что сам никому, даже Сатору, Юджи и Нобаре не рассказывал о своей затее, а уж Сукуна тем более вряд ли это делал. Нет, это только их. Двоих. По крайней мере, пока что. Это, вроде бы, не должно ничего особенного значить, а все-таки значит. От такого проявления внимания к интересам становится теплее в районе подреберья. От того, что знает, насколько это дорого – уже тяжелее, более неловко, но годы с Сатору в качестве приемного отца все же немного научили его дорогие подарки хотя бы иногда принимать. Он вечно ноет, что Мегуми не позволяет на себя тратиться, поэтому им приходится приходить к компромиссам – один учится хоть какой-то экономии и не швыряться постоянно деньгами попусту, второй все-таки временами соглашается на покупку всякой дорогой бессмысленной ерунды. Вот зачем нам дорогущая на полкомнаты елка дома в этом году, если мы сами собираемся остаться в Хогвартсе? – спросит Мегуми. Ну надо, – ответит Сатору. Как-то так. Поэтому он все-таки оставляет споры и лишь ворчит: – Твой стиль – это коварно нападать посреди коридора с дорогущими подарками? – Согласись, звучит очень по-слизерински, – коротко смеется Сукуна с очевидным облегчением, явно поняв, что этот раунд за ним и Мегуми все-таки сдался, согласившись подарок принять. – Спасибо, – тихо, но искренне говорит он. – Просто… спасибо, – повторяется, не зная, что еще сказать. – Не стоит, – удивительно мягко отвечает Сукуна. – Я знаю, какой ты жадный до знаний, поэтому был уверен, что тебе понравится. Если ты рад, я тоже рад. Это самое главное. В словах его не чувствуется ни капли фальши или сомнений, и от этого становится только еще теплее. А затем он вдруг чуть склоняет голову набок, ухмылка становится задорнее, лукавее, когда Сукуна едва не мурлычет поддразнивающим, нахальным голосом: – Что ты там говорил о напиться, чтобы утопить терзающие тебя страдания из-за окружающих татуированных мудаков? Не хочешь сделать это в компании того самого татуированного мудака… в смысле, твоего профессора трансфигурации? Обещаю, я отличная вариант для того, чтобы со мной забухать! – Хотите меня споить, профессор Рёмен? – весело фыркает Мегуми. Но Сукуна неожиданно серьезнеет, ухмылка его сползает с губ и алый блеск в глазах начинает отдавать смесью из уверенного, твердого спокойствия и чего-то хищного, жадного, заставляющего внутри вскинуться эхом что-то похожее. Когда он делает шаг вперед, любой намек на веселье вдруг вымывает, дыхание стопорится и сердечный ритм грохочет в затылке, когда он говорит низким, тихим голосом, решительно удерживая взгляд: – Нет, не хочу. Если бы что-то между нами и… произошло, то это должно случиться только тогда, когда ты трезв, полностью все осознаешь и тоже этого хочешь. Хотя технически Сукуна ничего не уточняет, не конкретизирует и речь может идти о чем угодно – например, о том, что не стоит по пьяни отправляться на квиддичное поле летать на метлах, такое нужно делать на трезвую голову, осознанно и когда действительно хочешь, а иначе можно ту самую голову расшибить. Но, Мегуми понимает – нутром, инстинктами; не хочет понимать, и все равно понимает – речь о чем-то другом, куда более страшном, куда более желанном, куда более только для них двоих. Копать в это глубже, додумывать мысль он отказывается. Поэтому что это Сукуна. Яркий, харизматичный, сильный, острее и точнее меча Гриффиндора, и даже если допустить мысль, что он может… хотеть Мегуми, это точно временное, на один раз, а он так не сможет. Если уж прыгнет в это, то одного раза с ним точно будет мало, потом останется по кускам себя собирать. Поэтому остается притвориться, будто не понимает. Перед собой, перед ним. – Пить со своим профессором в любом случае отвратительная идея, даже если мне уже восемнадцать. Поэтому не шутите так, профессор Рёмен, – прежде, чем Сукуна вдруг начнет рассказывать, что не шутил – только этого не хватало! – остается спешно добавить: – Думаю, мне пора. Еще раз спасибо за подарок. После чего Мегуми разворачивается и уходит в противоположную сторону, заставляя себя не оглядываться. Но все равно ощущая, как спину ему сверлит взгляд Сукуны.

***

Похоже, Мегуми недооценил то, как он может все усложнять. У Сукуны к этому талант.

***

В итоге изрядную часть каникул они вместе проводят за занятиями анимагией, и это очень полезный и неплохой вариант, который еще и отлично отвлекает от того, от чего нужно отвлечь Особенно учитывая то неведомое что-то, которое происходит между ними двумя. Если вообще что-то происходит, конечно, потому что всегда существует вероятность – это просто Мегуми надумывает и только в его собственном восприятии существует что-то, тогда как Сукуна, возможно, вообще уже забыл их диалог в день рождения и не придал этому большого значения. Скорее всего, так оно и есть. Это все упрощает, верно? Только почему-то проще не ощущается. Но он больше не кидает никаких намеков, они возвращаются к привычному едкому поддразниванию и постоянным дискуссиям, никаких новых странностей не случается и это, безусловно, облегчение. Облегчение, а не разочарование. Определенно. Да. Если повторить себе это достаточное количество раз, то и самому, наверное, получится поверить. Иногда Мегуми, конечно, также вспоминает, что ему все-таки нужно готовиться к ЖАБА – для чего он, вообще-то, в Хогвартсе на каникулы и остался. Но так уж выходит, что продвигаться по части изучения анимагии вместе с Сукуной гораздо интереснее, чем продолжать штудировать скучную теорию, которую, в целом, и так уже знает. Конечно, он все еще помнит, что не сможет к концу года стать анимагом, как бы ни пытался. Но все равно лишь сильнее загорается желанием сделать невозможное и все-таки стать, даже если это довольно бессмысленно. То, что рядом гораздо ярче него самого горит Сукуна, своего энтузиазма и не скрывая, и от всех рациональных доводов отмахивается простым… – Если уж кому-то хватит таланта и упрямства сделать невозможное и стать анимагом за такой рекордно небольшой срок – то это точно ты. Совсем не помогает в том, чтобы убеждать себя не слишком-то надеяться на невозможное. Тем более, что он говорит так, будто это очевидно, а Мегуми несет какую-то чушь, утверждая, что у него точно не получится и бессмысленно пытаться, им не стоит ждать какого-то чуда. Это все больше похоже на какую-то гриффиндорскую авантюру, чем на слизеринский холодный расчет, и то, что именно Сукуна, слизеринец до мозга костей, так азартно в эту авантюру ввязывается, особенно поражает. Хотя, возможно, все дело в том, что он-то сам уже анимаг и это не ему тут предстоит рекордные сроки устанавливать. Татуированный мудак. Но как-либо подгонять и давить при этом Сукуна не пытается, только сваливает на Мегуми абсурдную для слизеринца и необоснованную реальностью порцию веры в его способности, продолжая во всем помогать и подстраиваться под него, а не задавать собственные темпы, и все это только подталкивает работать еще больше и усерднее. Вот только происходящее здорово не просто потому, что анимагия интересна, а из их нового профессора трансфигурации все-таки вышел действительно отличный преподаватель. Пусть даже грубый и резкий. Дело в том, что они также много шутят, подтрунивают друг над другом, иногда смеются – в основном Сукуна, но и Мегуми временами не может удержаться. Гораздо чаще, чем хотелось бы признавать, отвлекаются от анимагии и принимаются обсуждать что-нибудь совсем отвлеченное. Находят целую тонну всего, что интересно обоим и о чем могут поговорить, местами принимаются спорить даже тогда, когда, вообще-то, полностью сходятся точками зрения – но это такие, добродушные, беззлобные споры, которыми наслаждаются явно оба. А потом фыркают, когда неизбежно приходят к тому, что, ну, да, друг с другом согласны… чтобы тут же продолжить спорить. Ну пф-ф же. Со всем этом сильнее всего поражает тот факт, что Сукуна вообще тратит столько времени на занятия с Мегуми. Он мог бы придумать целую тонну всего куда более интересного, чем бы ему заняться, а не проводить время со студентом за, ну, учебой этого студента. Тем более, что иногда помогает не только с анимагией. Потому что хорош Сукуна, очевидно, не только в трансфигурации. Однажды, еще в начале каникул, они сталкиваются в библиотеке, когда Мегуми все-таки в очередной раз вспоминает о том, что подготовка к ЖАБА не будет лишней, и вместо того, чтобы просто приветственно кинуть и пройти мимо – он подходит, кривится, беззлобно ворчит: – Какой же ты все-таки ботаник, – а затем… – Помочь чем-нибудь? – Будете добровольно проводить время с ботаником? Помогать ему ботанить? А как же ваша репутация? Не пострадает от такого? – конечно же, оказывается невозможно удержаться от ответного ехидства, но Сукуна только скалится широко. – Между прочим, я сам в свое время был лучшим учеником школы. – А еще вы были главным придурком. – Разговариваешь так со своим профессором? – Простите. Признаю вину. А еще вы были главным придурком, профессор. – Вот что ты за засранец такой? – Разговариваете так со своим студентом? – Будто я не всегда так разговариваю. – Действительно. Очень по-профессорски. Но раз вы были лучшим учеником, то признаете, что по совместительству были и ботаником? – Этого я не говорил. – Но вы этого и не не говорили. Так, пока они принимаются беззлобно, шутливо препираться, Сукуна вдруг оказывается сидящим рядом с Мегуми, а дальше, слово за слово, и вот он уже помогает с гербологией. Не то чтобы с этим предметом есть какие-то существенные проблемы, просто в числе интересов не числится, а потому и знания по нему не настолько обширные. Но оказывается, что Сукуна и здесь достаточно неплохо ориентируется, поэтому им есть, что обсудить. А потом каким-то образом такие посиделки за ЖАБА Мегуми тоже каким-то образом становятся рутиной. Они начинают перебегать с темы анимагии на тему экзаменов, а затем на что-то, вообще к учебе не относящееся. Это все довольно нелепо. Что с Сукуной не так, если он добровольно проводит время таким образом? Хотя жаловаться Мегуми, конечно, ни на что не собирается. Его-то как раз все устраивает. Готовится к экзаменам со своим горя… в смысле, умным и толковым профессором и продуктивнее, и интереснее, чем в одиночку. Когда доходит до того, что они начинают обсуждать ЗОТИ, он не выдерживает и фыркает. – Только не говорите Сато… профессору Годжо, что помогали мне с ЗОТИ. Я не уверен, как он это выдержит. – Спасибо за идею, я обязательно скажу. Хочу полюбоваться результатом, – конечно же, тут же отзывается широко ощерившийся Сукуна, а Мегуми закатывает глаза – он должен был знать, что именно так и будет. Верно? Верно. – Ну, я вас предупредил, – флегматично пожимает он плечами. – Не жалуйтесь потом на его драматичные вопли, которые придется терпеть. – Зачем терпеть? У меня длинные и сильные ноги, которыми я умею быстро бегать. – Постыдное бегство вполне вписывается в концепцию Слизерина? – Вообще-то, да. Так и есть. Я не же какой-то отбитый гриффиндорец, чтобы добровольно лезть в пасть акромантулу. Или, в данном случае, связываться с истерящим Годжо. Но почему постыдное? Любой, у кого есть хоть намек на инстинкт самосохранения в отношении собственной психики, одобрил бы этот план. – Все-таки вы такой… профессор. – Ох уж эти твои комплименты, – смеется Сукуна, которого, похоже, вообще никак не задевает то, с каким уровнем неприкрытого ехидства Мегуми произнес это профессор. – Но вообще – когда это я тебе помогал? По части ЗОТИ ты знаешь больше меня, – ворчит он. Но вместо раздражения тем, что ученик знает больше учителя – хотя Мегуми не уверен, так ли это на самом деле, – в нем улавливается намек на уважение и теплое, совсем уж отчетливое восхищение. Если в этом вообще есть хоть какой-то смысл.

***

В целом, каникулы проходят немного странным, но приятным образом. То, что в Хогвартсе почти никого нет и чуть не весь замок в их распоряжении как-то несколько стирает грани студент-профессор. Помнить о них становится все сложнее, как бы Мегуми ни пытался самому себе напоминать, боясь совсем забыть и забыться. Но вот Сукуна, кажется, не очень-то настроен помочь в этой миссии. Не забыться.

***

– Это что вообще такое? – Слизеринская гостиная. Мне казалось, вы должны были догадаться, раз провели здесь семь лет, как студент, а теперь сами сюда пришли. – Нет, я имею в виду, что у тебя в руках. – Очевидно, книга. Я думал, вы знаете о таком очень полезном изобретении человечества. Неужели, я вас переоценил, профессор Рёмен? – Это не книга, Фушигуро. Судя по размерам, это монстр какой-то. Как она не выпадает у тебя из рук? – Наверное, все дело в том, что это уже не те бесполезные тонкие ветки, которые были у меня на первом курсе, когда мы виделись в последний раз. – Да уж, это я, конечно, заметил и оценил… В смысле, нахрена ты это вообще читаешь? – А зачем люди вообще читают, профессор Рёмен? – Ты, как величайший зануда, наверняка думаешь, что исключительно ради знаний и пользы дела, но открою тебе секрет – на самом деле в мире существует целая уйма книжного ширпотреба, на который люди тратят уйму времени. Одни, пока пишут, другие, пока читают. – Благодарю за просветительскую информацию, но я вполне об этом осведомлен. – Всегда пожалуйста. Обращайся. Но этот талмуд, который ты сейчас читаешь… В этот момент из рук Мегуми вырывают книгу, и из него вырывается негодующий, протестующий звук. Он лежит, сложив ноги на спинку дивана, а голову откинув так, что едва не касается макушкой пола – это не должно быть удобно, но, на удивление. Так что теперь ему открывается вид на перевернутого Сукуну, который присел рядом на корточки, а сейчас листает тот самый талмуд с таким видом, будто он нанес ему личное оскорбление. – Серьезно, зачем ты тратишь время на это? Я здесь половины слов даже понять не могу… – Уверен, что это не так. – Ладно, это действительно не так. – Вы наверняка не можете понять вообще ни слова здесь, – продолжает Мегуми с невозмутимым видом, и Сукуна переводит взгляд с книги на него, явно пытаясь изобразить возмущение, но слишком широкая ухмылка этому мешает. – Какой же ты все-таки засранец, – качает он головой, выглядя при этом до абсурдного довольным. А затем с демонстративным видом захлопывает книгу, машет ей в воздухе и говорит: – Это я конфискую. Я, конечно, понимаю, Фушигуро, что ты тот еще отбитый трудоголик, но это даже для тебя уже слишком. Ты слышал когда-нибудь о том, что каникулы, вообще-то, созданы для того, чтобы в это время отдыхать? – Да, до меня долетали такие слухи. Считаю их чушью, – равнодушно бросает Мегуми в ответ. – Какой вообще отдых, когда на носу ЖАБА? – Будто ты уже не можешь сдать их с закрытыми глазами, при этом указывая экзаменаторам на их ошибки и подсказывая, какие еще вопросы можно тебе задать, – закатывает глаза Сукуна, и это уж точно сильное преувеличение, потому что, даже если Мегуми и знает кое-что, он точно не настолько хорош. А полезные знания никогда не будут лишними. Но как только открывает рот, чтобы начать спорить – Сукуна зыркает на него с легким раздражением, и продолжает сам: – Отмазка в любом случае не вкатывает, потому что вот это, – кивок на книгу в руках, – настолько выше уровня ЖАБА, что, уверен, многие преподаватели к этому монстру даже приблизиться побоялись бы, не то что ознакомиться и изучить. Ты можешь расслабиться хоть на минуту, перестать загонять себя и пострадать какой-нибудь типичной подростковой ерундой? – Я вот прямо сейчас страдаю какой-то ерундой, когда разговариваю с вами, профессор Рёмен, – бурчит Мегуми с наигранным недовольством, в ответ на которой Сукуна только опять расплывается в ухмылке и дразняще интересуется: – Пытаешься сказать, что со мной тебе легко расслабиться? – Уверен, что я сказал вообще не это, – сухо отвечает Мегуми, но уголок губ у него дергается, потому что Сукуна, вообще-то, не так уж и неправ. С ним действительно легко и приятно, даже когда он разражает. Но ему не нужно этого знать. – А я так услышал, – фыркнув, отмахивается от него Сукуна, но затем на его лице проступает легкое недоумение, когда он спрашивает: – Как вообще так вышло, что Годжо до сих пор не вытащил тебя ни в какой Хогсмид? Это… На самом деле, хороший вопрос, который заставляет Мегуми чуть нахмурится. В обычное время именно Сатору был бы тем, кто ходит и ноет на тему того, что он перегружает себя и слишком много учится, и уже точно уболтал бы сходить в какое-нибудь Сладкое королевство и отдохнуть. В этом же году почему-то остается тихим. Настораживающе тихим. Только бросает временами какие-то слишком уж знающие взгляды на них с Сукуной, если видит их вместе, вовсю широко ухмыляется и периодически швыряет в его адрес одно из этих своих… – Нужно ли мне опять напомнить вам об этике между студентом и преподавателем, профессор Рёмен? Это обычно звучит весело, как-то слишком уж довольно и лишь совсем немного угрожающе, с многозначительным зырком в сторону Мегуми, но предназначенном при этом явно Сукуне, который обычно лишь закатывает глаза. Но выглядит так, будто как раз понимает, о чем речь, и совсем не разражается, не приходит в ярость, разве что невозмутимо хмыкает и иногда может бросить что-то беззлобное в ответ. Однажды, например… – Если бы я не помнил, ты мне уже давно по роже съездил, Годжо. – Профессор Годжо. – Будто я тебя так называл, даже когда сам был студентом. – Вот уж действительно. Привить вам манеры не удалось даже Хогвартсу, профессор Рёмен. – Почему некоторые из преподающих здесь профессоров больше дети, чем сами студенты? – в этот момент не выдержал и все же буркнул себе под нос Мегуми, вместо того чтобы развернуться и уйти, как делает в такие моменты иногда, хотя тогда Сукуна всегда быстро его догоняет. Но, конечно же, оба его услышали, а Сатору тут же принялся с притворной оскорбленностью восклицать: – Эй! Ты вообще на чьей стороне?! – Я на стороне целостности своей психики, которая отказывается все это выслушивать. – Ну Мегуми-и-и… – конечно же, принялся в ответ жалобно хныкать Сатору, и вот это как раз уже было привычным и знакомым. В отличие от некоторых других частей диалога. Все это делает происходящее только страннее. Очевидно, что у таких комментариев про этику нет каких-то серьезных, по-настоящему беспокоящих оснований, а иначе Сатору не веселился бы так и уже с угрозой разобрался. Да и Сукуна вообще не тот человек, который такие основания мог бы предоставить, здесь никаких сомнений нет. Тогда что это все в принципе значит? Почему продолжает повторяться? Хочется ли на самом деле знать? …существует ли вероятность, что уже и так знает, просто притворяется, будто нет? – Может быть, он занят, – наконец, говорит Мегуми, но даже в собственных ушах звучит не особенно убедительно, поэтому не может винить Сукуну за то, что недоверчиво вздергивает бровь. Но этот жест быстро сменяется широкой, хитрющей ухмылкой, и блеском алого предвкушающего азарта в глазах, когда он подается ближе и его татуированное, перевернутое, глупое лицо оказывается в каких-то считанных дюймах от собственного. От этого совсем, ни капли не перехватывает дыхание. – Ну, – едва не мурлычет Сукуна довольно, – раз уж Годжо прокрастинирует и не выполняет свои прямые обязанности, я готов сделать это за него и доблестно вытащить тебя наконец-то на улицу, чтобы ты увидел хоть немного солнечного света, засранистый затворник. – Нет, – тут же ответил Мегуми. – Да, – не остался в долгу Сукуну. – Мне и здесь отлично существуется, так что можешь оставить свою доблесть при себе. – Как ты можешь круглосуточно торчать в этом унылом замке, не выбираясь за пределы его стены? – Как видите, могу просто замечательно. Но – называть Хогвартс унылым? Уйма людей сейчас смертельно оскорбились бы. – Будто мне не плевать, тем более что он и есть унылый. Унылые портреты, унылые коридоры… – …унылая куча тайна, которые можно вечность разгадывать, бродя по этим коридорам. – Но вместо этого ты сидишь здесь и читаешь скучный огромный талмуд. Мне серьезно нужно приглашать столько усилий к тому, чтобы вытащить на улицу человека, который когда-то в одиннадцать лет отравился ночью в Запретный лес и чуть там не сдох, побежав на подозрительный, угрожающий вой? – Может, у меня психологическая травма с тех пор. – А у тебя психологическая травма? – Ну… нет. Но… – Значит, нет никаких причин продолжать тухнуть здесь. Поднимай свой очаровательный… в смысле, зад. Мы идем на улицу. Даже не пытайся говорить, что не собираешься никуда идти. Конечно, я уважаю твой выбор и все такое, но начинаю беспокоиться, что ты так врастешь в каменные стены. – Может, тогда я наконец обрету покой. – Это в замке-то, полном орущих детей и придурковатых профессоров? Ты должен и сам понимать, что вряд ли. Подъем. – Я закопаю тебя в снегу. – С нетерпением буду этого ждать. Пару секунд они смотрят друг на друга, пока Мегуми очень усиленно игнорирует тот факт, что Сукуна, кажется, только что случайно называл его зад очаровательным. Это была просто оговорка. Ничего особенного. Пора об этом забыть. Вот прямо сейчас. Ух. Вообще-то, выбраться на улицу звучит, как не такая уж плохая идея, а спорит он просто, ну, чтобы поспорить. Если они с Сукуной перестанут постоянно препираться, то, кажется, пространственно-временной континуум порвется, случится коллапс, вселенная схлопнется и вообще, лучше не рисковать. Но по итогу Мегуми все же, так уж и быть, начинает с преувеличенным кряхтением подниматься. Хотя тот момент, когда он вскакивает на ноги и чуть пошатывается, не преувеличен. У лежания таким образом все-таки есть последствия. – Все нормально? – тут же осторожно подхватывает его под локоть тоже быстро поднявшийся Сукуна, и это просто нелепо, то, какое обеспокоенное выражение лица у него становится. Игнорируя всплеск нежности внутри, Мегуми закатывает глаза и ворчит: – Мне кажется, или вы уже близки к тому, чтобы вместо улицы потащить меня в Больничное крыло? – Не настолько все со мной плохо, – фыркает Сукуна в ответ, но в нем читается облегчение, когда он убеждается, что, да, с Мегуми все в порядке, он не собирается падать замертво от небольшого прилива крови в мозг из-за того, что лежал вниз головой. С явной неохотой отпустив локоть, он отступает на шаг и вновь ухмыляется: – Если бы знал, что возможность закопать меня в снег сработает и наконец вытащит тебя отсюда – сразу же именно это и предложил бы. – Могли бы и догадаться. Существует ли вообще человек, которому не хочется вас куда-то заковать? Ответный смех Сукуны отогревает что-то внутри лучше каминов и заклинаний. Да что за ерунда.

***

В целом, вот так они отправляются вместе на улицу. Во время каникул. Когда в замке почти одни. Ну и что может пойти не так? Хотя, кажется, пора бы уже начать признавать…

***

…очевидно, все.

***

Конечно же, это на самом деле не впервые, когда Мегуми во время нынешних каникул выходит на улицу. Как минимум, у него есть конструктивные причины для этого. Волки. Вообще-то, они отлично существуют и сами, пропитание добывают самостоятельно – хотя всегда за, если им что-то вкусное принести из замка, – постоянно бегают в Запретный лес, никогда ни на кого не нападают, включая питомцев студентов или обитателей совятни, и вообще легко обошлись бы и без Мегуми. Но, тем не менее, продолжают всегда сюда возвращаться, признают в нем хозяина, безоговорочно слушаются и радуются, как щенки какие-то, когда он приходит. Из-за чего всегда чувствует себя немного виноватым за то, что не может приходить чаще или впускать их в сам Хогвартс. Но рисковать тем, что кто-нибудь заметит и тогда прикажут волков совсем прогнать, Мегуми уж точно не собирается, да и им замкнутые пространства не особенно по душе, даже такие большие, как замок. С ними Сукуна познакомился почти сразу, как стал профессором, пусть и технически, конечно, знакомы они еще с той ночи в лесу. Может, это одна из причин, почему волки удивительно легко его приняли, хотя так-то мало кого к себе подпускают, кроме самого Мегуми, а еще Юджи, Сатору и Нобары. Все-таки они всегда были поразительно умными и существует вероятность, что до сих пор помнят того, кто помог их, окровавленных и едва живых, тогда вынести. Но даже так, представляй Сукуна какую-то опасность и вызови в них подозрения хоть чем-то, волки не только его не приняли бы, но и к Мегуми не подпустили бы – их способность различать угрозу не представляет вообще никаких сомнений. Поэтому такая реакция очень многое говорит о нем, как о человеке, с крайне положительной стороны. Грубый, резкий, вечно скалящийся татуированный мудак, который точно может представлять угрозу для тех, кто заслужит, когда сам этого захочет… Но все-таки не кто-то плохой. Пока они идут к той просторной пристройке, где волки обитают или просто ночуют, когда сами захотят, то вновь разговариваются и Мегуми впервые рассказывает Сукуне, что их у него отобрать все же пытались. Конечно, он упрямился, был и к отчислению готов, если что, не собирался так легко сдаваться. Но что вообще мог один студент, да еще и младшекурсник? Ну, три студента, потому что Юджи и Нобара, конечно, его поддержали, вот только это не сильно меняло и спасало ситуация. Разве что и без того крепкую дружбу укрепило еще сильнее. Кто в итоге действительно помог, так это Сатору. Его тоже поначалу слушать никто не хотел, было много воплей об опасности, которую из себя представляют волки, хотя зачастую их называли чудовищами или другими отвратительными вариациями этого слова. Некоторые, кажется, даже думали, что заполучили удобный шанс поставить этого переоцененного выскочку Годжо на место, но, ха. Ха. Наивные идиоты. Конечно же, Сатору в этой схватке победил, при чем, без особенных усилий. Хотя Мегуми ни о чем не просил, не считал себя в праве на это, тот и сам явно видел, что волки стали важны для него и признали в нем хозяина, готовы от всего защитить. Этого ему оказалось достаточно, чтобы за них бороться. Так что он уверенно заявил: все это – под его ответственность. С широкой улыбкой принялся весело витиевато угрожать… – Ах, что же скажут о Хогвартсе, если сильнейший маг современности отсюда со скандалом уволится, а потом начнет пиарить какой-нибудь там Шармбаттон и рассказывать, что этот ваш Хогвартс вообще того не стоит, здесь детям даже не разрешают заводить питомцев, каких сами захотят? Захочет ли кто-то вообще и дальше здесь учится? Может быть, нам стоит это проверить? При чем все знали, что с него станется все свои угрозы воплотить в жизнь. Просто из упрямства. Из принципа. Ради Мегуми. Тогда он еще не разрешал себе допускать мысль, будто может быть настолько важен Сатору, чтобы стать не просто одной из причин для такого, а самой важной, куда важнее какого-то там упрямства и принципа. Зато теперь знает лучше. За эти годы тот уйму раз доказывал, что ради него и уволился бы, и Хогвартс разрушил, и новый самолично построил. Теперь сомневаться уже просто не осталось ни единого шанса. Но остальные, кажется, поняли все это раньше, чем сам Мегуми, поэтому угрозы Сатору все слушали с нарастающими ужасом, злостью и ненавистью – только последние два пункта перед сильнейшим магом ни у кого не хватало смелости явно продемонстрировать и озвучить. Так что, конечно же, он победил. Сам для них и ту удобную пристройку организовал. Это как раз единственное, в чем Сатору все-таки уступил – не стал спорить и настаивать, чтобы волки жили в замке, вместо этого обсудив осторожно вопрос с Мегуми. Увы, он понимает, почему – многие действительно волков пугались и их, наверное, нельзя за это винить. Уже волчатами они выглядели большими и угрожающими, а выросли и вовсе гигантским и вот так с первого взгляда может быть сложно поверить, что волки безобидны до тех пор, пока не появится реальная опасность. Возмущает и вызывает отторжение скорее то, что их так и продолжают многие называть чудовищами, пусть и никогда ему в лицо. К тому моменту, когда все это происходило, Сукуна уже выпустился из Хогвартса. Так что он ничего не знает. – У Годжо может быть уйма недостатков, но в том, что он ради тебя весь мир испепелит, а потом заново отстроит куда лучшим местом, сомневаться не приходится, – добродушно фыркает по итогу этого рассказа Сукуна, но в интонациях и алых отблесках глаз мелькает что-то уважительное. Когда-то Мегуми начал бы это оспаривать, но больше не может. Ему все еще кажется странным и невозможным, что Сатору настолько его ценит и им дорожит, может, он никогда не сможет полностью это понять – понять, каким образом такое заслужил. Так что ему остается только принять, как факт, позволить себе ощущение семьи и тепла, и также сильно дорожить в ответ. Вот последнее точно не стоит никаких усилий. Это само собой разумеется. – Как будто это не очередной из его недостатков, – хмыкает Мегуми, пытаясь свести все к шутке в лучших традициях Годжо Сатору, но Сукуна в ответ серьезнеет, бросает пристальный взгляд и отвечает твердо, без тени веселья: – Это – главное его достоинство. Именно такой семьи ты заслуживаешь. На это Мегуми нечего ответить, ему остается только отвести взгляд и пару раз моргнуть, когда в глазах появляется странное жжение. К счастью, это ощущение быстро проходит. Когда они добираются до волков, те уже радостно несутся им навстречу и из горла сам собой вырывается короткий смех. Раз уж в школе сейчас почти никого нет, то все вместе отходят лишь немного подальше, куда точно никто случайно не забредет, а там Сукуна превращается в тигра, и гоняет по заснеженному полю с волками. Зрелище оказывается уморительнейшее. Три валяющих друг друга по снегу игривых щенка… ну, технически – два щенка и котенок, все клыкастые, огромные, оскаленные и совершенно безобидные. Вид, от которого невозможно не прыскать весело. Вот это – профессор трансфигурации? Смешная шутка, которая на самом деле реальность. Хотя волки Мегуми сами куда крупнее обычных волков, даже так массивный тигр Сукуна изрядно над ними возвышается. Конечно, и без того было ясно, что тот огромный, но теперь, в сравнении… Сам Хогвартс кажется маловат для того, чтобы там обитала такая громадина. Какое-то время он просто наблюдает за всем этим и веселится. А затем Сукуна вдруг оборачивается к нему. Пару секунд смотрит своими ярко сверкающими алым тигриными глазами, в которых так легко угадывается его человеческий взгляд, и уже этого оказывается достаточно, чтобы моментально насторожившийся Мегуми понял, к чему все идет. Он тут же приглушает улыбку и говорит голосом таким строгим и серьезным, как может – а может так себе, улыбка все норовит обратно на губы скользнуть: – Нет. Вы не посмеете, профессор Рёмен, – делая акцент на последних словах, чтобы этим напомнить… …да-да, ты все еще профессор. Даже если ведешь себя сейчас, как то ли щенок, то ли котенок. Очевидно, это не срабатывает – не то чтобы Мегуми сильно надеялся. Или, возможно, все-таки срабатывает, просто в прямо противоположном направлении. В глазах у Сукуны ало загорается азартный блеск вызова и, хотя тигры не должны уметь ухмыляться, он уверен, что этот татуированный мудак именно ухмыляется, предвкушающе и торжествующе. А затем срывается с места. В сторону Мегуми. Конечно, бежать от него нет никакого смысла, только выставить себя жалким придурком – не остается ни единого шанса на то, что удастся обогнать тигра, да еще и такого огромного. Вот если бы уже умел превращаться в волка… но он не умеет и сейчас условия явно не равны. Поэтому, в попытке сохранить хоть какие-то остатки гордости и достоинства, Мегуми может лишь упрямо стоять на месте и продолжать бессмысленные попытки увещевания. – Профессор Рёмен. Будьте благоразумны. Я, конечно, понимаю, что вам нравится вести себя, как щенок, потому что это, видимо, и есть уровень вашего умственного развития, которое я, очевидно, сильно переоценил. Моя ошибка. Признаю. Но… …но – уже в следующую секунду этот монолог обрывается, когда случается именно то, что и ожидалось: Сукуна прыгает на него, но осторожно. Так, что заваливает прямиком в мягкий сугроб. Затем принимается вылизывать ему лицо чуть шершавым языком, заставляя Мегуми вовсю расхохотаться. Придавленный массивным телом тигра, он даже пошевелиться не может, не то, что вырваться, но в опасности себя на ни секунду не ощущается, так что даже не пытается этого сделать. А вот что действительно пытается – так это вновь придать себе хоть сколько-нибудь строгий серьезный вид, с которым говорит: – Вы же понимаете, что я вам отомщу, когда смогу превращаться в волка, профессор Рёмен? Но не выдерживает и опять срывается в громкий хохот. Который, впрочем, скоро обрывается. Потому что на месте тигра вдруг – Сукуна. Теперь уже действительно дерзко ухмыляющийся своими человеческими губами. Сверкающий веселым и восторженным алым светом в глазах, с которым он произносит почти Мегуми в губы сипло, дразняще и по-тигриному мурлычуще: – Уже предвкушаю этот момент, мистер Фушигуро. В первое мгновение Мегуми еще весело фыркает в ответ, но затем смех замирает и истлевает у него на губах, а следом соскальзывает и ухмылка Сукуны. Они застывают. Момент застывает. Весь мир, кажется, застывает следом. Алый в радужках Сукуны становится более насыщенным и ярким. Голодным и хищным. Таким, что вот теперь, кажется, впору и впрямь испугаться. Страх действительно появляется, сворачивается внутри шипяще, но не перед ним – а перед тем тяжелым и давящим, что появляется в воздухе и чему оказывается очень сложно сопротивляться. Или, может – очень сложно хотеть этому сопротивляться. Глаза Сукуны горят алым пламенем, а Мегуми кажется: он сам в этом пламени горит. Вообще-то, на улице довольно холодно, но от этого взгляда ощутимо швыряет в жар, прыгающий по позвонкам и растекающийся от них под кожей. Никакие согревающие чары не нужны. В горле вдруг пересыхает, и он бессознательно облизывает губы, выхватывая тот момент, когда кроваво-жадные радужки напротив жадно прослеживают это движение. Сердце сбивается в лихорадочное, требовательное стаккато и дышать становится тяжело. Кажется, что лицо Сукуны становится все ближе. Ближе. А Мегуми сам почти подается вперед… Но тут вдруг до ушей доносится отдаленное и протяжное, но веселое и отчетливое, такое легко узнаваемое даже в хороводе тысяч других голосов: – Мегуми-и-и-и-и-и-и!.. Ты где, несносный ребенок?.. Момент рушится. Разбивается коркой льда, стружка которого осыпается за ворот мантии, от чего Мегуми вздрагивает и резко приходит в себя. Видит, как что-то похожее происходит и с Сукуной – он моргает, моргает снова, взгляд становится яснее и осмысленнее, в нем появляется что-то разраженное, но в куда большей степени разочарованное и обреченное, когда подается вперед… Но лишь утыкается лбом в плечо Мегуми и безнадежно, глухо хрипит: – Гребаный Годжо. Частично ему хочется согласиться – да, и правда, гребаный Годжо. При всем уважении и тоннах светлых и теплых семейных чувств к нему. Это же надо уметь так вовремя появляться! При том наверняка это не случайность, либо видел их с Сукуной и дал им время, а затем отправился на поиски, потому что очень проницателен, отлично читает людей и наверняка понял, что тут может что-то… хм, случится. Или вовсе какая-нибудь родительская чуйка привела. Такое с Сатору тоже может быть. Но в большей степени Мегуми ему благодарен за то, что все-таки прервал вот это что-то, едва не случившееся. Чем бы оно ни было. А он не собирается размышлять над тем, чем оно было и было ли чем-то, или, может быть, он продолжает надумывать то, чего на самом деле даже близко нет. Может быть, Сукуна так расстроен сейчас из-за того, что собирался перекусить Мегуми горло и им поужинать, опять превратившись в тигра. Но тут, упс, появился Сатору и все планы испортит. Какая досада! Ну да, теория даже близко не звучит правдоподобно, и все-таки. Такое ведь возможно, правда? В какой-нибудь параллельной вселенной, где Сукуна – злобное проклятие, жаждущее построить себе трон из черепов и утопить мир в крови. Вроде того. – Мне нужно… – наконец заставляет себя кое-как прохрипеть Мегуми. Потому что Сатору где-то там продолжает весело надрываться, но ближе, судя по не становящемуся громче голосу, не подходит – и он почти уверен, что это вполне намеренно. Дает им время или как-то так. Прямо-таки поразительная для него тактичность. Только тогда Сукуна, напоследок тяжело, рвано выдохнув, отрывается от плеча. Взгляд его теперь закрытый и непроницаемый, ни следа голода, разочарования или обреченности, алый тлеет остаточными углями, и он отводит глаза, хмурится, отстраняется, начиная подниматься. После чего подает руку Мегуми, помогая подняться и ему. Хватка крепких мозолистых рук уже знакомо осторожная и твердая. Приятная. На последнем лучше не концентрироваться. Оказавшись на ногах, он отводит взгляд от глаз Сукуны – почему-то не может сейчас продолжать прямо на него смотреть. Атмосфера между ними, еще совсем недавно веселая и легкая, теперь становится неловкой и напряженной. Собственный голос звучит сбито и хрипло, когда Мегуми говорит: – Хм. Я пойду. На это Сукуна ничего не отвечает, хотя по периферии зрения можно заметить, как у него под кожей напряженно ходят желваки. Отвернувшись, Мегуми коротким цоканьем подзывает к себе волков, те послушно подбегают. Уходя, он заставляет себя не оборачивается.

***

Но все равно ощущает, как взгляд оставшегося позади Сукуны сверлит ему кости.

***

Когда Мегуми наконец находит Сатору, тот смотрит слишком уж понимающе, многозначительно, с вскинутыми в очень знающем выражении бровями, тем самым косвенно подтверждая, что все это действительно не случайность. Но когда с Годжо Сатору что-либо вообще было случайностью? Вот только Мегуми предпочитает не думать, как много тот на самом деле знает. В то время, как он сам, кажется, не знает ни черта.

***

Это глупо. Очень, невероятно, до рекордных масштабов глупо и лучше никому об этом не знать – особенно Сукуне, – но, так уж вышло, простое стечение обстоятельств и случайность: та самая его мантия не просто сохранилась у Мегуми, она, вроде как… до сих пор лежит в чемодане. Вот уже шесть лет как. Просто он как затолкал тогда мантию в самый низ перед отъездом на летние каникулы, не подобрав момента, чтобы вернуть, так она там и валяется. С тех пор ни разу не вытаскивал, это уже можно считать своего рода талисманом. Прокатит за оправдание, почему не достал и не выбросил? Но зато достает сейчас. Зачем-то. Почему-то. Как только Мегуми возвращается в спальню с головой, все еще забитой мыслями о случившиеся только что между ними моменте – или, наоборот, не случившемся, тут уж как посмотреть, – он почему-то вдруг вспоминает об этой мантии. А потому как в спальне оказывается один, ему не удается привести самому себе достаточно конструктивных доводов, почему нужно оставить ее валяться там и дальше. Вот таким образом Мегуми оказывается в этих секундах. Достающий мантию со дна чемодана, перелопатив там все ради этого – спасибо магии, из-за чего быстро можно навести порядок, – а теперь напряженно на нее смотрящий. А дальше-то что? Вернуть Сукуне? Он ведь уже пришел к выводу, что это будет выглядеть по-идиотски, да и наверняка ему не нужна собственная школьная мантия шестилетней давности. Выбросить? Вот это столько лет с собой таскать, чтобы теперь выбросить? Ну, знаете ли, это… логично, а делать все равно не хочется. Так что остается еще один вариант действий, раз уж все равно достал. Прежде, чем успевает себя остановить и самому себе разъяснить, насколько глупо себя ведет – Мегуми уже набрасывает мантию себе на плечи. Да уж, очевидно, что прошло целых шесть лет. Больше мантия не висит на нем какой-нибудь маггловской палаткой, полностью под собой погребая – нет, теперь она почти впору. По росту подходит отлично, только разве что чуть-чуть великовата – все-таки, Мегуми-семикурсник худощавее, чем был семикурсник-Сукуна. Хотя остальные наверняка даже ничего не заметили бы. Губы сами собой приподнимаются в улыбке. Глупо. Но все-таки. Зарывшись носом в ворот, он глубоко вдыхает и, конечно же, спустя столько лет никакого запаха на мантии уже давно не осталось, но все равно появляется странное, иррациональное чувство, будто это не ткань обхватывает плечи, а руки Сукуны, сильные, исчерченные нитями вен и татуировок, по которым хочется пройтись пальцами, губами, языком… Что? Резко остановив свой мысленный поток, Мегуми резко встряхивается, приходя в себя. Вот и что это сейчас было вообще? Пожалуй, лучше ему не думать о том, что это сейчас было. Стащив с себя мантию, он поджимает губы. Твердо решает, что надо выбросить…

***

…а вместо этого почему-то заталкивает обратно на дно чемодана. Что с ним не так?

***

После этого Мегуми начинает отчетливо осознавать, как же часто они с Сукуной нарушают личное пространство друг друга и насколько естественно у них это получается. Как же много между ними касаний – легких, небрежных, ни к чему не обязывающих, но все-таки касаний. Учитывая, что он не особенно тактилен и даже к Сатору, Юджи и Нобаре достаточно долго привыкал, это о многом говорит. Не то чтобы совсем не замечал всего этого раньше – просто, похоже, удавалось игнорировать. Больше не удается. Не тогда, когда Мегуми пишет трансфигурационные формулы на доске, объясняя свою мысль, а Сукуна вдруг подходит сзади. Перетягивается ему через плечо, принимаясь что-то свое вписывать так, что можно ощутить задней стороной шеи, виском, скулой тепло его дыхания. Так, что можно всем нутро ощутить тепло его тела… Да ебаный ты ж нахуй. Вот, вроде бы, ничего особенного даже не происходит, они никак друг друга не касаются, все в рамках приличий и адекватности, а током прошибает все равно так, будто заклинанием кто-то швырнул. Замолчав на полуслове Мегуми, пытается вернуть себе равновесие, вдохнуть-выдохнуть, выдохнуть-вдохнуть. До чего же все было проще, когда удавалось игнорировать и не замечать! В этот момент он почти ненавидит Сукуну за тот случай на заснеженной поляне, после которого все вдруг начало переворачиваться. Почти. Потому что на самом деле Мегуми не думает, что умеет его ненавидеть. Еще эта тупая привычка постоянно снимать мантию и закатывать рукава рубашки до локтей, оголяя обвитые нитями татуировок предплечья – те самые, на которые он прямо сейчас пялится, отслеживая взглядом чернильные линии и вспоминая глупые мысли под стать глупому поступку, мелькнувшие тогда, когда набросил на себя старую мантию Сукуны. Сейчас это было бы так просто – откинуться назад, в те самые руки, ощутить их на своих плечах вместо обхватывающей ткани мантии шестилетней давности, прочувствовать спиной, лопатками, позвонками крепкую грудную клетку, и… – Что-то не так? Сипловатый, низкий и жаркий, совсем немного обеспокоенный голос Сукуны врывается в мысли и обрывает их очень, очень вовремя, приводя Мегуми в себя и заставляя шумно выдохнуть. – Все так, – тут же отвечает он, внутренне встряхнувшись, пытаясь звучать спокойно и ровно. Но получается чуть раздраженнее, чем планировалось. Сейчас Мегуми даже не уверен, на кого сильнее зол – на Сукуну или на себя самого. Скользнув в сторону так, чтобы больше не ощущать этого дезориентирующего, сбивающего с толку присутствия позади, он заставляет себя сосредоточиться и вернуться к обсуждаемой теме, полностью выбрасывая одного татуированного мудака из своей головы. Если бы это еще было возможно. Дальше Мегуми пытается сократить, свести такие моменты к минимуму; пытается провести между ними воображаемую, правильную линию; пытается установить и сохранять ту дистанцию, которая и должна быть между студентом и преподавателем – но которую они, похоже, с первого же дня учебного года начали и продолжали игнорировать… Правда – пытается. Это не значит, будто у него хоть что-то получается. Потому что вот они опять спорят – и Мегуми вдруг осознает, что вновь забылся, в пылу дискуссии подошел слишком близко, после чего резко отступает назад, раздраженный на самого себя. Потому что вот Сукуна опять смеется – и Мегуми вдруг осознает, что неприкрыто на него пялится, отслеживает взглядом движение острого кадыка и почти неуловимое скольжение татуировок, слишком жадно, слишком отчаянно отслеживает, и, поджав губы, заставляет себя отвернуться. Потому что вот они опять увлекаются обсуждением – и Мегуми вдруг осознает, что сам перегнулся через сидящего за столом Сукуну, корректируя что-то в его расчетах, и едва не уткнулся ему носом в шею. А заставить себя отступить, отстраниться оказывается слишком, катастрофически сложно. Хочется сократить расстояние, прижаться губами к коже, прикусить прямо вот здесь, где пролегает чернильная линия, а затем ласково зализать, оставляя свой след. Проще не становится, когда Сукуна откидывает голову чуть назад и в сторону, открывая больший доступ. Когда перехватывает взгляд Мегуми своим, глядя на него снизу вверх глазами, где алый огонь сгущается в алчные и жадные потоки крови. Ощущение такое, будто что-то в них так и вопит… …вперед. Ну же. Я только этого и жду. Еще и язык у Сукуны вдруг скользит по губам каким-то совсем бесстыдным, залипательным жестом, что за татуированный мудак, так что, когда Мегуми все же заставляет себя шагнуть назад, это стоит ему стольких усилий, что кажется, проще было бы кишки себе руками выдернуть наживую. Никакого лучше и легче, похоже, не предвидится. Вот вообще. Потому что такие моменты продолжают повторяться, нарастать, накапливаться каким-то нереализованным напряжением, будто гроза вот-вот должна взреветь, молния вот-вот должна полыхнуть, но что-то этому мешает, сдерживает, а оно ведь никуда не девается. По итогу, когда наконец взревет и полыхнет, накопится столько, что расколет и опрокинет небеса. Драматичность метафор уровня Годжо Сатору. Он бы гордился. Очередное обсуждение, очередной спор, очередной раз, когда Мегуми забывается, резко оборачивается, собираясь ткнуть Сукуну носом в то, что он не прав, черт возьми, потому что нечего тут, профессор или нет, а ошибки свои признавай… Как вдруг выясняется, что он стоял слишком, до отчаянного близко. Как вдруг Мегуми оказывается у него почти в руках. Как вдруг Мегуми. Нечем. Дышать. Это длится мгновение, два, три, вечность, и у Сукуны глаза так широко распахиваются, будто он сам охреневает не меньше, чем Мегуми, и совсем такого поворота не ждал, не заметил, когда настолько рядом оказался. А затем алый блеск крови в этих глазах становится багряным, скалится хищным, плотоядным голодом – и почему вместо того, чтобы испугать, это притягивает к себе только сильнее? Может быть, потому что собственный голос Мегуми на это отзывается, взрыкивает, по-волчьи скалится и навстречу тянется. Мерлин великий. Спаси, помоги, пойди нахрен, если ты это устроил. Сейчас между ними, между их лицами – какие-то считанные дюймы, сократить которые было так просто и, что гораздо страшнее, так нужно. Но мозг Мегуми, пусть и плавится, все еще не полностью отключился, здравый смысл не до конца атрофировался, поэтому его хватает на то, чтобы поступить рационально. Даже если совсем не хочется. Так что он резко отскакивает от Сукуны на пару шагов и отводит взгляд, дыша тяжелее нужного. Сам не зная, что именно ненавидит сильнее – то, что отскочил, или то, что ненавидит, что отскочил. До чего же тяжкие перипетии разума! Ему остается лишь промямлит себе под нос какое-то нелепое оправдание, дающее возможность сбежать, стараясь на Сукуну при этом не смотреть. Не смотреть. Не смотреть.

***

Не чувствовать себя настолько жалким из-за того, что сбегает, хотя обычно никогда не бежит. Но с этим как-то совсем не складывается. Видимо, потому что это и есть жалко.

***

Все становится… Странно. Нелепо. А Мегуми очень не нравится не понимать самого себя, еще меньше ему нравится заниматься самообманом и бежать, как буквально, от Сукуны, так и от самого себя. Поэтому, после некоторого времени рефлексии и борьбы с отрицанием; накапливания этих идиотских моментов между ними, которые никаким образом не удается не то, что свести на нет, даже сократить их количество, которое лишь увеличивается; нескольких раз, когда опять доставал мантию семикурсника Сукуны и даже в ней спал. Наконец, наконец, Мегуми вынужден признаться хотя бы перед самим собой – ладно, он вляпался. Вляпался в Рёмена Сукуну. Это полный, беспросветный пиздец. Потому что Сукуна – его преподаватель. Потому что сам Мегуми для него – всего лишь лучший друг его младшего брата. Потому что у всего этого нет ни единого шанса на успех и положительный исход. Потому что… Потому что тогда, на заснеженной поляне, когда Сукуна нависал над ним – Мегуми почти, почти уверен, что все-таки увидел в его глазах желание. Почти уверен, что то, как он безнадежно утыкался лбом в плечо, имеет лишь одно очевидное объяснение. Почти уверен, что и те его слова в день рождения… …когда ты трезв, полностью все осознаешь и тоже этого хочешь. Тоже уже невозможно трактовать как-либо иначе, потому что нужно быть совсем уж идиотом, чтобы решить, будто у них может быть какой-то другой смысл и подтекст, кроме явного. Того, что да. Да, похоже, Сукуна и впрямь его хочет. Упрощает ли это что-то? Все еще нет. Наоборот, от этого как-то еще более горько. Потому что, даже если все правда, и он действительно хочет… Это мимолетное. Накатит и схлынет, как приливная волна. Скорее всего, просто азарт, инстинкт охотника – в конце концов, он ведь тигр. Это быстро пройдет и забудется. Для Сукуны. С другой стороны, Мегуми – волк. А волки отличаются моногамией и преданностью. До этого настоящего интереса он ни к кому и никогда не испытывал, но знает себя достаточно хорошо, чтобы понимать – для него это не пройдет просто так. Для него всего лишь желания окажется отчаянно недостаточно. Если у них… что-то будет, но мимолетно, быстро, на один раз, то Сукуна оскалится, пожмет плечами, сверкнет сытым алым блеском в глазах, а затем пойдет себе дальше. Может быть, даже имя Мегуми вскоре забудет. В то время, как для него самого все не сможет быть так легко, оставит внутри острые осколки, о которые потом самому же резаться, пытаясь вновь их во что-то хотя бы относительно цельное собрать. Но получится ли вообще? Даже если признавать это страшно и больно – признать приходится. А еще, наверное, со стороны прозвучало бы несколько нелепо. Потому что. Ну бля. Какая к херам моногамия и верность?! Мегуми всего восемнадцать! Они с Сукуной знают друг друга… Ну, строго говоря, познакомились-то семь лет назад, конечно, но это ведь не считается. А на самом деле знают друг друга – узнавали друг друга – лишь последние полгода. Но Мегуми – знает себя. Знает – это не пройдет так просто. Не для него. Но он не совсем идиот. Понимает – зачем Сукуне, который может получить буквально кого угодно, восемнадцатилетний глупый пацан? Зачем ввязываться с ним во что-то по-настоящему серьезное? Да. Вот именно. Он популярный, яркий, харизматичный, умный, забавный. Хорош настолько, что просто бесит. Даже профессор из этого татуированного мудака получился отличный, несмотря на все грубости-резкости. Ну а сам Мегуми что? Что в нем есть? Что он может предложить? Чем зацепить? Ну, да, немного функционирующих мозгов в наличии, да и то не настолько, чтобы это было чем-то по-настоящему примечательным. В остальном же он… серый. Обычный. Раньше его это вполне устраивало, да и сейчас устраивает тоже. Просто… Зачем он Сукуне? Вероятнее всего максимум, на который может рассчитывать – это один раз, после которого его азарт и инстинкт охотника будут удовлетворены, сыты, и на этом все закончится. А тогда лучше вообще ничего не начинать, чтобы потом не разгребать последствия, не собирать себя по кускам и осколкам. Поэтому Мегуми не дает этому ход. Поэтому Мегуми пытается застопорить. Поэтому Мегуми пытается сохранить чертову дистанцию…

***

…хотя понимает – на деле просто надо было бы прекратить их занятия анимагией, свети взаимодействие на уроках в такому, как у Сукуны с остальными студентами, пресекая их споры и дискуссии на корню, свести все диалоги к необходимому официальному минимуму. Но почему-то Мегуми не может. Просто не может. Уже стал зависим от всего этого и совсем не готов к ломке. До чего же он все-таки жалкий. Пиздецки жалкий.

***

А потом внезапно подкрадывается один из самых кошмарных дней календаря. Четырнадцатое февраля. Но в этот раз, к счастью, он выдается относительно сдержанным. За завтраком в Большом зале только валентинки парят в воздухе, то и дело опускаясь перед студентами – одни молчаливые, другие читающие сонеты, еще какие-то что-нибудь поющие. Конечно, в Большом зале воцаряется тот еще гвалт, но в целом это относительно терпимо. Не сравнится с несколькими годами, когда этот день воплощался в катастрофу из-за каких-нибудь возомнивших себя невероятными романтиками идиотов, которые заставляли всех вокруг захлебываться в розовом цвете, рвущих барабанные перепонки серенадах и витающих везде сердцах или лепестках роз. Иногда захлебываться вполне буквально, если лепестки витали в воздухе охапками так, что не вдохнуть спокойно. Нет, Мегуми не какой-то ярый противник романтики, пусть сам и предпочитает держаться от такого подальше. Просто некоторые люди не знают меру. Заставляют страдать невольных зрителей, у которых нет выхода и возможности всего этого избежать. А куда сбежишь с тонущего корабля… в смысле, Хогвартса? За завтраком перед Мегуми скапливается изрядная кучка валентинок и этого, вообще-то, тоже предпочел бы избежать. Но что уж тут поделать? Так что он тяжело вздыхает и принимается всю эту кучу разгребать. Шоколад и прочие сладости отодвигает в одну сторону, чтобы отдать потом Сатору, вот для кого этот день на самом деле воплощаешь в себе счастье для сладкоежной души. А валентинки отодвигает в другую, чтобы все их прочитывать и прослушать исключительно из вежливости, кто-то ведь старался. Но еще потому, что среди них иногда попадаются шутливые и забавные – вроде той, которую прислала Нобара – заставляющие его весело фыркать. В какой-то момент Мегуми все-таки не выдерживает и коротко косится на преподавательский стол. Ну, на одного конкретного преподавателя. Обнаруживает, что перед Сукуной оказалась весьма внушительная горка валентинок – и сухо хмыкает, потому что чего-то такого на самом деле и ожидал. Ну да. Кто бы сомневался. Самый горячий преподаватель Хогвартса, а? При немного ином сценарии его бы это, наверное, царапнуло болезненно и неслабо, да и сейчас царапает, вообще-то. Но тот факт, что они находятся в замке, полном детей, несколько утешает, потому что уровень угрозы благодаря этому существенно снижается. Максимум, на кого Мегуми мог бы коситься с подозрением – это разве что остальные профессора и старшекурсники. Но Сукуна изначально дал понять, что ни в ком из преподавательского состава не заинтересован – хотя там не так уж и много кандидатур для этого, большинство, при всем уважении, древние настолько, что из них песок вот-вот начнет сыпаться, и они разве что в шутку с ним иногда заигрывают. Также он довольно отчетливо провел грань между собой, как преподавателем, и остальными студентами, а все испуганные и неловкие попытки флирта с их стороны легко от него отлетают. Иногда отлетают с некоторым уровнем едкости, если кто совсем уж наглеет – очевидно, чтобы больше наглеть не хотелось. Ни к кому из них Сукуна никогда не проявлял больше внимания, чем к остальным, ранжируя их разве что по уровню презрения, чуть меньшему к тем, кто проявляет какие-то задатки разума. Но и их вообще никак не выделяя. Исключений из этого нет. …ну, кроме одного. Очевидного. Самого Мегуми. Но это ничего не значит. Наверное. На самом деле, мысль о том, что Сукуна постепенно принялся совсем немного выделять его среди остальных только потому, что в какой-то момент начал хотеть, ощущается не очень-то приятно. Хотелось бы думать – это все-таки было потому, что и ему тоже все их обсуждения и дискуссии хотя бы немного были интересны. Хотелось бы думать – сам Мегуми ему хоть немного интересен, как личность, а не только как объект для потенциального желания. Возможно, это немного наивно и даже самонадеянно, и все же. В любом случае, можно выдохнуть хотя бы в плане уверенности: в стенах замка точно нет никого, за чьими отношениями с Сукуной ему придется наблюдать и внутренне подыхать. Вообще-то, он никогда не считал себя ревнивым или собственником… но и настоящего интереса ведь ни к кому не испытывал до этого татуированного мудака. А теперь, стоит представить рядом с ним кого-нибудь – и хочется ощетиниться, оскалиться, зарычать. Особенно, когда думает о том, что уж там, за пределами Хогвартса, у Сукуны уйма вариантов. Наверняка на него гроздьями вешают. Ну, или готовы вешаться, потому что также его и наверняка боятся. Что с этим делать, Мегуми не уверен, но у него нет никаких серьезных шансов даже в пределах Хогвартса, что уж говорить о каком-то там за его пределами, и, по крайней мере, вот эта кучка валентинок почти никак не задевает. Лишь зацарапает подтверждением того, насколько Сукуна популярен. Но ведь и раньше отлично это знал. Только напоминание, да еще и такое очевидное, все равно не особенно приятно. Впрочем, сам Сукуна эту горку игнорирует, будто вообще не замечает и никакого значения не придает. Только как-то особенно озлобленно терзает омлет на своей тарелке вместо этого. Но затем он вдруг, будто почувствовав, что на него кто-то – кто-то очень конкретный – пялится, вскидывает голову и они тут же безошибочно пересекаются взглядами. На секунду алый огонь в его глазах кажется едва уловимо смягчившимся, становится чуть более ласковым, но затем Сукуна смотрит куда-то немного в сторону, после чего вновь на Мегуми, и пламя радужек вдруг распаляется яростью так сильно, что кажется, вот-вот дотянется до кожи и оставит ожоги. Оу. Видеть его настолько разозленным еще не приходилось никогда в принципе, а уж тем более не приходилось становиться объектом этой злости. Пока он ошарашенно застывает и задается вопросом, что умудрился сделать настолько не так, Сукуна уже отворачивается и пронзает бедный омлет вилкой с таким уровнем злобы, будто пытается свершить кровную месть. Мегуми моргает – и отворачивается тоже. Смотрит туда же, куда он посмотрел перед тем, как настолько разозлился… и обнаруживает горку собственных валентинок. Что?

***

Ладно, не его это дело. Не его. У Сукуны есть право злиться, на что ему только заблагорассудится, а если отыщутся какие-то претензии – то пусть кое-чье профессорское величество изволят открыть рот и прямо все высказать. А иначе это исключительно его собственные проблемы.

***

Хотя большинство валентинок отправлено-получено во время завтрака, они все равно продолжают преследовать студентов и во время уроков. Потому что, конечно же, пытка четырнадцатым февраля не может ограничиться только завтраком. Не прекращается она, увы, и к уроку Сукуны. Который, вроде бы, к этому моменту уже успел немного успокоиться, вернуть себе контроль и не выглядит больше таким разъяренным… по крайней мере, до того момента, когда на стол перед Мегуми опускаются еще несколько дурацких валентинок. Обычно их может открыть только тот, кому они предназначены, но в этот раз одна из открыток оказывается вопиллером, который взрывается прямо на уроке, громогласно оповещая его о чьей-то неразделенной любви. Когда послание заканчивается и конверт рассыпается в воздухе – Мегуми отрешенно моргает, даже не зная, как к этому относиться вообще. Если это шутка, то как-то слишком, тяжко у кого-то обстоят дела с чувством юмора. Если все-таки нет… ну, он может только пожалеть того, кто по ту сторону и валентинку отправил. Лучше бы и впрямь шутка. Но потом он встречается взглядом с Сукуной. С вновь разъяренным Сукуной, который кажется еще злее, чем во время завтрака, а глаза у него – цвета насыщенной багряной крови, пролитой в вены тысяч городов, и крылья носа трепещут от того, как тяжело, гневно он дышит. – Минус двадцать баллов и отработка, мистер Фушигуро. За попытку срыва урока. Несмотря на злой огонь, полыхающий в нем, эти слова Сукуна чеканит непривычно холодным, прямо-таки обмораживающим голосом. Мегуми хмурится. Чувствует, как внутри него тоже распаляется ярость. Это несправедливо, вообще-то. Не он же вопиллер отправил! Что ему нужно было делать? Схватить и выбежать в коридор или как? Даже если бы знал, что среди открыток отыщется что-то такое, все равно не успел бы. Да и вообще это нелепо. Волна порожденного вопиллером хихиканья вокруг быстро стихает, сменяется страхом и предвкушением, с которыми, как замечает Мегуми по периферии зрения, однокурсники принимаются переводить взгляд с него на Сукуну и обратно. Хотя, наверное, это как раз он должен быть испуган – на него же весь этот гнев направлен, им-то что, только занятное зрелище теперь предвкушают, ага. Но страха нет. Есть только продолжающая нарастать ответная злость. Его рот уже открывается, чтобы отпустить на волю копящееся на языке возмущение… но Мегуми сглатывает это вместе с яростью. Захлопывает рот. Нет, зрелище устраивать он не собирается, да и смысла не видит. Только выдавливает сквозь стиснутые зубы: – Да, профессор Рёмен.

***

А вечером он приходит в назначенное время на отработку. Остаток урока прошел в крайней степени напряжения. Пока Мегуми и Сукуна с тоннами льда между ними друг друга игнорировали, однокурсники вели себя непривычно тихо и смирно, только с опаской на них поглядывая – каждый явно боялся обратить на себя случайным словом или жестом гнев их профессора трансфигурации. Он почти уверен, что слышал, как кто-то пробормотал: – Я сейчас околею здесь. Дубак от их взглядов друг на друга стоит такой, что здесь никакие согревающие чары не помогут. День после такого тоже как-то не особенно задался. А вот теперь Мегуми здесь, вновь в кабинете трансфигурации, и холодно, отстраненно спрашивает, мазнув по Сукуне равнодушным взглядом: – Что нужно сделать? Сам он никогда отработки для Мегуми не назначал – до сегодняшнего дня. Но это еще несколько раз делал Сатору, потом как-то слишком уж довольно перебрасывая ответственность за их проведение на Сукуну, который, впрочем, никогда не отказывался. Обычно они, как и в тот, первый раз, проводили время за обсуждением и дискуссиями, устраивали очередное занятие по анимагии. Но сегодня явно не обычный день. Пару секунд Сукуна молчит. Сверлит его внимательным взглядом, в котором больше нет злости, но виднеется тонна мрачного, недовольного напряжения – Мегуми спокойно этот взгляд выдерживает. Затем он наконец скрипит зубами и указывает на стопку работ рядом с собой. – Проверь. Коротко кивнув, Мегуми часть стопки с собой прихватывает, вскользь на них взглянув. Это будет не впервые, когда он помогает Сукуне проверять работы пятикурсников – ничего нового. Ничего сложного. Самое близкое к отработкам, что ему приходилось делать… за исключением того, что это было не во время отработок, а просто так, когда они проводили время вместе и параллельно с проверкой эссе болтали. Но затем Мегуми усаживается за стол, открывает первую работу и теперь уже присматривается внимательнее. Хмурится. – Это работы семикурсников, – констатирует он очевидное, только теперь понимая свою ошибку и думая, что, возможно, Сукуна тоже ошибся и не на те работы ему указал… – Знаю, – безэмоционально отвечает тот, от своих дел не отрываясь, и даже взгляд не поднимая. …то есть, все так и было задумано? Мегуми хмурится сильнее. Но больше вопросов не задает, начиная работы проверять. Ладно, пусть так. Кто он такой, чтобы спорить со своим выдающимся профессором? Если где-то облажается – это не его проблема. Прежде, чем давать семикурснику работы одногодок проверять – надо было думать головой, а не тем, чем там его профессор сегодня думает. С таким количеством яда мысленно профессор еще произносить не приходилось. Ну, это старательно заслужено. Когда Мегуми возвращается за очередной партией эссе, проверенные рядом с Сукуной опуская – тот наконец отрывается от своих невероятно важных дел и берет верхнюю. Принимается просматривать со скучающим, ленивым видом так, будто делает невероятное одолжение. Нужно ли напомнить профессору, что его работа, вообще-то, в принципе их проверять, а не только проверять проверенное? Но против воли Мегуми все-таки замирает, ожидая вердикта. А затем затаив дыхание наблюдает за тем, как безразлично-ледяное выражение лица Сукуны разбивается об дернувшиеся вверх уголки губ, на которых появляется едва уловимая гордая улыбка. – Знал, что ты справишься. Ты куда умнее одногодок, – довольно провозглашает он. Хотя внутри что-то приятно вздрагивает от похвалы, но Мегуми лишь раздражается из-за этого сильнее, просто теперь не только на Сукуну, а и на себя самого. Ну не хватало еще радоваться паре приятных слов, когда тот ведет себя, как татуированный мудак! На секунду стиснув челюсти крепче, он говорит монотонным сухим голосом: – Должен ли свою работу я тоже проверить? – Себе можешь сразу, не глядя поставить Превосходно, – легко отбивает подачу Сукуна, все еще глядя исключительно на эссе и ни на секунду, конечно же, не выглядя смущенным, только улыбка его становится более напряженной, а Мегуми не удерживается от легкого ехидства в интонациях, когда отвечает: – Именно так вы обычно выставляете оценки моим работам? – Не совсем. Когда вижу твое имя – сразу ставлю «П», а уже потом читаю. – Шутка не удалась, профессор Рёмен. – Кто сказал, что я шучу? – вздергивает бровь Сукуна и действительно выглядит слишком уж серьезным для того, кто просто угорает над Мегуми, после чего добавляет и мягче, и грустнее: – Кажется, настолько ядовито твое профессор Рёмен еще никогда не звучало. – Не представляю, о чем вы, профессор Рёмен, – невозмутимо отвечает на это Мегуми, конечно же, последние слова выделяя с толикой яда в ровных интонациях. Только тогда Сукуна наконец поднимает на него взгляд, внимательный и пристальный, до странного опасливый, как для того, кто сам собой источает угрозу. Улыбка стекает с его губ, и он говорит со странными интонациями в серьезном голосе: – Знаешь, ты мог бы и возмутиться несправедливой отработкой. – Не мне сомневаться в решениях преподавателя, – холодно чеканит в ответ Мегуми, вдруг ощутив себя ужасно уставшим и от этого бессмысленного диалога, и от слишком долгого, выжимающего дня, и от того, что иногда понять Сукуну кажется для него невозможным. Так что уже разворачивается, чтобы к проверке работ вернуться, но вдруг его запястье перехватывают мозолистые сильные пальцы. Хватка осторожная, ощутимая, и все же не слишком крепкая. Легко можно вырваться, если захочется. Он не вырывается. – Просто скажи мне, что я повел себя, как мудак, – доносится до так и не обернувшегося, застывшего и раздраженно поджавшего губы Мегуми хрипловатый, какой-то немного безнадежный голос Сукуны, так что он послушно равнодушно повторяет: – Ты повел себя, как мудак, – а затем добавляет, не удержавшись от легкой едкости: – Это вы хотели от меня услышать, профессор Рёмен? Со стороны Сукуны доносится короткий, низкий смех, и Мегуми, ощутив, как все нараставшее раздражение кольнуло особенно остро, наконец все же резко оборачивается, чтобы столкнуться со взглядом алых, опасных глаз и еще более опасной улыбкой, прячущейся в самых уголках губ. Или все это опасно исключительно для самого Мегуми. Ему от такой улыбки и такого взгляда, от этого идиотского смеха и глупых татуировок, к которым пальцы сами тянутся – черт знает, куда бежать. Если бы Сукуна смотрел и улыбался с угрозой, злостью, презрением – было бы куда проще. Но нет. Он смотрит и улыбается с восторгом и благоговением, а это… …это гораздо страшнее. – Иногда я не понимаю, что ты делаешь на Слизерине. А иногда ты такой слизеринец до мозга костей, что невозможно, – и пока Сукуна говорит, он наклоняется все ниже и ниже. Голос тоже – все ниже становится. Так до тех пор, пока его губы не прижимаются к тыльной стороне ладони Мегуми так ласково и нежно, что до боли, вырывая из него этим хриплый выдох и заставляя в животе разлететься бабочек с крыльями такого размаха, что это скорее птеродактили. Что нужно сделать, так это вырвать ладонь в ту же секунду и бежать. Бежать. Бежать. Он понимает. Знает. Даже если обычно не бежит никогда, сейчас для этого явно самое время. Во имя инстинкта самосохранения, потому что все это явно предвещает для него разруху. Но вместо этого Мегуми может только стоять. Только смотреть. Только прикипать всем нутром к убийственно-завораживающим глазам Сукуны, смотрящего на него снизу вверх – ало. Опасно. Остро. Покорно. Нежно. Восторженно. – Сколько раз тебе за сегодня признались в любви, Мегуми? И каждую из этих открыток ты прочитал. Прослушал. Я видел, – когда говорит это, в нем опять мелькает та ярость, которая кровавыми вспышками бликовала во время завтрака и тогда, на уроке. При этом он продолжает склонять голову в покорном жесте, как хищник, тигр, который признал в охотнике более сильного и подчинился ему. Но если к ним сунется кто-то еще – готовится тут же сорваться. Разорвать этого кого-то на куски. – Люди вкладывали в них что-то, я не мог отмахнуться, – хмурится и честно признает Мегуми, неуверенный, как реагировать на это… что? Проявление собственничества? Так вот, в чем была причина злости? В глупых валентинках и в том, что стал их читать? Наверное, его должно такое разозлить сильнее. Но он помнит, что и сам был не в восторге от вида горки валентинок на столе у Сукуны, просто его здравомыслия и умения рационально раскладывать все по полкам оказалось достаточно, чтобы привести себе доводы в пользу бессмысленности переживаний по такому поводу. Вероятно, здравомыслие и рациональность профессора трансфигурации оказались переоценены. Или… Возможно, все дело, как раз в том, что он профессор. В то время, как сам Мегуми – студент-старшекурсник. Что гипотетически мешало бы ему начать встречаться с кем-нибудь из одногодок, приславших открытки? Он ведь не говорил Сукуне, что никогда и ни в ком, кроме него, не был заинтересован… вообще не говорил, что заинтересован в нем. Так откуда ему знать? Тогда это что… какая-то вариация ревности? Все-таки собственничество? Если уж не сильнее разозлить, то, наверное, это должно порадовать и польстить, но тоже нет. Потому что Мегуми приходится напомнить себе, что дальше собственничества, построенного на желании и мимолетном интересе, это все равно не может тянуться. Мысль оседает в гортани горечью, но он не собирается позволять себе забываться и обманываться, даже если больно. У Сукуны тем временем дергается уголок губ невеселым жестом. Его пристальный алый взгляд, кажется, добирается до самых костей и трется о них с опасной нежностью. Такая желанная угроза. Да чтоб его. – Я легко отмахиваюсь от чувств тех, кто для меня неважен, – небрежно бросает он. – Поэтому все мои открытки отправились в мусорку. – А если среди них была моя? Вопрос вырывается из Мегуми против воли, неожиданно для него самого. Прежде чем он успевает себя остановить, прежде чем успевает вообще осознать, что собрался это сказать. Он тут же прикусывает внутреннюю сторону щеки, но уже поздно. Слишком, сука, поздно. Не вернуть, не исправить. Остается только придать себе невозмутимый равнодушный вид, будто все идет по плану и ничего из него не выбивается. Хотя какой уж тут, к чертям, план. В ответ алый блеск глаз Сукуны вспыхивает ярче и пламеннее, и сам он вдруг опять подается вперед. В этот раз не целует, просто трется носом о тыльную сторону ладони Мегуми, одновременно поглаживая пальцами его запястье так мягко и трепетно, что заставляет тварей в животе вновь распахнуть крылья и начать ощутимо биться ими об изнанку. – Не было. Ты бы сказал все прямо, – низко и уверенно шепчет Сукуна. Да, он прав. Мегуми сказал бы. Не стал бы использовать открытки, вопиллеры, прочие обходные пути, а вскинул бы подбородок, выпрямил спину гордо, заглянув твердо в алый блеск глаз и сказал. Если бы в принципе собирался что-то говорить. То, что Сукуна это знает и понимает – изучил его достаточно хорошо, чтобы знать и понимать, – от этого одновременно и так хорошо, и так плохо. Вот как это понимать? Настолько легко сейчас забыться и начать обманываться, воспринимать все это, как что-то большее, чем то, чем оно есть! Хочется зарычать. Хочется спросить, какого черта он сейчас творит и понимает ли вообще, что творит. Хочется врезать по этому глупому татуированному лицу… возможно, собственными губами. Забравшись к нему на колени, сжав в кулаке волосы и заставив откинуть голову назад, впившись в него со всей злостью, раздражением, яростью, голодом, желанием, нежностью, потребностью. Гребаный Сукуна. Гребаный татуированный мудак. Наконец, Мегуми все же находит где-то в себе внутренний резерв для того, чтобы вырывать руку из его хватки. Отвернуться, отвернуться, отвернуться от восторга в алых глазах, от благоговения в короткой улыбке, от нежности в осторожном касании. Произнести таким твердым и спокойным голосом, каким только может: – Мне нужно закончить ваше задание, профессор Рёмен. Больше без яда в профессоре Рёмене. Лишь с холодной отстраненностью – или имитацией этого, попыткой кое-как изобразить. На этот раз Сукуна его не останавливает. Лишь продолжает сверлить взглядом кости, пока он возвращается за стол с новой стопкой эссе. Хотя Мегуми не смотрит на него, пытаясь полностью сосредоточиться на проверке – не особенно успешно, – сама атмосфера становится душной, тяжелой; он чувствует этот пристальный взгляд, препарирующий нутро и алым огнем лижущий внутренности. Но его контроля над собой оказывается достаточно для того, чтобы ничем не выдать, будто вообще что-то замечает. Больше они не говорят. Тишину разрывает лишь скрип пера и такой отчетливый треск собственных ребер под весом их напряженного молчания, что кажется, это и впрямь можно услышать. К тому моменту, когда отработка наконец заканчивается – Мегуми нечем дышать. Но он все-таки заставляет себя делать. Вдох-выдох. Выдох-вдох. К черту Рёмена Сукуну, профессор гребаный. Поднявшись с места таким отточенными спокойным движением, каким может – только бы не вскакивать резко, – Мегуми подходит ближе, кладет очередную стопку проверенных эссе и спрашивает так отстраненно и равнодушно, как может – только бы не сбежать тут же, без вопросов и разрешения: – Я могу быть свободен? Сукуна молчит. Молчит. Молчит. Пока Мегуми стискивает челюсть, все еще отказываясь на него смотреть – не уверен, что сделает, если посмотрит. Не хочет проверять. Его контроль все-таки не железный. А этот татуированный мудак продолжает с поразительным умением испытывать его на прочность. – Ты всегда свободен, – в конце концов тихим, странным голосом отзывается Сукуна – и эти слова бьют куда-то очень точечно, так, что это оказывается еще больнее, чем его совсем неуместные и так сильно западающие за ребра нежность и восторг. Мегуми уходит.

***

А почему-то кажется – оставляет позади часть себя.

***

Дальше все идет себе своим чередом. То есть, стремительно по пизде. Атмосфера между ним и Сукуной становится все напряженнее. Все тяжелее. Даже все мрачнее. Все сильнее сбоит электричеством, что в условиях пропитанного магией замка не должно быть возможно – но, тем не менее. Кажется, воочию можно увидеть разряды тока, проскальзывающие между телами. Их споры, до этого приносившие обоюдное удовольствие – наливаются чем-то злым. Яростным. Отчаянным. А Мегуми с каждым днем все сильнее себе вырвать кадык хочется – в слабой надежде, что это поможет и дышать станет легче. Не то чтобы он всерьез на это рассчитывает, потому, в общем-то, кадык все еще и на месте. Смешно. (даже близко нет) Это сложно – сложнее, чем сложно. Это больно – больнее, чем больно. Похоже, не так по итогу пошло вообще все, что в принципе могло пойти – и даже то, что не могло. Но разве не именно этого и следовало бы ожидать? Почему Мегуми не осознал раньше, к чему все придет? Почему вообще позволил себе в это провалиться? Речь ведь о Рёмене Сукуне! Даже в одиннадцать лет отлично понимал, насколько тот придурок… А вот к восемнадцати умудрился основательно отупеть. Вот вроде бы все еще понимал – да, придурок, да татуированный мудак, да, от таких нужно держаться на расстоянии, – и все равно ввязался. Просто, похоже, недооценил уровень собственного идиотизма. Справиться с его мудачизмом никогда не составляло существенной проблемы, так что угрозу недооценил. Не рассчитывал, что на самом-то деле справляться придется со всем остальным: с алым, азартным блеском глаз, с озорными хитрющими ухмылками, с манящим светом яркого, неповторимого ума, даже с глупыми татуировками, к которым взгляд так и прикипает, а дурацкие пальцы тянутся. Кто же знал, что угроза Рёмена Сукуны на самом деле куда опаснее, чем казалось, а Мегуми окажется перед ним так постыдно слаб? Что ему настолько сильно захочется сдаться? А ведь хочется. Так сильно хочется. Даже если это окажется всего лишь на один раз. Даже если он просто посмеется и скажет, что все это время шутил, дразнил, а Мегуми, глупец, воспринял всерьез и увидел то, чего никогда не было. Даже если останется потом только будто со стороны, отстраненно смотреть на обломки, остающиеся от себя самого. …ты всегда свободен, – разносятся эхом в ушах слова Сукуны. До боли ценные и важные. Потому что он ценит свою свободу. Возможность выбора. Контроль над собственными жизнью и судьбой. Никому не собирается вручать их в руки и будет рычать, скалиться, сражаться до последнего, если кто-то попытается отобрать. То, что в тот момент какой-то частью себя хотел сказать… …забери у меня эту свободу. Сам в себе Мегуми ненавидит. Испытывает к этому отвращение. Когда Сукуна оставит от него сплошные руины, кто потом поможет эти обломки собрать воедино? Хватит ли у него сил сделать это самостоятельно? Потому что, на самом деле, ни у кого помощи просить и не будет – за собственную глупость нужно нести ответственность самостоятельно, как и справляться с последствиями. А позволить себе разрушиться из-за Сукуны… Нет уж. Это слишком. Пока что еще Мегуми не настолько жалкий.

***

За исключением того, что. Кажется. Он уже пробил все уровни дна в никчемности, какие только возможно.

***

В конце концов все это взрывается. Иначе, наверное, и не могло бы быть. Вполне закономерный исход. Взрыв происходит во время очередного занятия анимагией, потому что ни один из них так не предложил с этим покончить. Ладно еще Сукуна, у него-то мир с орбиты не слетает планомерно, но то, что у Мегуми тоже не хватило сил сделать вот этот, правильный выбор и пресечь, оборвать самую частую их точку соприкосновения, точно говорит не в его пользу. Жалкий. Все начинается, как их обычный спор… – Если хочешь ускорить и упростить процесс, ты мог бы просто научиться перевоплощаться без одежды, – небрежно пожимает плечами Сукуна, когда они обсуждают сроки становления Мегуми анимагом. Чем меньше остается времени до конца учебного года, тем очевиднее становится то, что он и так всегда утверждал – у него не выйдет за такой небольшой промежуток обучиться этому. А значит, дальше, после выпуска из Хогвартса ему предстоит справляться самому, потому что вряд ли они будут пересекаться еще хоть как-то, когда Мегуми перестанет быть студентом Сукуны. Эта мысль каждый раз вызывает тошноту, которая становится все ощутимее, так что он предпочитает об этом не думать. Все равно неизбежность, а страдать заранее смысла нет. Настрадается сейчас. – Еще какие-нибудь отвратительные идеи, профессор Рёмен? Вываливайте на меня все. Чтобы я прокомментировал их разом, а не тратил время, расписывая по отдельности, почему они отвратительные, – холодно бросает Мегуми с оттенком неприязни. Закативший глаза Сукуна бурчит себе под нос: – Не такая уж это и отвратительная идея, – а затем он вдруг расплывается в ухмылке, очень откровенной и не очень пристойной ухмылке, когда, нахально и ало сверкая глазами, говорит с по-тигриному урчащими нотками в голосе: – Я бы даже сказал, отличная. С радостью посмотрел бы на ее воплощение в реальности, когда ты превратишься из животного обратно в человека. При этом взгляд его начинает скользит по телу Мегуми откровенно похабным, хищным образом, а язык проходится плотоядно по губам. В данный момент он считает желание врезать своему профессору более, чем оправданным. Но хуже другое. То, что слова Сукуны вызывают в голове мысли, которые думать совсем не хочется. Потому что он-то – хвала Мерлину, Салазару, Иисусу, кому угодно, кто там захочет, чтобы ему воздавали хвалу! – как раз умеет превращаться с одеждой и всегда так делал. А иначе… Без того неловкие моменты стали бы убийственно-неловкими. Вот, например, как когда он впервые превратился перед Мегуми в тигра. Достаточно ужасно было уже то, что он со смехом полез эту зверюгу тискать, а когда осознал, что делает – шарахнулся назад, бухнулся на задницу и принялся извиняться. Если бы в тот момент тигр еще и превратился не просто обратно в профессора трансфигурации, а в голого профессора трансфигурации… Или, того хуже – если бы Сукуна решил опять стать человеком в момент, когда Мегуми все еще его обнимал, и вот у него под руками оказалась бы вся эта татуированная смуглая кожа… Двигаясь еще дальше – оказаться там, на заснеженной поляне, лежащим под своим голым. Горячим. Профессором гребаной, чтоб ее, трансфигурации? А если бы звавший тогда Сатору оказался менее тактичен и все же застал их лежащими вот так? Существует немалая вероятность, что это могло бы обернуться одним из трех трупов: трупом Сукуны, которого прибил бы Сатору; трупом самого Сатору, который помер бы от силы своих попранных родительских чувств; трупом, собственного, Мегуми, потому что он самостоятельно отправился бы с Астрономической башни погулять из-за таких жизненных поворотов. Возможно, и сразу тремя одновременно. В общем, с уверенностью можно сказать одно: умение превращаться в одежде – это очень, очень полезная деталь, от которой Мегуми точно не собирается отказываться. Уж тем более ради того, чтобы что-то там ускорить и упростить. Игнорируя все эти неприкрытые намеки Сукуны, он холодно, с легким раздражением говорит: – Разве не вы еще на самой первой лекции отчитали меня за склонность что-либо упрощать и идти более легкими путями? На что Сукуна с ухмылкой парирует. – А разве не ты говорил, что нет смысла усложнять, если это не принесет пользы? – Не совсем так, – вздергивает бровь Мегуми, потому что, хоть смысл его слов действительно можно свести к этому, все же… – Тогда речь шла о том, что нет смысла что-либо усложнять без долгосрочной перспективы. А стать анимагом – это точно долгосрочная перспектива. Настолько долгосрочная, что на всю жизнь. Потому в этом случае упрощать что-либо алогично. – Ты всегда можешь научиться перевоплощаться с одеждой позже. – Тогда это будет сложнее, и по итогу получится как раз бессмысленное усложнение. Если уж вам настолько хочется увидеть меня без одежды, то так и скажите, профессор Рёмен, – не удерживается Мегуми от ехидства напоследок, но очень быстро – вот только все равно слишком поздно – понимает свою ошибку. Потому что он ведь говорит с Сукуной. А его такие слова не только ни за что не смутят и не заставят отступить, он еще и наверняка зацепится и вывернет это в свою пользу. У него такое всегда отменно получается. Поэтому Мегуми настораживается и напрягается, ожидает насмешек и саркастичных поддразниваний в ответ, но Сукуна, напротив, вдруг серьезнеет, ухмылка стекает с его губ. Когда он делает шаг вперед, в нем вдруг появляется что-то по-хищному грациозное, по-звериному внимательное, при этом даже отступить от него никуда, потому что спина и так почти упирается в стену. Не то чтобы Мегуми собирался отступать, но сам факт. Так что он лишь продолжает твердо стоять на месте, упрямо смотрит в засверкавшие жадным алым пламенем глаза, когда Сукуна низко, опасно выдыхает, останавливаясь так близко, что почти опаляя дыханием губы: – Отлично. Да, я хочу увидеть тебя без одежды. Охренеть, как сильно хочу. Все сильнее кажется, что сдохну, если этого не случится. Мне жизненно необходимо услышать, как ты подо мной стонешь. Ну и что ты собираешься с этим делать, Ме-гу-ми? – кажется, это впервые, когда он называет Мегуми по имени, при этом раскатывая его на языке и протягивая так, будто наслаждается просто тем, как оно ощущается у него во рту. По ощущениям огонь из глаз Сукуны впрыскивается в вены, заставляет кровь кипеть, опаляя изнанку ломающимися пузырями до ожогов. Это же надо быть настолько сволочью. Внутри рычаще вскидываются ярость и голод поровну, и Мегуми мог бы сейчас оттолкнуть его, послать, развернуться и уйти отсюда… но делает он не это. Вместо любого рационального варианта, не думая, не анализируя, поддаваясь рычанию внутри себя и своим инстинктам – сгребает ворот рубашки Сукуны в охапку. И меняет их местами, уже сам прижимая его к стене. – А кто сказал, что это я стонал бы под тобой, Су-ку-на? – с рычащей голодной злобой выплевывает Мегуми, ехидно копируя интонации Сукуны, когда сам впервые вслух называет его по имени. Хотя это не было полностью осознанным поступком, но по краю сознания мелькает мысль о том, что, пожалуй, приблизительно знает, какую реакцию получит. Этот татуированный мудак весь из себя такой вечно все контролирующий хищник и охотник, так что сейчас наверняка либо мрачно рассмеется, либо придет в ярость, но по итогу неизбежно припечатает в ответ на очевидный намек: он бы никогда. Чтобы Рёмен Сукуна – и вдруг под кем-то? Да еще и стонал? Да еще и конкретно под Фушигуро Мегуми? Ха. Невозможно. Вот только реакция оказывается совсем не той, которую можно было бы ожидать. Потому что глаза у Сукуны распахиваются шире, но в них не появляется ни отвращения, ни презрения, ни ярости. Напротив, только явственнее разгораются огнем жажда и желание, алыми вспышками по радужке отплясывает голод, сгущаясь в кровавый багряный, и он даже не пытается сопротивляться или вырваться. Вернуть их обратно к исходному положению. – Да, так тоже звучит отлично. Под тобой я буду только рад стонать и выгибаться, Фушигуро Мегуми, – низким, жадным голосом выдыхает Сукуна тоже чуть рычаще, при этом делая явный акцент на слова под тобой, и, если Мегуми правильно понял намек… …только под тобой. Ни под кем еще. Чтоб его! Это точно не помогает. Текущее по венам пламя разгорается еще сильнее. Выдохи вырываются рваными отметками вместе с распарывающимся и разлетающимся по швам к чертям контролем. Гребаный Сукуна. Если бы он сейчас разозлился из-за заявлений Мегуми, это бы все решило. А теперь… Теперь… – Ты вообще помнишь, что ты все еще профессор и должен вести себя хоть немного профессионально? – хрипит он со злостью, в которую проскальзывает безнадежное отчаяние, потому что так, так близок к тому, чтобы сорваться. В ответ Сукуна нахально ухмыляется и без тени стыда отвечает: – Когда это я вел себя с тобой по-профессорски или профессионально? Это Мегуми нечем парировать. Он еще и говорит так, будто это какой-то гребаный повод для гордости, и, Мерлин-Салазар-Иисус, спасите-сохраните. Дайте сил не въебать этому татуированному мудаку по роже. Или просто – не въебать ему. А ухмылка Сукуны уже сползает с лица, взгляд опускается на губы Мегуми, пока растекающиеся зрачки плещутся в кровавом багрянце радужек. Его язык проходит по собственным губам тем жестом, из-за которого контролировать себя становится все сложнее. Но, судя по всему, контроль хуже и хуже подчиняется им обоим, что вообще не хорошие новости. Хоть кто-то из них двоих должен себя контролировать! – Знаешь, по-моему, у тебя сейчас осталось только два варианта, – наконец хрипит Сукуна каким-то бессильным, требовательно-умоляющим голосом, возвращаясь взглядом вновь к глазам Мегуми и глядя на него с голодным отчаянием. – Оба из них я приму, но второму, конечно, порадуюсь сильнее. Это либо врезать мне, либо… …есть еще третий вариант – уйти. Отпустить. Развернуться. И, черт возьми, просто уйти. Но, кажется, они оба понимают, что это уже вот вообще, ни черта не вариант. Второй по рациональности выбор – это, конечно же, врезать. Но, очевидно, умение рационально мыслить подводит Мегуми, когда речь заходит о Сукуне; когда рядом оказывается Сукуна. Поэтому, до того, как второй вариант был бы озвучен – он уже подается вперед и воплощает его в жизнь. Пробует на вкус так и не сказанные слова, прижимаясь своим ртом к чужому. Что ж, их споры всегда быстро накалялись, но впервые – накал выплеснулся этим. Впервые спор перешел с научного на настолько личное, чтобы по итогу привести к такому. К тому, что Мегуми наконец делает именно то, чего так отчаянно хотел сделать уже несколько гребаных месяцев. Какая-то его часть – крохотная, еще сохранившая здравый смысл часть – бессмысленно надеется, что Сукуна из них двоих окажется тем, что все еще хоть сколько-то рационален, и оттолкнет его. Пошлет его. Он не отталкивает и не посылает. Напротив, с первого мгновения считывая, какой именно выбор Мегуми сделал – движется навстречу с такой готовностью и скоростью, что по итогу они встречаются губами где-то на полпути. Так, будто оба эти несколько месяцев подыхали, скитались по пустыням, пока вода была вот здесь, рядом, кажется, рукой подать, а дотянуться все равно невозможно. Теперь же, наконец-то – дотягиваются. Это жарко. Горячо. Грубо. Это – так, что Мегуми окончательно срывает любые предохранители. Мир кренится и заваливается горизонтом. Бомбарды врывают ребра сверхновыми. Он рушится. Он задыхается. Он умирает. И он… …оживает. Ладони путаются в мягких коротких волосах. Тянут за них. Ближе тянут. Ближе и ближе, потому что, даже когда расстояния больше не остается и они, похоже, вот-вот друг в друга вплавятся, этого все еще кажется недостаточно. На бедрах ощущается приятно жесткая хватка чужих пальцев, таких знакомых, сильных и мозолистых, ныряющих под рубашку на кожу, пока собственные наконец – наконец – уже жадно скользят по нитям татуировок, изучают их касаниями. Когда чужой язык врывается в рот – Мегуми с готовностью его встречает, и это вырывает из Сукуны бесстыдный и жадный, хриплый, совершенный стон. Стон, который вечность слушал бы. Под собой, над собой – как угодно. Только бы. Только… И именно это. Этот звук, такой до отчаянного и страшного желанный, переворачивающий и внутренности, и вселенную – наконец немного приводит его в чувство. Заставляет от чужих губ оторваться, жадно воздух хватая. Пытаясь осознать себя и мир. Пытаясь себя отыскать. Взглядом он тут же сталкивается с мутными, пеленой затянутыми алыми глазами, от которых надежно ведет – и пытается отшатнуться, чтобы опять в жажду не провалиться. Чтобы опять не провалиться в эти гребаные глаза, в их хищный голод и покорную мягкость. В их огонь, который способен испепелить вместе с костями. Но руки Сукуны – удерживают. Перехватывают. Сам он подается вперед – не целует вновь, просто упирается лбом в лоб Мегуми. Взгляд его немного проясняется, концентрируется и сосредотачивается приливом алого страха и багряного беспокойства, наливается тем же отчаянием, которое в голосе слышится, когда он хрипит: – Постой. Постой, Мегуми. Что не так? Что я сделал неправильно? Скажи. Я все исправлю. Пожалуйста, Мегуми. Только не уходи вот так. А в идеале – вообще не уходи. Я, конечно, отпущу, если это именно то, что тебе нужно… Но я не хочу. Я так не хочу тебя отпускать, – последние слова он выдыхает совсем разломанным, обреченным и сиплым шепотом, какого в исполнении Рёмена Сукуны точно никогда услышать не ожидал бы. Мегуми судорожно сглатывает. Тяжело вдыхает. Ну и что ему на это ответить? Сейчас, когда в голове у него наконец вновь прояснилось и туман схлынул, заново навалились все рациональные, здравые, логичные, ненавистные причины, почему вот это, то, что произошло сейчас – плохая идея. А вместе с ними пришли боль и обреченность, затягивающиеся на горле такой удавкой, что хочется поскорее вышить табурет из-под собственных ног, лишь бы перестать все это чувствовать. – Мы хотим разного, – в конце концов хрипло, честно выдыхает он. А у Сукуны невесело и горько дергается уголок губ, пока он трется о лоб Мегуми своим. Так нежно, что до боли. Боли. Боли. – Конечно, разного. Я хочу тебя, а ты – меня. Куда уж еще более разного? – явно прозвучать должно было, как шутка, и в какой-то другой ситуации Мегуми, может быть, даже посмеялся бы над этой нелепой очевидностью, но сейчас как-то совсем не до смеха. Да и выходит слишком горько для шутки. Слишком у Сукуны в глазах много болезненного, надколотого и непонимающе-обреченно, чтобы могло получиться иначе. Глаза Мегуми закрываются, он стискивает зубы. Шипит приглушенно: – Нет, ты не понимаешь. После чего из рук Сукуны все же выворачивается, и это оказывается так невероятно сложно – не потому, что удерживает, а потому что до жалкого хочется, чтобы удержал. Но он отпускает с покорной болью в глазах, а Мегуми за это так сильно благодарен. Потому что, если бы стал удерживать, это все несколько упростило бы – можно было бы перевалить всю ответственность на него и притвориться, будто сам ничего не хотел. Это все Сукуна. Это он удержал, не позволил уйти, не оставил выбора. А так было бы неправильно. За свои поступки Мегуми привык отвечать исключительно сам и сам же делать выбор, даже если он причиняет несколько тонн боли, оседающей на костях, вот как сейчас. Но. Стоит ему отвернуться… Уже в следующую секунду вдруг ощущает, как Сукуна утыкается ему лбом в заднюю сторону шеи, никак больше не касаясь, не пытаясь удержать, обнять, вообще ничего больше не делая, но этого оказывается более чем достаточно, чтобы Мегуми тут же замер. Чтобы, даже его не видя, ощутил волны исходящих от него боли и безнадежности. Почему? Почему он вообще так себя ведет? Почему от него так горечью и отчаянием фонит? Почему, черт возьми, ведь не может же быть, чтобы просто нереализованное желание приводило к такому? – Тогда объясни мне, – выдыхает Сукуна сорванным сиплым шепотом, опаляя им шейные позвонки. Мегуми вдыхает. Мегуми выдыхает. Ну а что ему терять, в общем-то, а? Сукуна хочет объяснений – будут ему ебучие объяснения. Даже если они выставят его никчемным, нуждающимся и вызовут лишь смех. Хотя… нет, каким бы татуированным мудаком ни был, каким бы жестоким ни умел быть, смеяться он все же вряд ли станет. У него есть понятие границ и уважения, а жесток бывает лишь с теми, кто действительно заслуживает. Но вероятность жалости от Сукуны лишь еще хуже. – Я не просто хочу тебя, Сукуна, – наконец все же начинает говорить Мегуми, и тот факт, что не нужно на него смотреть, позволяет легче придать хриплому голосу твердости. – Я хочу большего. С тобой я хочу всего. Мне не будет достаточно… Одного раза. Да, я понимаю, как глупо это звучит от восемнадцатилетнего мальчишки, который школу еще не закончил. Наверное, даже смешно. Понимаю, черт возьми. Но это ничего не меняет. Я знаю, что не смогу так: быстро, мимолетно, без обязательств. Чтобы потом разбежаться в разные стороны и забыть друг о друге. Я не забуду. Не сумею. Так что, если для тебя это просто желание, азарт, прихоть – то нет. Поищи кого-то другого. Слова выдирают что-то изнутри Мегуми – выдирают с мясом, а попытки выдержать интонации ровными и уверенными только все ухудшают, и ему кажется, он здесь и сейчас кровью истечет, если не уйдет, не уйдет… Рука Сукуны осторожно перехватывает его поперек живота. Мягко. Ласково. Без напора и давления, с возможностью отстраниться и оттолкнуть, но Мегуми, кажется, уже исчерпал весь свой резерв на это и больше оттолкнуть не способен. Только не его. Не ощутив сопротивления, Сукуна опасливо и бережно зарывается лицом ему в изгиб плеча и шеи, опаляет отдающим благоговением выдохом кожу, о которую нежно трется носом, отправляя табун мурашек по позвонкам и заставляя тварей в животе затрепыхать крыльями. Затем наконец глухо начинает говорить: – Ладно. Я услышал тебя. А теперь ты послушай меня. Семь лет назад в Запретном лесу я встретил мальчика. У этого мальчика были огромные, не по годам взрослые глазищи, два израненных волка и полное отсутствие инстинкта самосохранения. Он был тощий. Дерзящий. До ужасающего верный. Так сильно меня выбесил. А еще – он надежно врезался в память. Мне очень хотелось узнать, в кого этот мальчик вырастет. Через семь лет я наконец узнал это. Узнал его. И оказался целиком и полностью им очарован без любой магии с первого же нашего разговора. Или, наверное, даже с того момента, когда впервые встретился взглядом с его умными, яркими и пронзительными глазами, которые смотрели на равных, с вызовом и силой, пока все остальные в страхе отворачивались. На секунду Сукуна затихает, и Мегуми чувствует его дыхание на своей коже, а сам почти не дышит. Боится одним единственным вдохом что-то важное к чертям порушить, упустить, не услышать тогда, когда каждое слово кажется бесценным. Настолько невозможным, что впору подумать – не галлюцинация ли. Затем Сукуна обхватывает его уже обеими руками и сильнее зарывается ему лицом в шею, сильнее к себе прижимает – теперь действительно прижимает, лопатками к твердой, тяжело и часто вздымающейся и опадающей грудной клетке. Но все еще осторожно и без напора, давления. Создавая ощущение свободы, а не захлопывающейся клетки. – Если ты считаешь, – сбито хрипит он в кожу, – что мне от тебя нужно просто потрахаться – то ты очень сильно ошибаешься, Мегуми. Но я никогда не думал, что ты можешь захотеть чего-то большего. Не думал. Даже эти гребаные валентинки… Ты с легкостью можешь отыскать кого-то получше меня и, уверен, при этом не отыщется никого, кто не захотел бы тебя в ответ. Мир просто не способен породить беспросветного идиота, который добровольно отказался бы от такого счастья. Так зачем тебе я, когда у тебя перед ногами – весь мир? Только тогда Мегуми, не оставляя себе времени на то, чтобы передумать и осмыслить это – резко в руках Сукуны оборачивается. Смотрит на него хмуро, встречаясь взглядом с его глазами, в которых алый кажется неожиданно, незнакомо уязвимым, мягким, и западает внутрь болезненной нежностью. Но он не позволяет себе на это повестись и своим стенам тут же рухнуть. Ему нужно убедиться. Нужно знать точно. Поэтому говорит чеканно: – Если у тебя такое дерьмовое чувство юмора… – Правда похоже, что я шучу? – хмыкает Сукуна с сухим и невеселым, болезненным смешком – и, нет, не похоже. Ни черта не похоже. – Но я согласен на все, что ты готов дать мне Мегуми, – продолжает он сипло и безнадежно. – Отдам тебе все, что ты захочешь в ответ. Готов вообще все отдать, что только у меня отыщется. А если ты не хочешь этого… Не хочешь нас, – хрипом выдыхает Сукуна, явно пытаясь изобразить уверенность и спокойно, но не очень-то в этом преуспевая. – То ладно. Я понимаю. Мы могли бы быть… Друзьями. Все в порядке. Просто… Где-то там, глубоко-глубоко внутри, где месяцами было тяжело, страшно и больно – вдруг становится легко и тепло. А вот это, его готовность наступить себе на горло и быть просто друзьями – а ведь действительно готовность, пусть и закутанная в огромное количество безнадеги! – как финальный штрих в падении собственных стен. Даже рассмеяться хочется от того, как серьезно Сукуна произносит последние слова. Сколько в нем искренней попытки показать Мегуми, что у него есть выбор. Что у него – есть все возможности, которых он захочет. Что нет и не будет давления, требований, попыток сделать выбор за них двоих и отыграть все по-своему. Этого чуть больше, чем достаточно, так что он не дослушивает. Подается вперед. Когда прижимается своими губами к его, заглушая остальные слова, то Сукуна пару секунд тупит. Поэтому Мегуми уже успевает решить, что все-таки умудрился понять все неправильно; что сделал несусветную глупость; что ему нужно сейчас же… Но затем Сукуна наконец отмирает – и отвечает. Этот поцелуй выходит контрастно предыдущему спокойным, нежным и тягучим. Таким, что у Мегуми внутри – не пламя и пожар. А уютная тишина, мягко ласкающая внутренности. Отчаяние все еще чувствуется, пропитывает собой каждое движение и касание, но теперь это такое обнадеженное отчаяние, что оно, кажется, пушистым клубком сворачивается на внутренностях, все сильнее формируясь в чистый концентрат надежды. Когда они отрываются друг от друга, взгляд у Сукуны именно того оттенка обнадеженного-отчаяния, который только что ощущался. Он хрипло, недоверчиво спрашивает: – Серьезно? – А похоже, что я шучу? – мягко и добродушно дразнит Мегуми, швыряя в него его же словами. Только тогда в Сукуне что-то наконец расслабляется, алый в его глазах еще никогда не искрил так счастливо, светло и с милями разгорающейся надежды, когда он коротко, радостно смеется именно тем катастрофическим образом, который оставляет совершенно беспомощным, и ласково, нежно ворчит: – Засранец Когда именно начал улыбаться, Мегуми не уверен, он просто позволяет этому происходить, понимая, что никогда еще собственная улыбка не ощущалась настолько солнечно и ясно, наслаждаясь теплом в этих алых глазах напротив, мрачных для всего остального мира. Но только не для него. А затем Сукуна вдруг легко, весело говорит: – Знаешь, со мной даже этот придурковатый Годж… твой отец, то есть, провел профилактическую беседу на счет тебя. Так что этот пункт можно считать закрытым. Мегуми моргает. А потом запрокидывает голову и хохочет. Ну да, теперь он уже не может притворяться, будто не понимает, что это были за намеки на этику между профессором и студентом или откуда взялись назначенные ему отработки по глупым причинам, ответственность за которые перекладывалась потом на Сукуну, который, похоже, был этому только рад. Тот факт, что Сатору понял все гораздо раньше самого Мегуми – совершенно его не удивляет. Затем улыбка соскальзывает с его губ, а хохот затихает. Потому что есть еще кое-что очень важное. А если уж они сошлись на том, что оба хотят чего-то серьезного, то стоит обсудить это прямо сейчас, нет смысла откладывать, ни к чему хорошему это не приведет. Так что Мегуми хмурится. Понимает, что испортит своими словами момент, но это нужно сделать, поэтому просто смиряется. Выдыхает: – Но… – улыбка Сукуны соскальзывает следом, хватка его рук на спине – напрягается, а алый отблеск глаз вспыхивает беспокойством, поэтому Мегуми спешит продолжить, пока этот идиот чего себе не надумал. – Послушай. Для начала я хочу прояснить. Меня никогда не к кому не влекло до тебя, ни к кому не влечет кроме тебя, поэтому у тебя нет никаких причин беспокоиться из-за каких-то там глупых валентинок или чего-нибудь еще в том же духе. – О, – непривычно для него мягко выдыхает Сукуна, и в глазах у него загорается такой яркий благоговейный восторг, что смотреть на это можно вечность. Вот только и беспокойное напряжение полностью не уходит. Ему явно понятно, что Мегуми еще не договорил, а самое сложное – впереди, и не зря так думает. – Так что я абсолютно уверен, – продолжает он чуть более сиплым голосом, – что мне крышу окончательно снесет, если мы с тобой прямо сейчас… – из горла вырывается рваный выдох, а внутри вскидывается рычаще голод при мысли о том, что они вдвоем могут вот-прямо-сейчас, продолжив уже начатое, поэтому приходится внутренне жестко себя одернуть прежде, чем продолжить тверже: – Несколько месяцев. Пока я не сдам ЖАБА. Закончу школу. Выпущусь наконец из Хогвартса и перестану быть твоим студентом. Если я сейчас провалюсь в тебя, то сам провалю к чертям все экзамены. Да и тебе тоже не нужно, чтобы о таком кто-то узнал. Ты все-таки мой профессор, даже если мне уже восемнадцать. Ты готов подождать несколько месяцев? Наконец произнеся то, что собирался и должен, Мегуми замолкает и напрягается в ожидании ответа – он поймет, если это слишком и не стоит того, чтобы его ждать… но ощущает, как ощутимо расслабляется Сукуна, вообще полностью весь, и телом, и взглядом, и выражением лица. Из него вырывается сиплый, немного безнадежный и нервный смех, когда он подается вперед. Утыкается вновь своим лбом в его и с улыбкой говорит: – Ты так меня напугал. Я уж думал, ты все-таки понял, что я тебе не… – он обрывая сам себя и недоговаривает, сипло, с силой выдыхает, пока в воздухе повисает невысказанное… …не нужен. А Мегуми ощущает прилив немного раздраженной нежности, смешанной с легким намеком на вину – все-таки успел каких-то ужасов надумать. – Мегуми, – вновь заговаривает Сукуна, улыбнувшись шире и светлее. – Мне плевать, кто о нас узнает и кто что обо мне скажет. Я готов о нас прокричать с Астрономической башни усиленным сонорусом голосом вот прямо сейчас и рассказать всем, каким счастливым ты меня делаешь… – Лучше не надо, – прервав его, фыркает Мегуми, а то ведь с него станется и впрямь что-то такое выкинуть. – Да уж, я догадался уже, что ты не фанат таких широких пафосных жестов, – смеется Сукуна в ответ. – Не беспокойся, не буду. Мог бы, но не буду, потому что ты этого на хочешь. А если тебе нужны эти несколько месяцев, то конечно. Я все еще уверен, что ты можешь сам принимать экзамены у экзаменаторов и разъяснить им, как правильно это делать. Но я понимаю. Ты же такой ответственный принципиальный засранец, а для меня совсем не проблема подождать. Его мозолистые пальцы, опускаются на скулы, мягко и ласково обводят их, от чего Мегуми подставляется под эти касания, сам тянется, скользнув по татуировкам вдоль линии челюсти костяшками, пока в глазах у Сукуны плещется океан нежности и он сипло, с абсолютной верой в свои слова выдыхает: – Тебя я вечность бы ждал.

***

А Мегуми. По какой-то причине. Сам безоговорочно ему верит.

***

Спустя несколько месяцев Мегуми наконец-то выходит со своего последнего экзамена, абсолютно уверенный в результатах. Вообще-то, как и сказал Сукуна, он действительно не фанат всяких широких, пафосных, слишком громким жестов. Но, когда наконец видит его, замечает в отдалении… что ж, это были несколько очень долгих и очень сложных месяцев, пока они продолжали удерживать дистанцию между собой, ограничиваясь привычными дискуссиями и притворяясь, будто ничего большего не происходит. Позволяя себе лишь голодные взгляды, которыми обменивались. Так что Мегуми думает – один раз он может позволить себе широкий, пафосный, громкий жест. Лучше бы, конечно, ему повезло отыскать Сукуну в одиночестве, но обнаружить его удается на оживленной лужайке возле Хогвартса, пусть чуть в стороне от остальных. После нескольких гребаных месяцев терпения на то, чтобы уйти с ним в место побезлюднее, уже не осталось. Да и, тем более… Он ведь обещал месть, разве нет? Губы Мегуми расплываются в нахальной, немного мстительной улыбке, пока ноги срываются в бег. Когда оказывается рядом с Сукуной, то его, удивленно распахнувшего глаза, на землю валит уже огромный массивный волк, тут же принимающийся вылизывать ему лицо. Еще на пару секунду он застывает – не испуганно, но ошарашенно, – а затем наконец начинает вовсю хохотать. – Я же говорил вам, что отомщу, профессор Рёмен, – довольно и дразняще провозглашает Мегуми, вновь превратившись в человека. Безусловно, одетого человека, потому к черту идиотские предложенные упрощения. – А я говорил, что предвкушаю, мистер Фушигуро. А я теперь могу уверенно сказать, что это того стоило, – дразнит Сукуна в ответ, а затем мягче, теплее добавляет с оттенком благоговения в глазах: – И я больше не твой профессор, Мегуми. – Знаю, Сукуна, – тише говорит Мегуми. Затем подается вперед и наконец, после всех этих пыточных месяцев, засасывает его, наплевав на то, сколько людей их видеть. На всю эту ошарашенную толпу, которая после этого наконец отмирает, но он лишь краем сознания выхватывает многочисленные бурные аплодисменты, чьи-то крики разочарования и ликования, сопровождающиеся чем-то там о выигравших ставках. Хотя сложно проигнорировать громче всех ликующего Сатору, который не забывает при этом радостно кричать, что он Сукуне голову открутит, если вдруг что. Но – плевать. В эти секунды – плевать. Потому что единственное, что прямо сейчас волнует Мегуми – это улыбка Сукуны, которую он ощущает своими губами. Что-то в мире вдруг со щелчком становится на место. Кажется, все пошло очень, очень так. И Мегуми вдруг. Может. Дышать.