The stars unseen

Кроули пролежал с мигренью сутки. Не с показательными стенаниями, которых Азирафель вполне мог бы от него ожидать, а с тихим упорством человека, который смирился с наказанием и готов отсидеть свой срок без лишнего шума. Неподвижный, почти безмолвный, с темной повязкой на теоретически воспринимающих свет глазах и холодным компрессом на лбу. На любые попытки с ним заговорить отвечал ленивым мычанием, растягивал губы в улыбке и махал рукой, показывая, что не умирает, и беспокоиться не стоит. Как будто Азирафель был способен в это поверить. Он не находил себе места. Корил себя за недальновидность, за импульсивность, за легкомыслие. За то, что решил — вдруг, спонтанно, по странному внутреннему порыву — вытащить человека с черепно-мозговой травмой и нарушенной зрительной ориентацией в один из самых шумных и агрессивных клубов Лондона. Да, с продуманной логистикой, да, с понятной мотивацией, да, в сопровождении. Но от этого ситуация не становилась менее безрассудной. Поговорка о благих намерениях еще никогда не казалась ему настолько буквальной. Особенно после панического звонка врачу, который после краткого описания ситуации не постеснялся выразить все, что думает об этом «безмозглом визите в преисподнюю», как он обозвал «Fabric». Азирафель покраснел до корней волос и молча кивал, сжимая трубку так, что побелели пальцы. Да, мигрень была ожидаема. Да, резкие вспышки света и мощные вибрации не лучшим образом влияют на травмированный мозг, даже если он эти вспышки вроде как не видит. Конечно, Азирафель не знал, что последствия могут быть такими тяжелыми. А ведь должен был. В конце концов, это была его работа. И кстати, о работе, — моментально оживлялись его мысли, в очередной раз дойдя до этой точки, — почему бы не подумать о еще одной профессиональной ошибке? О катастрофическом этическом провале. Об осторожности и настойчивости чужих губ, о накатившей волне неуместной, но неудержимой радости, о близости горячего, свободного, льнущего к нему тела, только несколько минут назад двигавшегося на танцполе с таким природным вдохновением и пластикой, что Азирафель не мог оторвать от него глаз. Не потому, что должен был следить за подопечным ради его безопасности, а потому что не хотел отводить взгляд. Как не хотел и прекращать поцелуи, задержавшие их в клубе еще на добрые двадцать минут, пока Кроули не остановился сам, особенным болезненным жестом потирая висок, — и тут на Азирафеля наконец снизошло осознание всего, что он натворил. И вот теперь он ходил кругами по квартире, стараясь делать это бесшумно, и периодически заглядывал в темную спальню Кроули, всматриваясь в его казавшийся хрупким силуэт под одеялом. Проверяя, что он по крайней мере дышит. Азирафель понимал, что это глупо, но остановиться не мог. Бентли лениво следила за ним прищуренными золотистыми глазами, избрав наблюдательной точкой спинку дивана. Он понятия не имел, что теперь делать. Не с мигренью — здесь он был уверен в том, что рано или поздно подействуют лекарства, рекомендованные врачом, и Кроули станет легче. А вот насчет всего остального он не был так уверен. Когда утром второго дня Кроули наконец выбрался из спальни, — слегка касаясь пальцами стены, двигаясь чуть скованно, словно вся его свободная подвижность выплеснулась позапрошлой ночью, — Азирафель чуть не выронил кружку с чаем. Он так привык к тишине за дверью, к этому дремотному безвременью, что возвращение Кроули в дневной свет — пусть и в его мягкой, рассеянной обычной лондонской хмарью версии — выглядело почти как чудо. — Доброе утро, — пробормотал он, спохватившись. — То есть... да. Доброе. — Доброе, — отозвался Кроули с хриплой усмешкой, неспешно добираясь до кухни и падая на стул. — Гораздо добрее, чем вчера. Это прозвучало не как жалоба, а как констатация, но Азирафель, взвинченный сутками беспрестанно крутившегося в голове самобичевания, отреагировал мгновенно: — Прости, я не должен был тебя туда водить, я совершенно не подумал о последствиях для твоего здоровья, и... Кроули отмахнулся, разваливаясь на стуле и как обычно вытягивая ноги на полкухни. — Брось, ангел, хватит этого самовосхваления, ты всего-то вернул меня к жизни. Это, — он легонько постучал пальцем по своему виску, — ничтожная плата. — Но... — Давай договоримся: я тебя не благодарю, а ты не извиняешься. Азирафель невольно усмехнулся. — Думаешь, я не перенесу парочки «спасибо»? — Ты просто не знаешь моих талантов в этой области. Я могу быть очень, очень благодарным. Ты сбежишь на десятой минуте. В голосе Кроули было столько сытого благодушия, что Азирафель не стал перечить, только покачал головой. — Есть хочешь? — спросил он, прекрасно понимая, что сбегает от неприятного разговора. Кроули потер лоб и поморщился. — Кофе хочу. Говорят, кофеин помогает при мигренях. — Все еще болит? — Азирафель тут же понизил голос почти до шепота. Кроули пожал плечами. — Так, отголоски. Пройдет. Особенно если ты будешь ангелом и все же сваришь мне кофе. И он изобразил на лице такое умильное выражение, что Азирафель рассмеялся от неожиданности. И, разумеется, отправился прямиком к кофемашине. День прошел мирно и тихо, если не считать Бентли, устроившей свой фирменный забег по квартире и свернувшей с подоконника цветочный горшок. На удивление, Кроули, услышав, что именно пострадало, не пообещал поджарить кошку на медленном огне, а только вздохнул и кротко попросил Азирафеля помочь с уборкой. И сам отправился за пылесосом, показывая, что «помочь» не значило полностью сделать за него. Азирафель смотрел на него — и нервничал. Кроули не ворчал. Не сетовал на головную боль, прошедшую в достаточной степени, чтобы он мог двигаться и коммуницировать, но все еще не исчезнувшую вовсе. Не вспоминал клуб после утреннего разговора и тем более не напоминал о поцелуе. Он вел себя так, будто все было по-прежнему — и в то же время… нет. Он улыбался. Азирафель несколько раз со стыдом ловил себя на том, что эгоистично радуется его слепоте, ведь это позволяло безнаказанно изучать эту тихую, обращенную куда-то внутрь себя улыбку. Его голос стал мягче, в нем пропал привычный хрип раздражения, как будто все, от чего он прежде оборонялся, вдруг волшебным образом рассеялось, потеряв силы и значение. Как в тот вечер, когда они встречали закат, и оранжевые лучи расцвечивали всю серую гостиную в яркий рыжий — в цвет самого Кроули. Он чаще касался Азирафеля — как бы невзначай: придержал за запястье, нащупывая кружку с кофе, на секунду прислонился плечом, проходя мимо, а когда перебрался на диван, то устроился рядом ближе, чем было нужно, и несколько сантиметров разделявшего их воздуха совершенно не мешали ощущать ровное тепло его тела совсем рядом. Азирафель не знал, что с этим делать. Он одновременно замирал от каждого такого прикосновения, чувствуя, как сердце мгновенно разгоняется до скорости вдвое быстрее обычного, — и внутренне отшатывался. За эти несколько часов он сотню раз, не меньше, почти решался с ним поговорить. Узнать, что Кроули думает обо всем случившемся. Что теперь: они это обсудят? Они это забудут? Они это повторят?.. И каждый раз останавливался, боясь, что вопросы прозвучат слишком громко, чересчур резко. Что они испортят то, что, возможно, еще не испортилось само. Пусть он и не мог подобрать этому названия. Кроули вел себя так, будто поцелуя не было, — и одновременно так, словно он был. И он, кажется, на самом деле был… счастлив. Он выпил кофе, съел по настоянию Азирафеля тосты с сыром и устроился на диване (близко, слишком близко!), мурлыкая себе под нос какую-то ритмичную ерунду, то рассеянно бросая мелодию, то снова ее подхватывая или начиная с начала. Он не спрашивал, не требовал, он будто бы вовсе не анализировал ту ночь — и этим сводил Азирафеля с ума. Потому что ничего не требовать — значило оставлять выбор. Не давить, не тянуть, не обесценивать — значило доверять. А он... он понятия не имел, что именно ему выбрать. Он боялся быть профессионалом, который перешел грань. Боялся быть человеком, который отказался от своих чувств. Боялся быть никем, если так ни на что и не решится и потеряет оба пути сразу. И каждый раз, когда Кроули поворачивался к нему с этой ленивой, какой-то медленной улыбкой, — он ловил себя на том, что улыбается в ответ. Только для того, чтобы тут же начать себя за это казнить. Он даже не знал, от какой перспективы ему больше не по себе: что все повторится или что нет. В какой-то момент он все же не выдержал: — У тебя точно все в порядке? Кроули повернул голову в его сторону, остановил скринридер, зачитывавший что-то ему в наушники. Снова улыбнулся спокойно и — Азирафель изо всех сил сопротивлялся этому слову, но оно было самым правильным, — нежно. — Ангел, — проникновенно сказал он, — у меня раскалывается голова, но в остальном я в порядке. Правда. Я жив, ты здесь, и, знаешь... Азирафель некоторое время подождал продолжения, но его не последовало. Вместо этого Кроули переменил позу: съехал ниже на диване, устроил голову на спинке, закрыл глаза и пристроил ногу на ногу так, что теперь почти касался колена Азирафеля босой пяткой. Договаривать он явно не собирался. Азирафель прижал к груди неизменную кружку чая, как щит. И все же не смог удержаться от шепота: — Но это неправильно. — Что именно? — безмятежно спросил Кроули, не открывая глаз. Кажется, он намеревался снова задремать. Разумеется, он знал, о чем речь. И все равно дал Азирафелю шанс не произносить этого вслух. Пока еще нет. Азирафель набрал в легкие воздух. Застыл, глядя на расслабленно лежащую на колене кисть, на шею, кажущуюся особенно длинной сейчас, когда Кроули слегка запрокинул голову. На яркую рыжину свежеотросших волос. Потом выдохнул, постаравшись сделать это бесшумно, и тоже откинулся на спинку. — Ничего. Спи. И слегка подвинул ногу, чтобы Кроули все же слегка коснулся ее пальцами ног.  

***

Голова почти не болела — это само по себе казалось роскошью. Еще накатывала все более редкими волнами ломота в висках и оставалась противная вязкая слабость от миорелаксантов, но это было ничтожной ценой за возможность двигаться, говорить и вообще думать. Он дремал, прямо сидя на диване, то выплывая во внешний мир достаточно, чтобы услышать, как Азирафель рядом перелистывает страницы книги, то проваливаясь обратно в сон, где перед его глазами — зрячими, как всегда во сне, — мелькали цветные всполохи, гремела музыка, и в каждой вспышке он видел собственный смутный силуэт, растворявшийся в ритме. Не было ни боли, ни веса собственного тела, ни границ. Лишь привычный грув — уверенный, точный, словно кто-то раз за разом бил молотком по железному листу. Его уносило все дальше — туда, где не существовало ограничений, где зрение не требовалось, чтобы видеть, где достаточно было быть танцем, чтобы жить. Пульсом. Эхо. А потом вдруг — щелк. Словно кто-то сменил трек. В его ритм незаметно вклинились чуждые ноты: тягучие, задумчивые, почти романтичные. Слишком сложные для техно. Мелодия росла, пробивалась сквозь ломавшийся бит, как трава сквозь бетон, миг за мигом отвоевывая себе место. Она звучала знакомо: он несомненно слышал ее и не раз, но совершенно точно не здесь и не в таких обстоятельствах. Дебюсси? Откуда в клубе Дебюсси? Его родная музыка оборвалась, распавшись на сердитое жужжание и фортепиано. Кроули дернулся, просыпаясь, будто его резко вытянули из теплой ласковой воды. Он потер лоб — тот был влажным от пота, словно он в самом деле только что танцевал. В ушах все еще звенело, но не от басов, а от тихого перебора клавиш, который, между прочим, все еще звучал где-то совсем близко. В этой комнате. И Азирафель, который сидел рядом еще секунду назад — во сне он ощущал близкое плечо, к которому в конце концов привалился для устойчивости, — он поднялся, коротко придержав его за руку, чтобы он не завалился. — Прости, я должен ответить. Так вот, что это было — мелодия звонка. Странно, что до сих пор Кроули ни разу ее не слышал: вроде бы Азирафель держал телефон на бесшумном режиме? Он зевнул и выпрямился, потирая затекшую шею, прислушивался к тому, как Азирафель быстро отходит к окну и наконец заставляет замолчать телефон, ответив на вызов. — Да? Да, Мюриэль, это я, слушаю. Он ощутил изменившийся тон его голоса раньше, чем в самом деле услышал: воздух в комнате словно сгустился, напоминая о том, что каждый житель Земли постоянно носит на плечах тяжесть десятков километров атмосферы. Азирафель резко выдохнул, помолчал, вслушиваясь в слишком быструю и бодрую речь на том конце линии — пауза показалась Кроули очень долгой — и наконец отрывисто спросил: — Когда? На том конце снова заговорили, но со своего места Кроули не мог разобрать слов. Зато он слышал, как дышал Азирафель: короткими, рваными всхлипами и долгими выдохами сквозь зубы, словно он изо всех сил стискивал челюсти — и, возможно, кулаки. Кроули поднялся. Он не имел ни малейшего понятия, что именно происходит, но точно знал: это не рядовой звонок. А значит, он должен был быть рядом, — и он двинулся в ту сторону, откуда доносился голос Азирафеля. Остановился, почти дойдя до него, протянул руку, неловко касаясь плеча. Монолог в трубке наконец окончился, и Азирафель с явным усилием выдавил: — Спасибо. Я... я позвоню, спасибо. В затопившей комнату тишине Кроули мог поклясться, что слышит, как неестественно быстро колотится у Азирафеля сердце, как он сглатывает, пытаясь перевести дыхание и взять себя в руки. — Азирафель? — тихо позвал его Кроули. Тот вздрогнул под его рукой. То ли кивнул, услышав имя, то ли вдруг осознал, что находится здесь не один, и присутствие другого человека стало для него неожиданностью. — Я... прошу прощения, — наконец выдавил он. — Не хотел тебя будить. Просто... звонок, на этот номер у меня всегда включен звук. Это из хосписа. — Что-то с твоим подопечным? — Нет. Нет, — его голос сорвался, он прочистил горло. — Это не работа. Это... мама. Моя мама, — закончил он шепотом. Кроули молчал, терпеливо дожидаясь продолжения. — Она... — начал было Азирафель и тут же резко замолчал, будто слишком много слов теснились в горле, и в результате ни одно не могло выкарабкаться наружу. — Она лежит уже шестнадцать лет. После... попытки. Неудачной. Самоубийства. — Каждое слово падало между ними, словно чугунное ядро, едва заметно сотрясая пол под ногами. — Прости. Я... не знаю, зачем это рассказываю. Я не должен... — Азирафель, — мягко сказал Кроули, нащупывая его ладонь — ледяную-ледяную ладонь — и сжимая пальцы в своих. — Почему тебе позвонили? Что произошло? Снова пауза. Долгая, ввинчивающаяся в затылок тишина, несколько неровных вдохов. — Потому что у нее был инсульт. Второй, — наконец продолжил Азирафель. Его голос все еще звучал сдавленно, но по крайней мере теперь он говорил более длинными фразами, постепенно возвращая себе контроль над речью. — Она и до того была… в состоянии, в котором врачи не ждали изменений. Не двигалась, не реагировала на внешние раздражители. Мы не знаем, в сознании ли она или нет. Врачи не могут точно сказать, но я верю, что она слышит. То есть верил... Я езжу к ней иногда. Читаю вслух. Рассказываю, как прошел день. Ставлю музыку — ту, что ей нравилась. Кроули не перебивал, лишь слегка поглаживал чужую ладонь большим пальцем. — Первый инсульт был еще несколько лет назад, — после него у нее почти не осталось мимики. А теперь, кажется, пропала и непроизвольная реакция. Она... Она стала еще дальше, — Азирафель помолчал и вдруг ответно сжал руку Кроули с такой силой, что тот чуть не вскрикнул. — Кажется, они считают, что ей осталось совсем немного. Функции дыхания нестабильны. И... — он умолк, явно не решаясь продолжать. Кроули коротко вдохнул. Он мало что смыслил в медицине, но это звучало достаточно плохо, чтобы не задавать уточняющих вопросов. По крайней мере, прямо сейчас. — Ты поедешь к ней? — Я не уверен, что меня к ней пропустят. Пока еще нет. Мюриэль обещала, что перезвонит еще раз через пару часов, когда станут понятны хоть какие-то перспективы. — Тогда ты поедешь, когда тебя пустят, — спокойно сказал Кроули. — И останешься столько, сколько понадобится. Сколько сам сочтешь нужным. И не будешь потом упоминать этого в своих отчетах, потому что я буду все отрицать и стоять на том, что ты все время был здесь. Азирафель шумно выдохнул. Он все еще крепко держал Кроули на руку, словно боялся упасть, если останется сам по себе. Кроули отлично знал это ощущение. Он сделал полшага вперед и осторожно притянул Азирафеля ближе, обнимая его за плечи, — и тот после короткой заминки обмяк в его руках, прислонившись виском к щеке. Словно надувная фигурка, из которой вдруг выпустили весь воздух. — С тех пор, как все это случилось, все, что я делаю, — не то, — глухо проговорил он. — Любых моих действий просто недостаточно. Я ведь остался, чтобы за ней ухаживать. И поначалу так и было: я не поехал учиться за границу, отказался от стажировки, я... я думал, что если достаточно постараюсь, — если просто... буду рядом... — он запнулся, — то это что-нибудь изменит. Но ничего не происходит. Ничего хорошего, я имею в виду. Значит, я не справился. Кроули лишь крепче обнял его, едва заметно поглаживая по спине. — Не ты ли сам учишь меня, что мы не всемогущие и не всегда можем починить то, что сломано, — негромко сказал он. — Иногда все, что нам остается — просто быть рядом. Ты остаешься с ней все эти годы и веришь в нее, когда все остальные потеряли эту веру. И знаешь, ангел... это гораздо тяжелее, чем продолжать какие-то активные действия. И этого более чем достаточно. Азирафель помедлил, потом несколько раз молча кивнул. Молча. Не отстраняясь. Затем все же чуть отодвинулся, не разрывая объятий, и проговорил уже почти обычным голосом, лишь немного тише: — Спасибо. Кроули угукнул и на секунду сжал его в руках еще чуть крепче, а потом отпустил. — Заварить тебе чаю? — Что? — Чай. Горячий. С бергамотом или чабрецом, или что там еще у нас теперь есть в ассортименте. Азирафель хмыкнул и глубоко вздохнул. — Это не обязательно. Я же здесь... ну, в профессиональной роли. Это я... — ...социальный куратор. Я в курсе, — кивнул Кроули. — А я — человек, хоть по мне иногда и не скажешь. Так с чем заваривать? — С бергамотом, — сдался Азирафель. И Кроули, одобрительно хмыкнув, отправился в кухню.  

***

Азирафель выбрал место у окна, но не потому, что хотел любоваться пейзажем — наоборот, чтобы было, куда упереть невидящий взгляд, пока поезд будет ехать сквозь лондонские предместья. Ему хотелось тишины. Чтобы никто не пытался завязать дорожную беседу, не предлагал кофе, не комментировал новости. Если бы он мог, он бы выключил и собственные мысли, но это, увы, было ему недоступно. Он почти не спал. Проснулся еще до рассвета, чувствуя себя совершенно разбитым, и с трудом подавил желание снова перезвонить в хоспис — в третий раз за последние двенадцать часов. В конце концов убедил себя, что у местных сотрудников тоже должны быть часы отдыха, а в экстренном случае его тут же поставили бы в известность, и с этой мантрой принялся собираться. Телефон, портмоне, неизменная книга, бутылка воды, пухлая папка с медицинскими выписками и документами — он прекрасно знал, что все эти бумажки есть в хосписе в электронном виде, но от веса этой папки в старомодном кожаном портфеле ему почему-то было легче. Когда он тихонько притворил за собой входную дверь квартиры, Кроули еще спал, и это, пожалуй, было к лучшему: вчерашний звонок совершенно выбил Азирафеля из колеи, и он не понимал, как ему теперь вести себя с подопечным, вдруг оказавшимся совсем в другой роли. Тем, кто ведет, несмотря на то, что сам лишился зрения; кто поддерживает, когда сам едва-едва нащупал опору. Другом. Теперь, уперевшись взглядом в окно и не замечая постепенно сменявшегося пейзажа — от мрачной застройки старого городского центра ко все более высоким зданиям окраин, а затем — к просторным пригородным садам, — Азирафель пытался не думать о том, как легко оказалось принять помощь от человека, которому еще недавно он не доверил бы даже самостоятельно сделать сэндвич. Мерный стук колес обычно успокаивал его, позволял собраться перед неприятным визитом, но сегодня все было иначе. С каждой милей ему становилось все неуютнее, словно с каждым новым отрезком пути поезд приближался не к конкретному месту на карте, а к чему-то гораздо более хрупкому и важному. Будто впереди его ждала не палата, не стандартный протокольный визит, а точка перелома, которую придется прожить и как-то из нее выйти — и сделать это придется в одиночестве. Раньше он был уверен, что едет туда, где его ждут. Где он всегда нужен, вне зависимости от того, что еще происходит в его жизни. Сегодня он был почти убежден, что все эти годы умудрялся искусно себя обманывать. А еще ему было страшно — до влажных ладоней и подкашивающихся ног, — почти так же, как в его самый первый приезд почти шестнадцать лет назад. Здание хосписа было видно прямо от станции: оно постепенно проступало сквозь зеленоватую хмарь жиденькой привокзальной рощи, темное и будто бы вросшее в местную землю. Больницу, со временем переквалифицировавшуюся в приют по досматриванию смертельно больных, а затем собственно в хоспис, устроили в здании старинного монастыря, имя святой покровительницы которого Азирафель не мог запомнить вот уже много лет: каждый раз, проходя через вычурные готические ворота, он вчитывался в облупившуюся надпись над решеткой, но забывал выведенные там слова в следующий же миг после того, как переступал порог. Вокруг с трех сторон расстилались поля, на которых выращивали какие-то злаки (он никогда не был силен в ботанике), но сейчас они уже стояли сжатыми, и высохшая за неделю без дождей земля казалась серой, словно пепел. С четвертой стороны монастырь вдавался в сосновый лес, и когда-то Азирафель приложил немало усилий, чтобы окна палаты, которую занимала его мать, выходили именно на деревья. Он бывал здесь сотни раз. Слишком много, чтобы еще что-то чувствовать при виде аккуратной таблички у входа. И все же сегодня что-то заставило его вздрогнуть, когда он нырнул в прохладный холл. Он прошел привычным маршрутом: регистратура, пропуск, санитайзер, краткий инструктаж от незнакомой медсестры, — и остановился перед палатой, вдруг осознав, что занес руку, словно собираясь постучать и спросить разрешения войти. Будто изнутри в самом деле мог раздаться почти позабытый голос. Он потянул за ручку, сделал шаг в палату и снова остановился, обводя ее взглядом. Ища любые изменения. Ее кровать, как и всегда, была застелена идеально чистым бельем. Руки — сложены поверх одеяла ладонями вверх. Глаза прикрыты. Аппаратура знакомо попискивала и жужжала, выдавая свою серию цифровых сигналов: пульс, давление, сатурация. Эта странная, лишенная эмоций музыка была привычной, даже успокаивающей. Только дыхание теперь стало менее стабильным — его ритм сбивался и проседал. Рядом выразительно стоял аппарат ИВЛ — пока что не включенный, но Азирафель знал, как быстро все может измениться. — Привет, — сказал он, как говорил всегда. Тихо, будто в библиотеке. — Прости, что долго не приезжал. Он придвинул стул ближе к ее койке, сел, поставил портфель прямо на пол, между ног. Взял ее ладонь. Кожа казалась совсем тонкой, будто скоро сквозь нее станет возможно различить не только темные вены, но и кости. Он осторожно погладил ее запястье, чуть сжал пальцы в своих, казавшихся слишком толстыми и слишком яркими на фоне совершенно выцветшей, истончившейся руки. — У тебя был тяжелый день, я знаю. Но ты справилась. Ты всегда справляешься. Он говорил ей так каждый раз. Он вообще с ней говорил: подробно докладывал, как прошла неделя, пересказывал байки Трейси, цитировал книжки, показавшиеся ему занятными или смешными. Рассуждал о множестве разных материй: от планов по учебе до дилеммы, стоит ли сменить привычный фасон брюк на более актуальный. Один раз он даже читал ей вслух рецепт супа — просто чтобы не умолкать. Сегодня он замолчал почти сразу. Прежние слова не шли. Как будто вместе с ухудшением ее дыхания нарушилась и та тонкая, почти сакральная связь, которую он годами ткал между собой и этой постелью: из голоса, прикосновений, историй — из надежды. Сегодня, впервые за все это время, он не знал, зачем говорит. Не знал, слышит ли она его, — и даже если слышит, что в этих словах еще имеет значение. Он сидел молча, просто сжимая ее ладонь в своих, чуть склонившись вперед, словно готовый в любой момент вскочить, чтобы защитить ее. В груди была тишина. Но не пустая, а ласковая, будто много лет внутри него от любого звука принималось смеяться эхо, а теперь вдруг кто-то завесил гобеленами стены, накрыл коврами полы и расставил мебель, и раньше вольготно разгуливавший в нежилых залах звук тут же присмирел и утих, наконец подчинившись чужим законам. Чего он так боялся на пути сюда? Предчувствие смерти жило с ним постоянным спутником почти половину его жизни, и от того, что она подошла еще на шаг, ничего по сути не изменилось. Выходит, перестроилось что-то внутри него самого? Азирафель выдохнул и все же заговорил — медленно, почти неслышным шепотом: — Ты знаешь… Я часто думаю, что мы ошиблись. Я остался, потому что хотел быть рядом. Потому что думал, что если кто-то будет с тобой, не оставит тебя одну… ты почувствуешь. Ты вернешься. Однажды отзовешься, и все станет хоть чуточку похоже на то, как было прежде. Я правда в это верил. Он наклонился ближе и ласково погладил ее по волосам — совершенно белым, словно ей было не пятьдесят с небольшим, а все восемьдесят. — А теперь я все чаще думаю: может быть, ты не возвращаешься не потому, что не можешь, а потому, что никогда этого не хотела. Может, мне нужно было принять твой выбор еще тогда и не мучить ни тебя, ни себя. Может, ты никогда не хотела, чтобы я тебя ждал. И все эти годы надо было просто... жить. Он выпрямился и заговорил чуть тверже, хоть голос все еще подрагивал: — У меня… появился человек, — он помотал головой, сердито прерывая самого себя. — Нет, не так. Вообще-то изначально это я появился у него, он был тем, кому я помогал и продолжаю помогать, хотя сейчас он уже очень со многим справляется сам. Мне иногда кажется, что он движется слишком быстро для меня, я не успеваю следить за тем, как он каждый день идет вперед. Азирафель потер глаза, прогоняя из-под век непрошеные слезы. — Он вообще жутко упрямый. И сложный. Иногда — невыносимый. Но вчера, когда мне позвонили, чтобы рассказать о тебе, он не сказал ни одного лишнего слова и не сделал ни единого движения, которые... — он тщательно подбирал слова, формулируя свои мысли прежде всего для самого себя, — …от которых мне стало бы хуже. С ним рядом мне становится тише, понимаешь? Словно хоть что-то в этом хаосе начинает звучать в правильной тональности. Он покачал головой, чуть усмехнулся: — Я не знаю, что это. Не понимаю, куда это ведет. И не уверен, что имею право… вообще об этом думать. Мне, наверное, не стоит, он все же мой подопечный. — Он глубоко вздохнул, голос его стал совсем тихим: — Но я хотел, чтобы ты знала. Потому что, кажется, это впервые за долгое время, когда я не чувствую себя... один. И знаешь... — он выпрямился, пригладил волосы и прочистил горло, словно собирался сделать объявление, — если ты в самом деле оставалась здесь ради меня и только по моей воле, то больше не надо. Я пойму. Азирафель невесомо поцеловал ее в центр ладони, затем бережно уложил руку обратно на одеяло и поднялся. — Спасибо.