The stars unseen

Кроули ворчал. Это неведомо отчего позволяло ему чувствовать себя капельку увереннее. Наверное, он мог бы взять себя в руки и вести себя несколько спокойнее, но так, как сейчас, было проще: внутри него гудело напряжением каждое движение. Как только Азирафель сообщил, что хочет сводить его «в одно место», он тут же насторожился. Впрочем, поначалу это была скорее любопытная настороженность: в прошлый раз подобного рода поход-сюрприз оказался более чем удачным. Проблема возникла, когда он понял, куда они направлялись на самом деле. — Ангел, серьезно, я готов признать, что это смешная шутка, если мы немедленно отсюда уйдем. Азирафель ободряюще похлопал его по руке и обратился к кассиру. — Два билета, пожалуйста. Не переживай, я буду рядом, — он снова понизил голос, повернувшись к Кроули, пока проходила оплата и принтер выплевывал их билеты. — И я почти уверен, что тебе наверняка понравится. Если бы Азирафель притащил его в какой-нибудь специальный музей для слепых, Кроули смирился бы. Возможно, предварительно устроил бы сцену, исключительно из вредности характера, но смирился. Но Национальная галерея! Ходить среди обычных людей, тех, кто может смотреть на картины, было унизительно. И страшно. Но все же унизительно больше. Ему было совершенно неясно, зачем ему тут находиться — не слушать же экскурсию, не имея возможности увидеть полотна, о которых будет говорить гид? Он шел чуть позади, держась за локоть Азирафеля, стараясь шагать неторопливо, но каждый шаг отзывался в теле мелкой вспышкой раздражения. Не на своего провожатого — прежде всего на себя. На этот нелепый дискомфорт, который никак его не отпускал: вокруг был чужой воздух, чужие голоса, чужие шаги. И чужие ожидания, предполагавшие неясную ему последовательность действий. Его до стиснутых зубов бесила собственная неуверенность, и ее же он отчаянно стыдился. — Признайся, — пробормотал он, — ты просто хотел сходить в музей, а меня было не с кем оставить. Азирафель на секунду остановился. Когда он ответил, в его голосе звучала улыбка. — Конечно, — беспечно отозвался он. — Я вообще только ради этого и остаюсь в системе социальной поддержки. Чтобы доводить своих подопечных до нервного срыва, желательно в тот момент, когда они начинают думать, что их новое положение не равно концу жизни. — Так и знал, — буркнул Кроули, с трудом удержавшись от смешка. — Наверняка еще и реферат заставишь писать по мотивам выставки? — Кстати, это и правда хорошая мысль, — Азирафель звучал так невинно, словно замышлял самую грандиозную пакость в жизни. — Но на первый раз обойдемся без формальностей, ограничишься устным отчетом. Они шли довольно медленно, Азирафель негромко предупреждал его о препятствиях: поворот, порожек, ступенька. Реагировать на эти предостережения было легко, но сама их необходимость все равно отдавала горечью, которую он все больше привыкал не замечать. Запахи вокруг — пыли, дерева, недавно перекрашенных стен — не вызывали точных ассоциаций, но акустика была узнаваемая: негромкий гул приглушенных голосов и короткое, почти незаметное уху эхо, сопровождавшее каждый шаг. Музей. Настоящий. Кроули здесь было не по себе. Он пришел сюда не один. И неведомым образом именно от этого все становилось еще сложнее. Пару дней назад Азирафель вернулся из поездки к матери с каким-то непонятным, почти неземным спокойствием. Он был все таким же — негромким, внимательным, очень добрым, вечно с чашкой чая в руке или книгой наперевес, мягким, но настойчивым, временами убийственно ироничным, — но теперь в нем будто бы все встало на место. Как если бы внутри него все это время пытался и никак не мог заработать таинственный механизм, которому прежде не хватало важной детали, и в этой поездке он ее наконец отыскал. Кроули почувствовал это сразу. По звуку шагов, словно ставших многократно легче, по дыханию, по тому, как с тех пор Азирафель брал его за руку, чтобы положить ее себе на локоть, по уверенной расслабленности разговоров. Раньше вокруг него всегда словно сгущалась атмосфера осторожности, концентрируясь — Кроули был в этом уверен — у него в яремной впадине. Теперь этого немого вихря не было, а аккуратные интонации вовсе исчезли из голоса и — что было совсем уж непонятно — из молчания. Самому Кроули от этого вдруг стало тревожно. Казалось, будто из них двоих теперь он — тот, кто все еще не собрался до конца, не подобрал подходящих ему деталей. Если раньше они были рядом, то теперь он ощущал себя тем, кто остался на полпути. Он не говорил об этом. Как и о том, что с тех пор стал ловить себя на мысли, что ждет от Азирафеля… чего-то. Какого-то сигнала. Решения. Ответа на вопрос, который он задал тем вечером в клубе, — и сейчас впервые с тех пор осознал, насколько невыносимо не знать, что на эту тему думает его провожатый. Азирафель вдруг остановился, так внезапно, что Кроули едва в него не врезался. — Мы пришли, — сказал он. — Протяни руку вперед. Раздраженно вздохнув, Кроули послушался, надеясь, что вид имеет самый недовольный. Пальцы уткнулись во что-то прохладное, пластиковое, с ощутимым рельефом. Он проследил контур небольшой, со стандартный лист, таблички, снова попытался понять, что на ней находится. Это не было похоже на шрифт Брайля, как он предполагал изначально, но определенно не было и обычным текстом. — Эта выставка сделана в партнерстве с RNIB, — негромко сказал ему Азирафель. — Почти к каждой картине есть тактильные версии, и в сочетании с аудиогидом... Вот, я взял тебе наушники. — Я не хочу! — Кроули поспешно отдернул руку и помотал головой. Затем счел, что имеет смысл пояснить: — Я не хочу аудиогид. Рассказывай ты. — Но Кроули, я не искусствовед, — кажется, Азирафель был искренне растерян. — Я вряд ли смогу передать тебе нужные нюансы... — А-анге-ел, — почти пропел Кроули. — Просто вспомни закат. Он услышал паузу, затем короткий выдох совсем рядом. — Ну хорошо. Я... я попробую. Но мне кажется, будет лучше, если для начала ты сам попробуешь понять, что это за картина. — Меня с большой натяжкой можно назвать знатоком живописи. — Уверяю тебя, это полотно ты просто не можешь не знать. Кроули с сомнением пожал плечами, но в самом деле снова коснулся шероховатой поверхности таблички. Пластик под его пальцами расплывался неясными кляксами, нервируя и заставляя чувствовать себя абсолютным бездарем. Кроули глубоко вздохнул, на секунду отнял ладонь от копии и начал заново, внимательно анализируя свои ощущения. Вот выпуклая круглая точка под его средним пальцем, а вокруг нее расходятся ореолом несколько концентрических кругов. Вот длинная плавная волна, загибающаяся на конце изящным завитком, и сразу рядом — вторая — идут через всю верхнюю часть полотна. Вот резкая, тонкая вертикальная линия, сужающаяся к концу, и мягкая округлость форм в нижней трети картины. Это была не просто композиция — в ней было движение, ветер, вихрь. — Это... — он сглотнул. — Это «Звездная ночь»? Азирафель рядом тихонько угукнул, подтверждая догадку. И, будто почувствовав его смятение, мягко добавил: — Я не стал сразу тебе говорить — это выставка Ван Гога. И сегодня немного посетителей, довольно тихий день, так что можно не спешить. Рассмотри как следует. Кроули не стал бы спешить, даже если бы за ним скопилась очередь длиной с Лондонский мост. Он завороженно нащупывал спиральные вихри неба, густые мазки деревьев, все эти линии, которыми художник когда-то пытался описать бесконечность. Он не знал, можно ли это назвать «видеть», но в эту минуту что-то сдвинулось — как будто все в нем на некоторое время обрело ориентир. — Расскажи мне, — едва слышно попросил он. — Но раз ты ее узнал... — Пожалуйста. Азирафель рядом переступил с ноги на ногу и на пару секунд прижался плечом к его плечу. Затем все же отодвинулся, тихонько задумчиво хмыкнул и начал говорить: медленно, с длинными паузами, давая Кроули время, чтобы он соотнес чужие слова с тем, что ощущает пальцами. — Внизу, в самом основании картины, — говорил он, — маленький город. Его дома состоят из простейших фигур, треугольники и прямоугольники в основном, будто рисовал ребенок. Они стоят так близко, что кажется, им холодно и они жмутся теснее друг к другу. У них пестрые полосатые крыши, и кое-где горят теплым желтым светом окна. Из всех выделяется церковь — у нее высокий, тонкий шпиль колокольни. Кроули скользнул пальцами по нижней части копии — да, вот они, эти мелкие формы россыпью, когда не отделишь одну от другой, и единственная — вертикальная, с острием, уходящим вверх. — А на переднем плане, левее города и ближе к нам, — продолжил Азирафель, — темное кипарисовое дерево. Очень высокое, вытянутое, оно тянется к небу. Оно написано густыми, тяжелыми мазками, словно темно-зеленое, почти черное пламя. Но несмотря на цвет, оно не выглядит угрожающим, скорее… одиноким. Кроули нахмурился, нащупывая кипарис. Он в самом деле казался чужим всему остальному — и от этого почему-то очень живым. — Над городом волнами поднимаются мягкие холмы, а выше них — небо. Оно огромное, больше всего остального вместе взятого и напоминает скорее море, полное водоворотов и завихрений. На нем двенадцать звезд и луна. Все они — как яркие круги с ореолами. Как будто каждый источник света здесь пульсирует, светится по-настоящему, а не из-за правильно подобранных красок. Кроули сжал губы, чувствуя, как в горле встает ком. — В правом верхнем углу — луна, — Азирафель теперь говорил тише, почти шепотом. — На самом деле это месяц, и луна идет на убыль, но свет от нее все равно расходится кругом, и кажется, что от нее по вихрящемуся живому небу разбегается рябь, как по поверхности воды. Он замолчал. Кроули медленно отнял ладони от таблички, провел ими по лицу, будто хотел стереть все впечатления. Или, возможно, наоборот, впечатать их глубже. Глаза он с некоторых пор прятал за темными очками, и это было невероятно кстати: он чувствовал, что сейчас они наверняка блестят, как у человека, готового либо полезть в драку, либо заплакать. Ему вдруг стало ужасно неловко — за эту захлестнувшую его волну, за то, что он стоит посреди музея, отчаянно пытаясь сохранить лицо и дышать не вполсилы, за то, что не в состоянии остаться равнодушным. — Прости, — хрипло сказал он, встряхнув головой, — я просто… — Не извиняйся, — так же тихо отозвался Азирафель. Он мягко коснулся его плеча — на этот раз рукой — и несильно его сжал. — Это очень хорошая картина. Она многим делает больно, но это хорошая боль. Мне всегда казалось, глядя в эти звездные спирали, мы узнаем больше о самих себе. Кроули снова провел ладонью по рельефной табличке, теперь почти ласково, очертил контур кипариса и сильнее вдавил пальцы в копию, нащупав сразу три звезды. — Я никогда раньше не думал, что смогу прикоснуться к чему-то такому, — пробормотал он. И усмехнулся, покачав головой: — К звездам, надо же. Когда я еще видел, картины были для меня просто… картинками. Он замолчал, теперь впечатав в табличку ладонь целиком. Ему хотелось думать, что следы, которые останутся на коже, смогут продержаться на ней дольше пары минут. И даже если нет — он этого не увидит. Азирафель ждал. — А сейчас? — наконец спросил он. Кроули вздохнул. — А сейчас это будто кто-то написал красками музыку. И я могу слышать ее сквозь пальцы. Я покажу тебе, потом, дома. Азирафель улыбнулся. Кроули этого не видел, но был уверен, что не ошибся в ощущениях. И еще, — вдруг осознал он, — присутствие других людей в зале когда-то перестало его пугать. Теперь это было настолько несущественно, что собственное недавнее раздражение даже не возмущало его, а скорее веселило. Важно было только то, что один из этих людей стоял совсем рядом, и для того, чтобы взять его за руку, надо было лишь слегка сдвинуть свою. — Так сколько всего здесь картин, ангел? Не можем же мы вечно стоять перед одной! — проворчал он, крепко сжимая чужие пальцы в безмолвном жесте благодарности и не собираясь в ближайшее время отпускать. — С тактильными копиями — порядка тридцати. — Кошмар, — с нескрываемым удовольствием припечатал Кроули. — Мы же тут на полдня! — У тебя были иные планы? «Только что появились , — отчетливо подумал Кроули. — И очень конкретные. Но им придется подождать до вечера». — Ни единого, — легко соврал он. — Веди, ангел. И Азирафель легко потянул его за собой.

***

Кроули очень внимательно изучил на выставке все, что было ему доступно. Он заставил Азирафеля рассказать о каждой картине из тех, что сопровождались тактильными копиями, прочитать для него пояснительный текст (местами — дважды) и несколько раз подробно комментировал то, что ощущал на ощупь. Азирафель был невероятно горд, глядя на происшедшую с ним всего за несколько минут перемену, — не за себя, придумавшего пойти в музей, а за Кроули, так легко отбросившего свою нервозность и принявшего новые правила игры. Впрочем, он все равно видел, что было что-то, заставлявшее его подопечного реагировать на все вокруг несколько более бурно, чем обычно, с каким-то беспокойным энтузиазмом. Он так и не выпустил руку Азирафеля, ни в музее, ни во время поездки домой, несмотря на то, что в такой сцепке было крайне неудобно садиться в такси, ни даже в лифте, хотя было ясно, что уж тут ему не нужны никакие ориентиры: он и сам прекрасно мог добраться до квартиры даже без трости. Этот постоянный контакт — чужая ладонь, сжимающая его собственную то чуть сильнее, то почти расслабленно, вызывал теплое щекочущее чувство, все разраставшееся от солнечного сплетения во все стороны, и на выставке Азирафель то и дело ловил себя на том, что рассказывает о каких-нибудь событиях из жизни Ван Гога, далеко не самых приятных, не сумев сдержать улыбки. Вероятно, это смотрелось странно. Ему было абсолютно все равно. Пальцы не разжались и по возвращении домой. Когда они уже оказались в квартире, Кроули только привычным движением сковырнул с ног ботинки, согласился подождать, пока Азирафель сделает то же самое, но нетерпеливо притаптывал все эти несчастные полминуты задержки, а затем целеустремленно направился в спальню, почти волоча своего теоретически провожатого за собой. — Кроули! Ты не мог бы, м... — Азирафель чувствовал себя чем-то вроде воздушного шарика на веревочке, второй конец которой был зажат в руке у мальчишки лет десяти, — … немного сбавить темп? Тот только отрицательно мотнул головой, легким движением обогнул Бентли, явно почуявшую настроение хозяина и бросившуюся ему наперерез, и вошел к себе комнату. Здесь он наконец остановился, выпустил руку Азирафеля и ткнул пальцем в свою кровать. — Садись. — Мой дорогой, ты не мог бы все-таки объяснить, куда мы так торопились? — Азирафель честно устроился на краешке кровати и сложил руки на коленях. Он понятия не имел, откуда взялось это обращение, но поправляться было уже поздно, да и, честно говоря, совершенно не хотелось. Смотреть на то, как Кроули загорается какой-то идеей, было невероятно увлекательно, и он не собирался рушить такой момент своим занудством. Если раньше Кроули всегда работал в таком настроении, — вдруг подумалось ему с внезапной горечью, — то немудрено, что он так болезненно воспринимает все изменения, связанные с университетом. Кроули раскрыл ноутбук, щелкнул кнопкой включения колонок, наговорил ничего не значившую для Азирафеля последовательность слов, вбив их в поисковик, и наконец торжественно шлепнул по клавиатуре, запуская видео. Он явно знал, что именно ищет, и нашел это почти мгновенно. Воздух в комнате медленно заполнился чем-то, чему даже не сразу подбиралось название. Не музыка, не белый шум. Словно музыканты из громадного оркестра, рассеянные по огромной территории, одновременно начали вспоминать любимые фрагменты пьес — небольшие, на три-четыре ноты, — и тут же бросали их, начиная новую. Глубокий, едва заметный даже на впечатляющей громкости тон звучал фоном, собирая отдельные звуки в странную, но единую композицию, отчего-то вызывавшую мгновенную ассоциацию с движением. Но не вперед, а внутрь. Азирафель замер, вслушиваясь в перезвон, затопивший все пространство вокруг. Если бы он мог направлять уши в разные стороны, как Бентли, он совершенно точно бы это сделал: акустическая система, так любимая Кроули, сейчас показала себя в полную силу, буквально заставив его ощутить себя в сердце звука. Он смотрел, как Кроули, сняв очки, чуть склоняет голову на бок и прикрывает глаза. И дышит медленно, с откровенным усилием заставляя себя делать глубокие вдохи и выдохи. Странная мелодия не продлилась долго. Она звучала едва ли пару минут и утихла так же внезапно, как началась, но Азирафелю абсурдно показалось, что она все еще продолжается, просто где-то не здесь или не на том уровне восприятия, который доступен его несовершенным человеческим ушам. Ему очень хотелось задать множество вопросов, но он не решался, понимая, что звук его голоса разобьет мощную, но такую хрупкую атмосферу. — Это оно, — наконец тихо сказал Кроули, не открывая глаз. — Звездная ночь. Звук центра Млечного Пути. Звезды, пылевые облака, вспышки сверхновых… тот глубокий дрон — это газ, нагретый до миллионов градусов. А резкий всплеск, звучавший ближе к концу — это след Стрельца А, сверхмассивной черной дыры. — Он чуть сжал губы, словно сдерживался, боясь перебить сам себя. — Это не просто набор случайных нот. Это пульсация Вселенной. Данные, полученные с помощью «Чандры», «Хаббла» и «Спитцера», перевели в звук — в зависимости от положения и яркости объектов… и теперь ты их слышишь. Мы их слышим. Азирафель, онемев, смотрел на Кроули — и теперь совершенно точно знал, что музыка все еще текла — по комнате, по Северному полушарию, по всей Вселенной. Между пальцами, по позвоночнику, внутри костей, в центре клеточных ядер. Он протянул руку, почти не ощущая ее своей, не умея сейчас отделить себя от мира вокруг, — и едва почувствовал прикосновение, наконец положив пальцы Кроули на висок. Он смотрел, как звук касается лица Кроули. Не воздух, не свет, не его, Азирафеля, собственные пальцы — звук. Кожа, чуть бледнее обычного в мерцающем отсвете экрана, казалась теперь почти прозрачной. И сквозь эту прозрачность он видел: ни единой линии обороны, ни одного замка на массивной, еще недавно перегораживавшей вход цепи. Лишь сложенные щиты и отброшенные за ненужностью маски. И звездный свет. Он не отнял руки. Пальцы его по-прежнему покоились на виске Кроули, и под ними мерно бился пульс — он не чувствовал в этом ритме волнения, но ощущал созвучную ему самому тишину. Он не знал сейчас, где проходит грань между прикосновением и слушанием, в этот момент все было едино: кончики пальцев слышали, как под ними дышит человек, как катится под кожей кровь, как дрожат ресницы на прикрытых глазах. Он чувствовал, как медленно, исподволь нарастает шум в ушах — или, может, это был тот самый вселенский дрон, — охватывая все тело. Кроули молчал. Он был по-прежнему неподвижен, только с каждым вздохом поднималась и опускалась грудь под неизменно черной футболкой. Азирафель вдруг с отчетливой ясностью понял, что он не остановится. Просто не сможет — как не смог бы прервать льющийся сквозь них бесконечный звук. Он переместил руку чуть ниже — по скуле, по щеке к подбородку. Медленно, медленно. Пальцы кольнуло островком неидеально выбритой щетины. Это отчего-то вызвало такой острый приступ жара в груди, что пришлось стиснуть зубы, чтобы он ненароком не вырвался наружу. Это было важно. Он не знал, что именно в этот момент ждет от него Кроули. Может быть, вовсе ничего — как старательно не ждал все эти дни после клуба, хотя иногда Азирафель ловил на себе его пристальное терпеливое внимание. Сейчас он чувствовал, как дрожит и плавится, словно воздух над летним асфальтом, граница, на которой они оба стояли слишком долго. Когда Кроули медленно повернул голову и губами коснулся его ладони — не в поцелуе даже, не в жесте благодарности, а просто так, словно устраивался удобнее, — Азирафель не отвел руки. Он чуть подался вперед, опираясь на край кровати, и скорее почувствовал, чем услышал, как рядом раздался короткий, тихий, отчетливо нервный смешок. Он не стал спрашивать разрешения — был уверен, что оно не потребуется. Он скользнул ладонью дальше — к уху, по изгибу шеи, по жестким коротким волосам к затылку и снова ниже, обводя пальцами каждый позвонок. Ни привычной растерянности, всегда сопровождавшей у него любую первую близость, ни смущения — только забота. Только осторожное, тихое согласие быть рядом, еще чуть ближе, чем прежде. И еще ближе. И еще — пока разделяющего их расстояния не осталось вовсе. Азирафель закрыл глаза. Не оттого, что не хотел видеть, не от волнения или скованности, — просто они больше не были нужны. Все, что происходило, имело значение на каком-то ином уровне, и от того, как каждый из них выглядит со стороны, ровным счетом ничего не зависело. Остались только дыхание, и ощущение теплой кожи под ладонями, и доверие, поделенное на двоих. И невидимый звездный свет, непрерывным потоком струившийся сквозь сплетенные тела.