Глава 1. Испуганный котенок с коготками
3 сентября 2025 г., 20:38
Влажный воздух магазина, пропитанный сладковатым запахом подгнивающей зелени и химической чистоты холодильных витрин, обволакивал его с головой, создавая душную, искусственную среду, контрастирующую с промозглым октябрьским ветром за стеклянными дверями. Минхо замер в узком проходе между высокими стеллажами, заставленными аккуратными пирамидами из овощей и фруктов. Глаза, подернутые усталой дымкой, скользили по ценникам, выискивая самый дешевый вариант, в то время как пальцы, побелевшие от холода даже здесь, внутри, нервно теребили край слишком легкой куртки, неспособной защитить от надвигающихся морозов.
Он долго стоял неподвижно, разрываясь между практичностью дешевого картофеля и почти несбыточным желанием позволить себе хотя бы один небольшой батат, чья сладковатая мякоть могла бы напомнить о каком-то ином, теплом и сытом времени, стершемся в памяти до смутного ощущения. Темные кошачьи уши беспомощно прижались к растрепанным волосам, а длинный пушистый хвост медленно, почти незаметно вилял из стороны в сторону, выдавая внутреннее напряжение и нерешительность.
В конечном итоге, разум, закаленный годами жесткой экономии и постоянного подсчета каждой воны, взял верх над сиюминутной слабостью. Парень наклонился, начав выбирать самые маленькие картофелины, аккуратно складывая их в тонкий полиэтиленовый пакет, взвешивая на ладони каждую, словно пытаясь на ощупь определить ее стоимость.
Засунув руку в глубокий карман куртки, он нащупал там несколько смятых банкнот и горсть звенящей мелочи. Достав их, он отвернулся к стене, загораживаясь от немногочисленных покупателей, и принялся тщательно пересчитывать свои скудные сбережения, шепча про себя цифры, сверяя их с суммой в чеке, который мысленно уже давно составил. Деньги, выделенные отчимом, всегда соответствовали стоимости самого необходимого, не оставляя никакого пространства для маневра или даже крошечной радости в виде шоколадного батончика или пачки сока.
Эти средства исправно выделялись на новые тетради, на ручки, на обязательную школьную форму и добротный, дорогой портфель — все то, что можно было продемонстрировать окружающим, создавая видимость заботы и благополучия, в то время как настоящие потребности, вроде сытного ужина или теплой зимней одежды, наглухо игнорировались, уходя на сомнительные удовольствия самого мужчины в виде крепкого алкоголя и визитов к омегам легкого поведения.
Переведя дух и спрятав обратно жалкие остатки своего бюджета, омега направился к кассе, сжимая в руке свой невесомый пакет с покупкой, чувствуя, как на него смотрят со стороны, но не решаясь поднять глаза, чтобы встретиться с чужими взглядами. Ушки снова нервно подрагивали, улавливая обрывки разговоров, смех, звон монет — весь этот шум нормальной, сытой жизни, протекающей где-то рядом, но остающейся для него абсолютно недосягаемой.
Он мысленно рисовал себе картину будущего, пытаясь заглушить гнетущее чувство настоящего: еще два года, семьсот тридцать дней, которые нужно было просто перетерпеть, выдержать, а затем упорная подготовка к экзаменам, поступление в университет в другом городе, любая работа, лишь бы только выбить место в общежитии и навсегда, навсегда стереть из памяти этот унизительный, бесконечный кошмар под названием «дом». Эта мысль согревала его изнутри, давая призрачное, но такое необходимое ощущение надежды.
Выйдя на улицу, он вздрогнул, снова столкнувшись с резким, ледяным порывом ветра, который моментально пробирался сквозь тонкую ткань весенней куртки, заставляя инстинктивно сжаться, поднять плечи, пытаясь стать меньше, незаметнее. Холодный воздух, пахнущий прелыми листьями и близким снегом, обжигал легкие, а асфальт под ногами отдавал в тонкие подошвы старой обуви промозглым холодом земли, уже начинавшей замерзать. Парень прижал к себе свой скромный трофей, чувствуя, как даже сквозь пакет проступает неприятный, сырой холод картофелин, и быстрым шагом, почти бегом, двинулся в сторону своего района, туда, где его ждала не теплота домашнего очага, а все та же ледяная, гнетущая атмосфера отчуждения и страха.
Минхо, стараясь унять дрожь, пробегавшую по всему телу, ловко подобрал свой длинный, уже изрядно промокший хвост, укутав его под тонкую куртку, где тот беспомощно замер, пытаясь вобрать в себя скудное тепло собственного тела. Натянув на голову капюшон так, чтобы он скрывал не только растрепанные волосы, но и самые кончики настороженных кошачьих ушек, парень зашагал по знакомой дороге.
Перед ним расстилался длинный, плохо освещенный переулок, упиравшийся в тусклый желтый квадрат окна на первом этаже одноэтажного дома. Внутри боролись два чувства, равно сильных и изматывающих: одно тянуло вперед, к источнику хоть какого-то, пусть и иллюзорного, тепла, способного отогреть закоченевшие пальцы и заставить перестать стучать зубами, а другое, более древнее, инстинктивное, заставляло замедлять шаг, тянуть время, отдаляя неизбежную минуту, когда придется переступить порог и снова окунуться в гнетущую, пропитанную запахом дешевого алкоголя и чужих духов, атмосферу.
В конечном итоге рациональность, подкрепленная свежими воспоминаниями о недавней простуде, вымотавшей его до предела и оставшейся без всякого внимания и лечения, перевесила минутную слабость. Мысленно представив себе ту волну насмешек, унизительных прозвищ и откровенной злобы, которая обрушится на него в случае нового недомогания, когда его кашель будет мешать шумным гулянкам и раздражать случайных омег, приводимых отчимом, молодой гибрид ускорил шаг. Ему совсем не хотелось снова слышать, как его называют слабым отбросом, жалким существом, лишь попусту тратящим кислород и место под солнцем.
Подойдя к дому, больше похожему на темный, неподвижный силуэт, вырезанный из свинцовой ночи, Минхо на мгновение замер у калитки, прислушиваясь. Оттуда не доносилось ни громкой музыки, ни пьяных криков, ни смеха, что означало относительное спокойствие и возможность поесть незамеченным. Сделав глубокий, успокаивающий вдох, парень максимально бесшумно открыл дверь, стараясь не производить ни малейшего шума, и буквально просочился в темный коридор, застыв на несколько секунд в полной темноте, позволяя глазам привыкнуть к мраку и ушкам уловить малейшие признаки движения в других комнатах.
Убедившись, что его никто не поджидает, омега двинулся в сторону кухни, встретившей его запахом старого жира и пепельницы, стоявшей на подоконнике. Приглушенный свет от одинокой лампочки под потолком отбрасывал длинные, искаженные тени, делая пространство чужим и немного зловещим.
Действуя на автомате, Минхо поставил на плиту небольшую кастрюльку с водой, достал из пакета две скромные картофелины и тщательно вымыл их под струей ледяной воды, заставляющей пальцы неметь еще сильнее. Ему предстояло растянуть их на скудный обед и на такой же убогий ужин. Он стоял, прислонившись к холодной столешнице, и смотрел, как от поднимающегося пара запотевает окошко над раковиной, скрывая от него темный, неуютный мир за стеклом.
Едва успев проглотить последний кусок теплого картофеля, запив его почти прозрачным, горьковатым чаем, Минхо буквально юркнул в свою комнату, инстинктивно захлопнув за собой дверь беззвучным движением, которое он отточил до совершенства за долгие месяцы жизни в этом доме. Его сердце учащенно забилось, подгоняемое адреналином, выделившимся во время этого рискованного путешествия по кухне, но теперь, в относительной безопасности своего скромного убежища, парень мог перевести дух.
Однако эта хрупкая, зыбкая передышка продлилась недолго. Вскоре снаружи послышался громкий скрежет ключа в замочной скважине, сопровождаемый невнятным бормотанием и грубым смехом, а затем входная дверь с силой распахнулась, впуская в дом разгоряченного алкоголем отчима и его новую, пахнущую дешевым парфюмом спутницу. Молодой гибрид мгновенно замер на месте, ушки напряглись и прижались к голове, а хвост инстинктивно поджался, обвиваясь вокруг ноги в немом, животном страхе. Он старался дышать как можно тише, почти замирая, превращаясь в часть темноты своей комнаты, пока снаружи, в гостиной, разворачивалась знакомая до тошноты драма.
Сквозь тонкую перегородку доносились приглушенные, но отчетливые звуки: настойчивый, хриплый голос мужчины, перемежающийся паузами, и сдержанные, вежливые, но твердые ответы омеги, явно не заинтересованной в продолжении вечера. Слышалось шарканье ног, скрип дивана, на который кто-то присел, а затем резко встал, и наконец — ясно прозвучавший отказ, холодный и четкий, после которого последовали тяжелые шаги по направлению к выходу и громкий, выразительный хлопок двери, прозвучавший как выстрел в тишине позднего вечера.
Наступила звенящая, напряженная тишина, которую вскоре нарушил низкий, яростный рык отчима, полный злобы и неудовлетворенного возбуждения. Воздух в доме, казалось, сгустился, наполнившись его гневом, и Минхо, чувствуя это кожей, безнадежно закрыл глаза, предчувствуя неизбежное. И оно не заставило себя ждать.
— Минхо! Немедленно выйди сюда! — прозвучал из гостиной хриплый окрик, заставляющий парня вздрогнуть всем телом.
Сделать глубокий, успокаивающий вдох и медленно, с неохотой открыть дверь, выходя в освещенный коридор, стало для него актом огромного мужества. Он стоял, опустив голову и стараясь не встречаться глазами с мужчиной, который тяжело дышал, стоя посреди комнаты и сжимая кулаки от бессильной злости.
— Это что еще за свинство? — прошипел отчим, указывая дрожащим пальцем на одинокую чашку, стоявшую в раковине. — Посуду за собой мыть сразу, я тебе сколько раз говорил, тупое животное?
Прежде чем парень успел что-либо ответить или хотя бы пошевелиться, тяжелая, увесистая ладонь со всей силы обрушилась на его щеку. Боль, острая и жгучая, мгновенно разлилась по коже, но Минхо лишь стиснул зубы, не издав ни звука, привыкший к подобным вспышкам ярости.
— Я… я случайно, забыл, — тихо, почти шепотом выдавил он, чувствуя, как по щеке начинает расплываться знакомое жжение. — Сейчас уберу. Я… я просто очень замерз.
Мужчина лишь хмыкнул в ответ, и этот звук прозвучал куда страшнее, чем его крик. Он шагнул ближе, и от него пахло перегаром, потом и чем-то еще, острым и животным, что пугало молодого гибрида гораздо больше открытой агрессии.
— Ты у меня только и делаешь, что забываешь, — голос стал тише, но приобрел неприятные нотки. — Тащу я тебя на себе только из-за твоего проклятого пособия сироты, понял? Ничего больше. А так бы давно выкинул на мороз, гнить вместе с прочим мусором.
Пока он говорил, его глаза медленно, оценивающе скользили по фигуре парня, задерживаясь на его бедрах, обтянутых тонкой тканью домашних штанов. Минхо почувствовал, как по спине пробегает холодная, противная волна омерзения и страха. Он развернулся к раковине, схватил чашку и принялся тереть ее губкой, словно от этого зависела его жизнь, чувствуя на своей спине этот тяжелый, липкий взгляд, от которого хотелось кричать и сбежать куда угодно, лишь бы подальше от этого дома и этого человека.
Внезапное, грубое прикосновение жилистой ладони к его ягодице, заставило Минхо вздрогнуть всем телом, как от удара током. Инстинктивно отпрянув, он выпустил из ослабевших пальцев мокрую чашку, которая с оглушительным звоном разбилась о дно металлической раковины, разлетаясь на десятки острых осколков.
Этот звук, резкий и неожиданный, словно спустил с цепи все сдерживаемое до этого бешенство отчима. С низким, животным рыком мужчина со всей силы ударил парня по спине, заставляя того согнуться пополам, а затем грубо развернул его к себе, впиваясь пальцами в его плечи с такой силой, что кости затрещали под этим давлением. Его лицо, расплывшееся и багровое от злости, находилось всего в сантиметрах от бледного, искаженного ужасом лица Минхо, а дыхание, тяжелое и прерывистое, пахло чем-то кислым, отвратительным.
— Криворукий выродок! — прошипел он, и слюна брызнула из его перекошенного рта, попадая на щеку парня. — Ни на что не годное существо!
Пелена слепой, неконтролируемой ярости застилала ему глаза, делая взгляд мутным и неосознанным. Он сильнее впился пальцами в тело молодого гибрида, притягивая его к себе, и его голос опустился до низкого, хриплого шепота, полного грязных намеков и обещаний боли.
— Будешь теперь все отрабатывать, тварь… Будешь отрабатывать каждую копейку, что я на тебя трачу…
Минхо, чувствуя, как по его коже ползут ледяные мурашки от страха и омерзения, начал отчаянно вырываться, пытаясь высвободиться из железной хватки, но руки мужчины, привыкшие к тяжелой работе и физическому насилию, держали его мертвой хваткой. Пальцы отчима скользили по его бокам, грубо лапая и щипая кожу сквозь ткань, а в воздухе вокруг начала сгущаться тяжелая, удушающая волна альфа-феромонов, грубых, примитивных, пытающихся подавить волю, вызвать покорность и страх. Однако что-то в Минхо сопротивлялось этому давлению, не поддаваясь и не сгибаясь, что лишь сильнее разозлило насильника.
— Вот черт… — с нотой злобного разочарования прошипел мужчина, чувствуя, что его привычные методы не работают. — И омегой толком не стал, а уже сопротивляешься… Ну ничего, ничего… Задница-то у тебя все равно способная… будет течь, как надо… и член мой примет, не сомневайся… Примет, потому что другой участи у тебя нет…
Он сжал его запястья, скручивая, и Минхо невольно вскрикнул от резкой боли, пробивающейся сквозь туман страха. Слезы, горячие и соленые, сами собой хлынули из глаз, оставляя мокрые дорожки на щеках, а в груди все сжалось в тугой, холодный комок паники. Его разум, отчаянно цепляясь за возможность спастись, лихорадочно перебирал варианты, ища хоть какой-то выход, любое оружие, любую возможность дать отпор.
Взгляд упал на стоявшую на краю стола пустую стеклянную бутылку из-под пива, оставшуюся с прошлой пьянки. Инстинкт самосохранения, древний и непререкаемый, сработал быстрее мысли. Рванувшись всем телом и сумев на долю секунды высвободить одну руку, он с отчаянным, сдавленным всхлипом схватил бутылку за горлышко и со всей силы, на которую был способен, обрушил ее на склонившуюся над ним голову.
Хватка на запястьях внезапно ослабла, сменившись судорожным, конвульсивным движением, а в глазах мужчины, округлившихся от непонимания и шока, на мгновение мелькнуло чистое, ничем неприкрытое удивление, прежде чем они закатились, и его тяжелое тело, обмякшее и неуправляемое, начало медленно оседать.
Застыв на месте, Минхо смотрел на распластавшегося отчима, не в силах оторвать взгляд от темной лужицы, которая медленно ползла от его головы, отражая тусклый свет кухонной лампочки и приобретая зловещий, почти черный оттенок. Ему казалось, что он совершил самое страшное, самое непоправимое, что только можно было представить, лишив жизни другого человека, пусть даже и монстра, и теперь мир вокруг должен был рухнуть, погребая его под обломками этого ужасного деяния.
Однако через мгновение, показавшееся вечностью, тело на полу слабо дрогнуло, и из полуоткрытого рта мужчины вырвался тихий, хриплый стон. Веки медленно приподнялись, открывая мутные, плохо фокусирующиеся глаза, в которых, сквозь пелену боли и алкогольного опьянения, плясали искры чистой ненависти. Он попытался приподнять голову, но снова рухнул на пол, лишь уставившись на стоявшего в ступоре парня своим взглядом, полным обещания мести.
— Ты у меня… это… припомнишь… Выродок… Я тебя… по кругу пущу… Между всеми… моими… дружками…
Каждое слово, пропитанное ядом и похотливой злобой, вонзалось в сознание Минхо заставляя его внутренне сжиматься от нового приступа животного, всепоглощающего страха. Это уже не была пустая угроза; в этих словах звучала жестокая, неотвратимая правда, обещание такого кошмара, по сравнению с которым смерть казалась бы милосердным избавлением.
Рванувшись с места, парень буквально вылетел из кухни в темный коридор. Схватив с вешалки куртку, он на ходу сунул в нее руки, даже не пытаясь попасть в рукава, а лишь накинув ее на плечи, как плащ. Спотыкаясь о собственные ноги и о разбросанные по полу предметы, он натянул на босые ступни свои потрепанные ботинки, даже не завязывая шнурков, и, дернув на себя ручку входной двери, выскочил в холодную, пронизывающую ночь.
За спиной остался теплый, ядовитый свет дома, а впереди расстилалась темнота, полная неизвестности и опасностей. Минхо бежал, не разбирая дороги, сворачивая в первые попавшиеся переулки, ноги сами несли его вперед по скользкому от инея асфальту, а в ушах стоял оглушительный шум собственного сердца и тяжелого, сбившегося дыхания. Холодный ветер, казалось, прожигал его легкие насквозь, заставляя каждый вдох отдаваться резкой болью, но парень почти не чувствовал этого, гонимый вперед адреналином и чистым, неразбавленным страхом.
С каждым шагом, с каждым новым поворотом в незнакомый двор, до него все отчетливее доходила простая и страшная истина: пути назад больше не существовало. Тот дом, тот человек, та жизнь — все это осталось там, позади, и возвращаться туда значило бы подписать себе приговор. Мысль о том, чтобы снова терпеть унижения, побои и эти масляные, похотливые взгляды, вызывала в нем такую волну отвращения и сопротивления, что он лишь прибавил шагу, убегая все дальше и дальше в холодную, безразличную ночь, понимая, что предпочел бы замерзнуть где-нибудь под забором, чем еще раз переступить тот порог.
Часы тянулись мучительно медленно, превращаясь в бесконечную череду одинаковых, холодных мгновений. Минхо бродил по незнакомым улицам, бесцельно двигаясь вперед. Его ноги уже давно онемели от холода и усталости, а спина ныла от постоянного напряжения, но парень продолжал идти, не находя себе места, не зная, куда можно приткнуться в этом огромном, безразличном к его горю городе.
Мысли, путаные и тревожные, постоянно возвращались к тому, что у него совершенно не было друзей или хотя бы просто знакомых, к которым можно было бы обратиться за помощью в такой отчаянной ситуации. Он сознательно держал всех на расстоянии, мягко, но настойчиво отклоняя любые попытки одноклассников зайти в гости, придумывая нелепые отговорки о вечной занятости или ремонте. Парень не мог позволить никому из них переступить порог того ада, в котором жил, не мог подвергнуть других людей риску увидеть пьяного отчима или услышать поток оскорблений, обрушивающихся на его голову. Он также никогда не смог бы сделать им подарок, что постепенно отдалило его от коллектива, превратив в тихого, замкнутого одиночку, который всегда сидит на задней парте и старается ничем не привлекать к себе внимания.
Теперь же эта вынужденная изоляция оборачивалась против него, оставляя совершенно одного лицом к лицу с враждебным миром. Еще одной навязчивой, почти физически болезненной мыслью стало воспоминание о том самом картофеле, который остался лежать на столе в его комнате, таком нужном сейчас для утоления голода. Он мысленно ругал себя за то, что не схватил его тогда, в панике, но понимал, что в тот момент единственной целью было бегство, а не еда. Теперь же эта еда пропадала зря, в то время как у него в карманах не оставалось ни воны.
Продолжая брести вперед почти в полной темноте, лишь изредка освещаемой одинокими уличными фонарями, он вдруг почувствовал под ногами необычное тепло, исходящее от асфальта в одном из глухих дворов. Оказалось, что здесь проходила какая-то подземная коммуникация, возможно, теплотрасса или канализация, которая слегка подогревала поверхность земли, создавая небольшой островок относительного тепла. Остановившись, парень медленно опустился, поджав под себя ноги и обхватив колени руками, стараясь сохранить хоть какое-то подобие тепла.
Сон, однако, не шел к нему, несмотря на изнеможение. Каждый нерв в теле был напряжен до предела, а ушки, чутко улавливающие малейшие звуки, постоянно двигались, сканируя окружающее пространство на предмет потенциальной опасности. Он прекрасно осознавал свою уязвимость: будучи молодым, не до конца сформировавшимся омегой, довольно хрупкого телосложения и не обладающим серьезной физической силой, он представлял собой легкую добычу для любого, кто захочет напасть. Его единственным шансом в подобной ситуации оставалось бы немедленно бежать, не ввязываясь в конфликт, но даже бегство не гарантировало спасения.
Так он и просидел неподвижно, как статуя, лишь изредка меняя положение, вслушиваясь в ночные звуки города и в собственное неровное дыхание. Холод пробирался сквозь тонкую ткань куртки, заставляя его мелко дрожать, а голод сводил желудок тугими, болезненными узлами. Первая ночь его новой, свободной, но такой пугающей жизни тянулась бесконечно долго, наполненная страхом, одиночеством и горькими сожалениями о прошлом, которое, однако, уже не представлялось возможным вернуть.
Вторые сутки бездомного существования принесли с собой новое, гораздо более навязчивое и физически ощутимое испытание — голод, который из легкого неприятного ощущения в животе превратился в настоящего, неумолимого тирана, подчиняющего себе все мысли и движения. Минхо чувствовал, как с каждой проходящей минутой в его теле нарастает слабость, голова начинает кружиться, а желудок сжимается, напоминая о своем существовании настойчивыми, громкими спазмами, которые, казалось, были слышны даже в тишине пустынных переулков.
Мысли о еде становились все более навязчивыми, рисуя перед внутренним взором аппетитные образы горячих блюд, свежего хлеба, всего того, что было абсолютно недосягаемо. Он проходил мимо небольших продуктовых лавочек и уличных ларьков с выпечкой, останавливаясь на мгновение, чтобы вдохнуть соблазнительные, дразнящие ароматы, исходящие оттуда, и чувствуя, как слюна обильно наполняет рот, не принося, однако, никакого облегчения. При этом сама мысль о том, чтобы взять что-либо без спроса, украсть, даже будучи в таком отчаянном положении, вызывала в нем волну такого отвращения, что он моментально отвергал ее, стискивая зубы и заставляя себя идти дальше, прочь от искушения.
Его внутренние принципы, воспитанные когда-то давно, еще в раннем детстве, оказывались сильнее животного инстинкта самосохранения, создавая мучительный внутренний конфликт между моралью и элементарной потребностью выжить. Он продолжал бороться с самим собой, пока случайно не стал свидетелем одной сцены, подсказавшей ему возможный, хотя и унизительный выход из ситуации.
Из одного из домов в спальном районе вышла пожилая женщина, неся в руках миску с какими-то объедками и остатками каши, которые она аккуратно высыпала в старую, потрепанную миску, стоявшую на асфальте. Почти сразу же откуда-то из-за угла выскочило несколько уличных собак разного размера и масти, с виляющими хвостами и радостным повизгиванием принявшихся уплетать угощение, в то время как женщина, улыбаясь, наблюдала за ними, а затем вернулась обратно.
Эта картина одновременно вызвала и жгучую надежду, и чувство глубочайшего стыда. Он долго стоял в отдалении, наблюдая, как собаки доедают свою порцию и разбегаются, а затем медленно побрел прочь, мысленно отмечая это место и твердо решив вернуться сюда с наступлением темноты, когда никого не будет поблизости.
Когда сумерки наконец сгустились, окрасив небо в темно-синие, почти черные тона, а на улицах не осталось людей, он, дрожа от холода и внутреннего напряжения, снова оказался у того самого дома. Сердце бешено колотилось, а ладони стали влажными от волнения, пока он крался вдоль стен, стараясь оставаться незамеченным.
Увидев в темноте ту самую миску, все еще стоявшую на своем месте и даже сохранившую какие-то остатки еды, он с облегчением выдохнул и, озираясь по сторонам, быстро подбежал к ней. Опустившись на корточки, он протянул дрожащую руку, чтобы схватить хоть что-нибудь и сунуть в голодный рот, подавляя подступающую тошноту от унижения и отчаяния.
Однако едва его пальцы коснулись края миски, как из-за ближайшего угла, с низким, предупреждающим рыком выскочила та самая стая собак, которая уже считала эту территорию и эту еду своей законной собственностью. Впереди бежал крупный, костлявый пес темного окраса, с оскаленной пастью и прижатыми ушами, ясно давая понять, что не намерен делиться с незваным гостем.
Минхо, в ужасе отпрянув, чуть не упал на спину, поднимая руки в защитном жесте, в то время как собаки окружили его плотным кольцом, продолжая угрожающе рычать и скалить зубы, явно готовясь к атаке. Запах страха, исходящий от него, лишь сильнее раззадоривал их, заставляя смыкать круг все теснее.
Не видя другого выхода, парень рванул с места. Ли бежал, спотыкаясь о неровности асфальта и чувствуя, как по его щекам текут горячие слезы бессилия, смешанные с холодным потом, выступавшим на лбу от перенесенного испуга. Эта неудачная попытка добыть хоть какую-то пищу окончательно подкосила его и морально, и физически, оставив один на один с голодной, холодной ночью и с жестокой реальностью уличной жизни.
Третьи сутки жизни на улице принесли с собой не просто изнуряющий голод и пронизывающий до костей холод, но и новое, гнетущее ощущение — полную апатию, медленно затягивающую в свои объятия, словно плотное, липкое болото. Мир вокруг потерял свои краски, превратившись в серое, безразличное пространство, а каждое движение требовало от Минхо невероятных усилий воли, вынуждая его буквально заставлять себя переставлять ноги.
В течение дня, бродя по промышленным зонам в тщетных поисках хотя бы какого-то укрытия от ветра или источника тепла, его взгляд случайно упал на какой-то блестящий предмет, полузасыпанный мусором возле переполненного контейнера. Наклонившись, парень поднял его и увидел складной нож с зазубренным лезвием и шатающейся рукоятью, который кто-то выбросил за ненадобностью.
Он долго держал эту находку в руках, и в его сознании мелькали темные, чуждые ему самому мысли о возможном применении этого жалкого оружия. Однако очень скоро до него дошла вся тщетность этих мрачных фантазий. Он понимал, что просто не способен причинить кому-то вред, не в состоянии поднять руку на другое живое существо, даже ради собственного спасения. Точно так же ему представлялась абсолютно невозможной идея убить какое-либо животное, чтобы утолить голод. Одно лишь представление о том, как он должен подойти к беззащитному созданию, вонзить в него лезвие и наблюдать за предсмертными муками, заставляло внутренне содрогнуться и почувствовать приступ тошноты, подкатывающий к горлу.
И все же, после нескольких минут молчаливого раздумья, он сунул этот нож во внутренний карман куртки, где тот лег нестерпимо тяжелым, холодным грузом, символизирующим собой не силу и защиту, а лишь еще одно напоминание о его собственной слабости и неспособности переступить через свои принципы. Этот предмет стал своеобразным талисманом его бессилия, его моральной негибкости, которая, вполне возможно, вела к верной гибели.
С каждым часом его силы таяли, как снег под весенним солнцем. Ноги отказывались слушаться, постоянно заплетаясь и подкашиваясь, а в висках стучала тупая, изматывающая боль. Дыхание стало прерывистым и поверхностным, перед глазами то и дело плыли темные пятна, заставляющие его останавливаться и прислоняться к стенам домов, чтобы хоть немного прийти в себя.
К вечеру, почти не осознавая, куда и зачем он идет, движимый лишь желанием найти хоть какое-то уединенное место, он с огромным трудом, добрел до моста, перекинутого через темные, почти неподвижные воды реки. Холодный ветер пронизывал до костей, забираясь под тонкую куртку, промокшую за три дня скитаний по осеннему городу. Воздух был влажным и тяжелым, пахнущим гниющими листьями, речной водой и далеким снегом, который вот-вот должен был пойти.
Три дня. Семьдесят два часа бесконечного холода, голода и страха. Три ночи, которые он провел, прячась в подворотнях, стараясь не привлекать к себе внимания, прижимаясь к холодным стенам. Его тело ломило от усталости, а в груди сидела ледяная пустота, гораздо более страшная, чем мороз.
Ушки беспомощно прижались к растрепанным волосам, пытаясь сохранить хотя бы крупицу тепла. Длинный хвост волочился по мокрому асфальту, тяжелый от безысходности. Он смотрел вниз, на темную воду, в которой отражались редкие огни ночного города. Отражение было размытым, неясным, словно сама река не хотела показывать ему его собственное лицо — бледное, испуганное, с синяками под глазами и ссадиной на щеке, оставленной грубыми пальцами отчима.
Мысли путались, накатывая волнами, каждая больнее предыдущей. Он вспоминал его лицо, искаженное злобой и похотливым ожиданием, его тяжелое дыхание, полное обещаний боли и унижения. Он вспоминал свой собственный крик, отчаянный и беспомощный, и хлопок входной двери, за которой оставалась вся его прежняя жизнь.
Зачем? Зачем ему жить? Этот вопрос звучал в голове навязчивым, монотонным ритмом, сливаясь с шумом ветра и далеких машин. Он остался совершенно один. Никто не искал его. Никто не беспокоился. Мир, такой огромный и безразличный, продолжал свой бег, не замечая одного сломанного семнадцатилетнего паренька, стоящего на мосту и решающего, хватит ли у него смелости сделать последний шаг.
Слезы текли по его щекам, горячие и соленые, но он даже не пытался их смахнуть. Они замерзали на коже, оставляя ледяные дорожки, но эта физическая боль казалась такой ничтожной по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Он чувствовал себя грязным, испорченным, сломанным товаром, который никому не нужен. Даже самому себе.
Ли медленно перевел взгляд с воды на свои руки, сжимающие перила. Худые пальцы с ободранными костяшками — он падал сегодня утром, убегая от дворовой собаки. На запястье красовался синяк после отчаянной попытки отчима удержать его в тот вечер.
Парень глубоко вдохнул, и воздух обжег легкие холодом. Он представил, как будет ощущаться падение. Будет ли больно? Или все закончится слишком быстро, прежде чем он успеет что-то почувствовать? А что потом? Темнота? Ничто?
Хвост нервно дернулся, обвиваясь вокруг ноги в попытке согреться. Этот жест, такой привычный, такой живой, вызвал новую волну слез. Его собственное тело, его вторая натура, все еще пыталось бороться за жизнь, в то время как разум уже почти сдался.
Он посмотрел на городские огни, такие далекие и чужие. Где-то там люди жили своей обычной жизнью: ужинали, смотрели фильмы, смеялись, обнимали своих близких. Мир был полон жизни и тепла, но все это существовало за толстым, невидимым стеклом, которое отделяло его от всего хорошего последние два года.
Омега закрыл глаза, чувствуя, как ноги сами собой движутся вперед, к краю. Еще сантиметр. Еще один. Сердце колотилось где-то в горле, крича о том, что оно хочет жить, даже когда разум уже не видел причин для этого.
Внезапно сзади раздались шаги, нарушая его хрупкое уединение со смертью. Минхо замер, не решаясь обернуться, чувствуя, как по спине пробегает ледяная дрожь страха. Резкий, доминантный запах ворвался в сознание еще до того, как шаги поравнялись с ним. Ли вздрогнул, всем существом распознав аромат альфы — мощный, густой, пронизывающий до самого нутра, смесь холодного ветра, дорогого табака и чего-то дикого, неукротимого, того, что привыкло командовать и подчинять. Инстинкты, дремлющие под покровом отчаяния, взвыли тревогой. Ушки прижались к голове в немом страхе, а хвост взъерошился, становясь еще более жалким.
Он не успел обернуться, не успел среагировать. Грубые руки с силой впились в его плечи, сдергивая с парапета и швыряя на мокрый асфальт. Удар о землю отозвался тупой болью в ребрах, вырвав из груди короткий мяукающий звук. Глаза, расширенные ужасом и яростью, устремились на высокий силуэт, заслоняющий тусклый свет фонаря.
Незнакомец стоял над ним, подавляя своим ростом и энергией. Тлеющий кончик сигареты на мгновение осветил его пухлые, насмешливо поджатые губы. Дым клубился вокруг него, смешиваясь с влажным воздухом и его собственным, давящим запахом альфы.
— Разве не пора котенку домой, к маме? Улица не место для таких маленьких и дрожащих созданий.
Грубые слова вонзились в Минхо, напоминая о том почему он здесь. Парень вздрогнул всем телом, и непроизвольно зашипел, оскалился, обнажая мелкие, острые клыки, хотя прекрасно понимал всю свою уязвимость перед этим мощным противником.
Альфа коротко и беззвучно усмехнулся. Он сделал резкий, неожиданный выпад вперед, не чтобы ударить, а чтобы проверить реакцию, напугать, поиграть с добычей. Минхо отпрянул назад, шипение не прекращалось, становясь его единственным щитом, единственным языком, на котором он мог говорить с этой угрозой.
Но альфа не отступил. Грубые пальцы впились в подбородок омеги, заставляя того резко запрокинуть голову. Холод от прикосновения смешался с жгучим стыдом и унижением. Минхо замер, пытаясь вырваться, но хватка была железной. Незнакомец наклонился ближе, его лицо оказалось в сантиметрах от лица Минхо. Запах табака, кожи и дикой, неконтролируемой силы ударил в ноздри, заставляя голову кружиться. У него были черные небольшие уши пантеры и лоснящийся хвост, мощный и длинный.
— О-хо, — протянул альфа, и в его голосе прозвучала неподдельная, хищная заинтересованность. — Котенок с коготками. Смотри-ка, как кусается.
Его пальцы сильнее сжали подбородок Минхо, заставляя того смотреть прямо на себя. В темных глазах незнакомца плясали отсветы далеких огней и что-то холодное, опасное.
— И есть ли разница, — его голос упал до интимного, страшного шепота, — как именно умереть? Спрыгнув вниз, в эту грязную воду? Или… от моей руки?
Он произнес это спокойно, почти нежно, и от этой неожиданной мягкости по спине Минхо пробежали ледяные мурашки. Смерть, которую он сам для себя выбрал, внезапно предстала в новом, гораздо более жутком свете — не как бегство, а как возможная жестокая игра в чужих, безразличных руках. Его собственное дыхание перехватило, а шипение в горле замерло, уступая место новому, леденящему страху.
Внезапно, словно из густой тени, отделился еще один силуэт. Он был чуть более массивен, чем первый, но двигался тихо и экономно, что выдавало в нем человека, привыкшего к мгновенному повиновению. Его шаги по мокрому асфальту почти не звучали, заглушаемые шумом ветра и тяжелым дыханием омеги.
— Господин, — прозвучал спокойный, ровный голос, лишенный подобострастия, но полный непоколебимого уважения. — Простите, но стоит ли пугать ребенка? Он и так выглядит совершенно потерянным.
Первый альфа, не переводя своего властного взгляда с Минхо, лишь медленно пожал плечами. Тлеющая сигарета в его пальцах описала в воздухе короткую красную дугу.
— Пугать? — он издал низкий, хриплый звук, больше похожий на ворчание, чем на смех. — Если бы этот малец действительно жаждал сдохнуть, он бы уже давно полетел вниз, а не стоял здесь, на холоде, целых полчаса, замерзая и размышляя о бренности бытия.
Его глаза оценивающе скользнули по дрожащей фигуре омеги.
— А посмотри, как он шипит. Как шерсть дыбом встает. Как глаза горят. Это не взгляд того, кто смирился. Это инстинкт. Древний, как мир. Это зверь, борющийся за свою жизнь до последнего вздоха. Этот котенок, — он ткнул сигаретой в сторону Минхо, — хочет жить. Он просто забыл, как это делается.
С этими словами он потушил сигарету о перила, швырнув окурок в темноту за спиной. Затем сделал шаг вперед, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. Минхо инстинктивно отпрянул, прижимаясь спиной к холодным железным прутьям. Запах альфы, теперь без табачного привкуса, стал еще гуще, давящим, опьяняющим.
Незнакомец наклонился, его пронзительный взгляд скользил по лицу омеги, изучая каждую черточку, каждую царапину, каждый след слез.
— Тощий, — констатировал он вслух. — Голодный. Грязный. Но чертовски красивый. Из тебя мог бы выйти настоящий шедевр, котенок.
Эти слова, произнесенные с холодной, отстраненной оценкой, вонзились в Минхо острее любого оскорбления. Воспоминания о похотливом взгляде отчима, о его грубых руках, о том, что чуть не случилось, вспыхнули в сознании ярким, обжигающим кошмаром. Ужас, липкий и тошнотворный, подкатил к горлу. Он не станет игрушкой. Никогда.
С отчаянным, почти беззвучным всхлипом гибрид торопливо скользнул во внутренний карман потрепанной куртки. Пальцы, онемевшие от холода и страха, нащупали знакомую рукоять. И вот уже холодная сталь сверкала в тусклом свете фонаря, направленная дрожащей, но решительной рукой в сторону альфы.
— Не подходи! — его голос сорвался на животный шепот, полный чистой, неподдельной паники.
Мужчина, стоявший чуть поодаль, мгновенно среагировал. Его тело напряглось для броска, мощная мускулатура пришла в готовность, чтобы нейтрализовать угрозу. Но альфа лишь медленно поднял руку, останавливая его одним жестом.
— Стоять, — прозвучала тихая, но не терпящая возражений команда. — Возьми мое пальто. И отойди.
Телохранитель замер, затем, после едва заметной паузы, безропотно подобрал с асфальта дорогое пальто, отступив на несколько шагов назад в тень, растворяясь в ней, но оставаясь настороже. Его глаза, зоркие и внимательные, не отрывались от дрожащей фигуры с ножом. Альфа же медленно повернулся обратно к Минхо.
— Нож, — произнес он тихо. — Интересный поворот.
Холодная сталь в руке Минхо казалась единственной реальной, осязаемой вещью в этом внезапно поплывшем мире. Запах альфы заполнял собой все пространство, смешиваясь с запахом страха, исходящим от его собственного тела. Незнакомец стоял перед ним, абсолютно расслабленным, с тем же самым насмешливым, выражением на резких чертах лица.
— Вот что, котенок с когтями, — его голос прозвучал низко, почти игриво, но в глубине темных глаз таилась стальная серьезность. — Давай заключим сделку. Если ты сумеешь меня победить, если твоя дрожащая рука окажется точнее моего взгляда... я дам тебе денег. Столько, сколько ты захочешь. Хватит, чтобы исчезнуть, чтобы начать все с чистого листа где-нибудь далеко отсюда.
Он сделал небольшую паузу, позволяя словам просочиться в сознание омеги, обрести вес и значение.
— Но если нет... — его губы тронула легкая, хищная ухмылка, — ...тогда пеняй исключительно на себя. Игру начинаешь ты, правила диктую я.
Минхо, чувствуя, как адреналин жгучей волной растекается по венам, вытесняя на мгновение и холод, и отчаяние, лишь затравленно кивнул. Разум кричал о безумии этой затеи, но инстинкт выживания, разбуженный угрозой и насмешкой, уже взял верх. С коротким, сдавленным криком он рванулся вперед, совершая неловкий, но яростный выпад.
Последующие две минуты превратились в хаотичный, отчаянный танец. Минхо метался, пытаясь найти брешь в обороне альфы, нанося беспорядочные, резкие удары. Его движения были быстрыми, отчаянными, дикими, лишенными какой-либо техники, но наделенными чистой, животной яростью. Однажды лезвие все же нашло свою цель, с резким звуком порвав дорогую ткань рубашки и оставив на коже под ней неглубокую, но кровоточащую царапину.
Альфа лишь фыркнул, скорее с одобрением, чем с болью, и в следующий миг ситуация переменилась кардинально. Одно движение, быстрый захват, и вот уже Минхо оказался прижат спиной к холодному, мокрому асфальту, всей тяжестью тела альфы, обездвиженный и совершенно беспомощный. Сталь выскользнула из его ослабевших пальцев и отлетела в сторону, звеня о бетон.
Омега бешено забился под ним, издавая хриплые, смешанные с яростью и унижением шипящие звуки, пытаясь вырваться из железной хватки. Альфа просто держал его, не причиняя дальнейшей боли, дожидаясь, пока первая волна отчаянного сопротивления не схлынет.
И затем, совершенно неожиданно, давление исчезло. Альфа поднялся с него с той же легкостью, с какой и повалил, и теперь стоял над ним, протягивая руку, чтобы помочь подняться.
— Чанбин, — бросил он через плечо, разворачиваясь, чтобы уйти. — Купи ему горячего чая. Самого сладкого. И позвони Феликсу, пусть приготовит к нашему возвращению куриный суп с лапшой. Побольше.
Телохранитель кивнул, доставая телефон.
Минхо, медленно поднимаясь на ноги без предложенной помощи, смотрел на альфу широко раскрытыми, полными недоверия и страха глазами. Его тело дрожало мелкой, предательской дрожью.
— В... в какой бордель вы меня отвезете? — выдохнул он, и его голос прозвучал сдавленно, хрипло, выдавая всю глубину ожидаемого им ужаса.
Чанбин приподнял брови, его невозмутимое выражение на мгновение дрогнуло, сменяясь на легкое, почти неуловимое недоумение.
— Если бы господин имел желание сдать тебя в подобное заведение, — произнес он ровным, лишенным эмоций голосом, — он бы не проявлял беспокойства по поводу твоего состояния и не приказал накрыть своим собственным пальто, пока я не вернусь с чаем.
Минхо застыл на месте, его мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Он смотрел на широкую спину альфы, вопрос сорвался с его губ сам собой, тихий, почти ребяческий:
— Как... кто он?
Чанбин раскрыл для него пальто и положил дорогую тяжелую ткань на худые плечи котенка, за которым его босс зачем-то наблюдал, а потом пошел спасать.
— Его зовут Хван Хенджин. И отныне он господин для тебя.
Минхо сидел неподвижно, не смея поднять глаз от пластикового стаканчика, который согревал его озябшие, шершавые ладони своим почти обжигающим теплом. Он настороженно прислушивался к каждому звуку в салоне — к почти неслышному гулу двигателя, к мягкому шуму климат-контроля, к каждому движению двух альф, находящихся с ним в замкнутом пространстве, — оставаясь в состоянии постоянной, животной готовности к бегству или защите.
Смущенный своим внешним видом и тем запахом, который неизбежно должен был исходить от его грязной одежды и немытого тела, он старался быть как можно менее заметным, вжавшись в сиденье и подобрав под себя хвост. Мысль о том, что он сидит в таком дорогом, чистом автомобиле в подобном виде, заставляла его внутренне сжиматься от стыда, и он искренне удивлялся, почему его вообще усадили сюда, а не велели ехать в багажнике или вовсе идти пешком.
Хван наблюдал за ним с тем же изучающим, слегка насмешливым выражением, что и на мосту. Его пронзительный взгляд, казалось, видел каждую мысль, каждый страх, и это заставляло Минхо еще сильнее съеживаться.
— И что, — наконец раздался его низкий, спокойный голос, нарушая тягостное молчание, — ты собираешься просто держать этот чай в руках, или все-таки попробуешь его выпить, глупый котенок? Я не для того велел его купить, чтобы он остывал.
Не дожидаясь ответа, он коротким кивком указал Чанбину, сидевшему за рулем.
— Включи ему подогрев сиденья. Видишь, как он дрожит.
Телохранитель молча исполнил приказ, и через несколько секунд приятное, согревающее тепло начало распространяться по спине и бедрам Минхо, заставляя его невольно расслабиться на долю секунды, прежде чем он снова напрягся, поймав на себе взгляд господина.
— Пей, — прозвучала следующая команда, произнесенная уже без насмешки, а с легкой, почти неуловимой ноткой нетерпения. — Сейчас же. Я не люблю повторять дважды.
Повиновавшись, Минхо медленно поднес стаканчик к губам и сделал первый, небольшой глоток. Сладкий горячий чай хлынул ему в рот, разливаясь по пищеводу теплой, живительной волной, и он не смог сдержать тихого, почти бессознательного вздоха облегчения, чувствуя, как это тепло разливается по всему его измученному голодом и холодом телу, согревая изнутри.
Наблюдая за этим, Хенджин слегка склонил голову набок, и на его губах появилось нечто, отдаленно напоминающее удовлетворенную улыбку.
— Вот видишь, не так уж это и страшно, — произнес он, его голос снова приобрел те же бархатные, опасные нотки. — А теперь скажи мне, как тебя зовут, котенок с когтями. У тебя ведь есть имя, да? Или тебя просто зовут «Эй, ты»?
Минхо, все еще чувствуя на себе вес его взгляда, опустил глаза и тихо, почти неразборчиво выдохнул свое имя.
— Минхо... — прошептал он неуверенно.
Этого, однако, оказалось явно недостаточно для человека, привыкшего к немедленному и беспрекословному повиновению. Хенджин, не меняя своей расслабленной позы, медленно, почти лениво наклонился в его сторону, сокращая и без того минимальную дистанцию между ними. Он подпер свой подбородок длинными пальцами, и его темные, пронзительные глаза уставились на сгорбленную фигуру омеги с неослабевающим, изучающим интересом.
— Что-что? — произнес он спокойно, но в его интонации читалось требование. — Не расслышал. Говори громче, котенок. И подними на меня глаза. Я не привык разговаривать с макушкой своего собеседника.
Его властный голос не оставлял пространства для неповиновения. Минхо почувствовал, как по спине пробежали знакомые ледяные мурашки, и он, преодолевая внутреннее сопротивление, медленно, словно против своей воли, поднял взгляд.
То, что он увидел, заставило его дыхание на мгновение остановиться. Вблизи лицо мужчины казалось еще более выразительным — резкие черты, темные, почти черные глаза, в которых читались холодная расчетливость и бездонная уверенность в себе, и пухлые губы, тронутые насмешливой улыбкой. От него исходила такая аура непререкаемой силы и контроля, что парню захотелось снова опустить глаза, спрятаться, но взгляд альфы, казалось, пригвоздил его к месту, не позволяя отвести взгляд.
— Вот так-то лучше, — удовлетворенно произнес Хенджин, не меняя позы. — Теперь я вижу того, с кем разговариваю. Минхо... Неплохое имя. Запомню.
Он помолчал несколько секунд, продолжая изучать его лицо, словно читая какую-то открытую книгу, а затем продолжил, его голос опустился до низкого, почти интимного регистра, но при этом каждое слово звучало четко и весомо.
— Сейчас мы приедем в одно место. Твое первое задание, и я ожидаю, что ты выполнишь его безупречно. Ты сытно поешь. Ты тщательно помоешься, смыв с себя всю эту уличную грязь. И ты ляжешь спать в чистую, теплую постель, и проспишь ровно столько, сколько потребуется твоему организму, чтобы начать приходить в себя. Понял меня?
Минхо, все еще находясь под гипнотическим воздействием его взгляда, лишь молча кивнул, чувствуя, как его сердце начинает биться чаще от этой неожиданной заботы, смешанной с непререкаемым приказным тоном.
— Хорошо, — Хенджин медленно выпрямился, снова откинувшись на свое сиденье, но его взгляд не отпускал омегу. — Там будет еще один человек. Его зовут Феликс. Ты будешь слушаться его во всем, что он тебе скажет. Без вопросов, без пререканий. Он будет отвечать за тебя передо мной. Для тебя его слово будет законом. Уясни это для себя сразу, чтобы потом не возникало ненужных проблем.
Тишина, воцарившаяся в салоне, оказалась обманчивой, ибо внутри Минхо бушевала настоящая буря из страхов, сомнений и мрачных предчувствий. Его разум, привыкший за долгие месяцы жизни в атмосфере постоянной угрозы и унижений, отказывался принимать происходящее за чистую монету, упорно выискивая подвох в каждой, даже самой, казалось бы, безобидной детали.
Мысленно возвращаясь к последним словам альфы, он зациклился на том самом имени — Феликс. Кто этот человек, которому теперь предстояло им распоряжаться? Его воображение, разгоряченное страхом и усталостью, немедленно принялось рисовать самые пугающие образы: огромного, мрачного телохранителя, во всем похожего на молчаливого и невозмутимого Чанбина, только еще большего размера и с еще более суровым выражением лица; или же второго Хенджина, такого же холодного, насмешливого и непредсказуемого, привыкшего повелевать и получать мгновенное повиновение.
Он представлял себе человека с жестким, колючим взглядом, полным презрения к таким, как он — грязным, голодным и абсолютно беспомощным омегам, существам второго сорта, годным лишь для выполнения самых черных работ или для сомнительных утех. В его голове рождались картины того, как этот самый Феликс будет над ним издеваться, высмеивать его попытки спрятать хвост или прижать ушки от страха, как будет заставлять выполнять унизительные поручения и наказывать за малейшую провинность.
Даже те обещания, что озвучил Хенджин, в его воспаленном сознании приобретали зловещий, двойной смысл. «Сытно поешь» — что это могло означать на самом деле? Миску пустого, водянистого бульона, в котором плавает несколько жидких овощей, или черствую корку хлеба, брошенную на пол, как собаке? «Помоешься» — возможно, его заставят мыться ледяной водой где-нибудь в гараже из шланга, а потом будут смеяться над его посиневшей от холода кожей. «Поспишь в теплой постели» — а что, если этой постелью окажется его собственная?
Годы жизни в атмосфере лжи, жестокости и постоянного предательства научили его одному простому, но горькому правилу: людям, особенно таким, как Хван, нельзя было доверять ни на йоту. Их слова, какими бы сладкими они ни звучали, всегда таили в себе какую-то скрытую угрозу, их подарки всегда оказывались ловушками, а их доброта лишь приманкой для того, чтобы заставить расслабиться и затем нанести удар еще больнее. Отчим тоже первые несколько месяцев был ласковым и добрым.
Даже сейчас, сидя в тепле и уюте роскошного автомобиля, с сладким чаем в руках и приятным теплом, идущим от сиденья, согревающим его замерзшее тело, он не мог позволить себе расслабиться и принять это как должное. Его хвост перестал дрожать от холода, но теперь он был напряжен от внутренней тревоги, а ушки, скрытые под растрепанными волосами, чутко ловили каждую интонацию в голосах двух альф, выискивая признаки надвигающейся опасности.
Погруженный в свои мрачные размышления, Минхо постепенно осознавал один странный, почти парадоксальный факт: никто не делал никаких попыток ограничить его возможность наблюдать за окружающим миром через тонированное стекло. Никто не приказывал ему отвернуться, не задергивал шторку, не делал грубого замечания о том, что ему не положено смотреть, куда их везут. Эта неожиданная, пусть и иллюзорная свобода казалась ему подозрительной и лишь укрепляла в мысли о том, что его ожидает в конечном пункте назначения нечто настолько ужасное, что сохранение маршрута в тайне теряло всякий смысл.
Он сидел, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и наблюдал, как за окном мелькают огни ночного города, сменяя друг друга знакомые и незнакомые улицы, перекрестки, рекламные вывески. Его сознание, однако, отказывалось фиксировать эти детали, воспринимая их как кадры из чужого, недоступного ему кино. В конце концов, какая ему могла быть разница в том, куда именно они едут, если конечной точкой этого путешествия окажется наглухо запертая комната в чьем-то роскошном особняке, из которой ему уже никогда не суждено будет выйти, или же вовсе какое-нибудь глухое, безлюдное место, где его тихо и без лишнего шума лишат жизни в отместку за ту рану, которую он нанес такому влиятельному и опасному человеку, как господин Хван. Мысль о том, что его могут убить, казалась ему все более реальной и неизбежной по мере того, как машина уносила его все дальше от знакомых районов.
Чуткое ушко внезапно повернулось, уловив резкий, металлический щелчок. Инстинктивно напрягшись, парень приготовился к чему-то плохому, но оказалось, что господин просто достал из кармана изящную металлическую зажигалку и, чиркнув ею, поднес пламя к кончику сигареты, зажатой между его тонкими пальцами.
В салоне повис густой, сладковатый запах качественного табака, смешиваясь с уже существующей там смесью ароматов кожи и альфа-феромонов. Минхо, привыкший к удушливому запаху дешевого алкоголя и пота, исходившему от его отчима, невольно принюхался к этому сложному запаху, который почему-то казался ему менее отталкивающим, хотя и не менее опасным.
Хенджин, сделав первую, неспешную затяжку, выпустил струйку дыма в сторону приоткрытого окна, затем обратился к Чанбину.
— Позвони, пусть подготовят все необходимое к нашему приезду.
Телохранитель молча кивнул, набирая номер на панели управления и продолжая уверенно вести машину по ночным улицам. Отдав распоряжение, Хенджин откинулся на своем сиденье, прикрыл глаза, погрузившись в процесс курения. Его лицо, освещенное мерцающим светом фонарей, казалось удивительно спокойным и расслабленным, почти отрешенным, что составляло разительный контраст с тем напряженным, готовым взорваться в любую секунду состоянием, в котором пребывал Минхо. Казалось, что для него все происходящее было рутиной, обычным делом, не стоящим особых эмоций или переживаний, в то время как для молодого омеги это была настоящая борьба за выживание, полная страха, неопределенности и смутных, но таких сильных предчувствий.
Он сидел, наблюдая за этим человеком, за плавными движениями его руки с сигаретой, за спокойным выражением его лица, и чувствовал, как внутри него растет новая, непонятная ему самому эмоция — смесь страха, ненависти и какого-то почти гипнотического обаяния к этой загадочной, могущественной и абсолютно непредсказуемой личности, волею судьбы ставшей теперь его полновластным хозяином.
Путь занял не более двадцати минут, но для Минхо это время растянулось в вечность. Когда роскошный автомобиль наконец плавно остановился перед массивными коваными воротами, которые бесшумно распахнулись, пропуская их на охраняемую территорию, парень невольно замер, вперившись взглядом в освещенный фасад огромного, похожего на дворец особняка, чьи окна сияли в ночи теплым, золотистым светом.
Его удивлению не было предела, когда Чанбин вышел из машины и лично распахнул перед ним дверцу, жестом приглашая его выйти. Это простое действие, такое обыденное для мира, в котором вращались эти люди, казалось Минхо чем-то невероятным, почти немыслимым — он привык, что двери перед ним захлопываются, а не открываются.
С неловкостью выбравшись из салона, он почувствовал, как холодный ночной воздух снова обжигает его кожу, и инстинктивно кутался в тяжелое пальто, все еще накинутое на его плечи. Пока они шли по идеально ухоженной дорожке к парадному входу, он ловил на себе внимательные, быстрые взгляды нескольких людей в темной униформе, охранявших территорию. В этих взглядах читалось не столько пренебрежение, сколько неподдельное, тщательно скрываемое удивление, смешанное с любопытством: они явно видели пальто своего босса на этом незнакомом, испуганном и явно не принадлежавшем к их кругу омеге, и этот факт заставлял их строить догадки.
Чанбин провел его внутрь особняка, и Минхо буквально захлебнулся от нового потока впечатлений. Его встретил просторный холл с высокими потолками, украшенный хрустальной люстрой, мягкое освещение, дорогие ковры на полированном паркете и едва уловимый аромат дорогой древесины и свежих цветов. Все здесь дышало роскошью, спокойствием и невероятным, почти подавляющим порядком.
— Подожди здесь, — ровным голосом произнес Чанбин, останавливаясь посреди холла. — Сейчас придет Феликс и заберет тебя. Не трогай ничего руками.
Минхо, оставшись один, невольно сжался внутри просторного пальто, в котором он буквально утопал, чувствуя себя нелепым и чужеродным в этом храме богатства и власти. Ушки, выбившиеся из-под растрепанных волос, настороженно задвигались, улавливая малейшие звуки незнакомого пространства.
Он мысленно готовился к появлению того самого Феликса. Его воображение уже нарисовало устрашающий образ, и он мысленно репетировал, как будет стараться стать незаметным, как прижмет уши и хвост, как постарается не разозлить нового надзирателя.
Однако реальность оказалась совершенно иной, обрушившись на него с той же неожиданностью, что и все происходящее в этот вечер. Вместо ожидаемого монстра из его кошмаров, из-за угла коридора появилась высокая стройная фигура молодого парня. Длинные, темные, вьющиеся волосы обрамляли веснушчатое, живое и выразительное лицо с большими, лучистыми глазами. Два острых ушка сервала на макушке дернулись, уловив его присутствие, и на лице незнакомца мгновенно вспыхнул неподдельный, живой интерес, смешанный с добродушным любопытством.
— О! — раздался его звонкий, мелодичный голос, такой непохожий на низкие, властные интонации Хенджина или молчаливую сдержанность Чанбина. — Так это тот самый котенок!
И он, не скрывая своего любопытства, поспешил к Минхо легкой, пружинистой походкой, совершенно не похожей на тяжелую, уверенную поступь альф. Его движения были полны неукротимой энергии, а глаза так и сверкали, изучая нового обитателя дома с восхищением, словно он увидел не грязного, испуганного омегу, а самое удивительное и прекрасное существо на свете.
— Привет! Я Феликс!
Он склонил голову набок, изучая Минхо, его собственные ушки сервала подвижно подрагивали, выражая живой интерес.
— Боже мой, да ты просто потрясающе выглядишь, даже после всех приключений! — воскликнул он, и в его голосе не было ни капли лести или преувеличения, лишь чистая, мгновенная симпатия. — Такие выразительные глаза!
Ли, все еще находясь в состоянии легкого ступора, лишь молча смотрел на него, ушки настороженно выпрямились, пытаясь проанализировать эту новую, совершенно неожиданную угрозу... которая, однако, не ощущалась как угроза.
Феликс, не дожидаясь ответа, мягко улыбнулся, и его веснушчатое лицо озарилось еще более теплым выражением.
— Ладно, хватит стоять здесь, — сказал он, делая легкий, приглашающий жест рукой. — Пойдем со мной. Сначала нужно хорошенько вымыть эти лапки... А потом я накормлю тебя чем-нибудь вкусненьким и горяченьким. Обещаю, это будет в тысячу раз лучше, чем тот чай из машины!
Но Минхо не двигался с места и тогда Феликс совершил нечто совершенно неожиданное. Он наклонился вперед, приблизив свое лицо к лицу парня, и нежным, почти невесомым движением прикоснулся своей щекой к его, позволяя уловить исходящий от железы, мягкий, теплый и удивительно дружелюбный аромат — сладковатый, с нотками ванили, свежеиспеченного хлеба и чего-то еще, неуловимого, что безошибочно свидетельствовало о его природе омеги.
Минхо вздрогнул всем телом от неожиданности, издав короткий, сдавленный мяукающий звук, и отпрянул назад, но было уже поздно — обонятельные рецепторы уже уловили и проанализировали этот запах. Это не был доминантный, давящий аромат альфы, не тот, что заставлял сжиматься от страха. Этот запах был... другим. Теплым, принимающим, безопасным. Он говорил о дружбе, о заботе, о понимании, и он исходил от такого же, как он, омеги.
Это осознание подействовало на Минхо как удар тока, но на этот раз приятного, снимающего напряжение. Его плечи немного расслабились, а в глазах, наконец, появился проблеск чего-то, отдаленно напоминающего надежду или хотя бы любопытство. Феликс, видя его реакцию, довольно улыбнулся, его глаза сощурились от радости.
— Вот и отлично! Теперь ты все понял! — весело произнес он. — Ну что, пошли? Еда ждать не будет, а я как раз сегодня приготовил свой фирменный куриный суп с лапшой! Господин лично просил сделать его погуще и повкуснее!
С этими словами он развернулся и, легко помахивая хвостом, двинулся вглубь дома, явно ожидая, что Минхо последует за ним. И тот, после короткой паузы, сделав глубокий, все еще неуверенный вдох, наконец сдвинулся с места, неловко семеня за своим проводником.
Феликс привел его в просторную, чистую и уютную кухню, где в воздухе витал аромат специй и трав.
— Я тут не только для господина готовлю, но и для всего дома! — засуетился Феликс, указывая ему на раковину. — Чанбин, охрана, горничные... все они любят мою стряпню! Надеюсь, и тебе понравится!
Минхо, повинуясь приглашению, медленно подошел к ней. Он с осторожностью повернул вентиль и опустил руки под струю, на что его тело отреагировало раньше, чем разум: хвост начал мелко и часто дрожать, выражая почти животное удовольствие от простого ощущения горячей воды на коже. Он взял кусок мыла и начал тщательно мыть ладони, наблюдая, как с них стекает серая, грязная вода, унося с собой частицы уличной пыли, страха и отчаяния последних трех дней.
Его пальцы, покрытые мелкими царапинами и ссадинами, потемневшие от грязи и холода, постепенно приобретали свой естественный, бледный оттенок, а кожу на костяшках, щипало от попадания мыльной пены, но эта боль казалась ему сейчас почти приятной, свидетельствующей о возвращении к чему-то нормальному, человеческому. Он смывал пену снова и снова, пока вода не стала абсолютно прозрачной, а его руки, наконец, можно было назвать чистыми.
В этот момент Феликс, закончив раскладывать по тарелкам только что испеченные булочки, сделал легкий шаг в его сторону. Однако Минхо, все еще находясь во власти инстинктов, мгновенно среагировал на это движение: хвост резко поджался, все тело напряглось в ожидании угрозы, глаза широко распахнулись, выражая готовность к бегству или защите.
Феликс, заметив эту реакцию, немедленно замер на месте, и на его веснушчатом лице появилось понимающее, мягкое выражение. Он медленно, очень плавно поднял обе руки в умиротворяющем жесте, демонстрируя, что в них нет ничего, кроме полотенца.
— Все в порядке, котенок, все хорошо, — проговорил он своим мелодичным голосом. — Я просто хотел передать тебе это. Видишь? Никаких секретов.
И затем, так же плавно, он развернулся к плите, где на самом маленьком огне томилось что-то ароматное в большой кастрюле. Сервал зачерпнул из ее полную глубокую тарелку супа. Запах, поднявшийся в воздух, был настолько насыщенным и аппетитным, что у Минхо буквально перехватило дыхание, а в животе болезненно и громко свело от голода.
Бульон в тарелке переливался теплым, золотистым оттенком, в его прозрачной глубине плавали куриные фрикадельки, тонкая домашняя лапша и яркие овощи. Это зрелище было настолько далеким от тех скудных, голодных картинок, которые рисовало его воображение, что он на мгновение онемел, не в силах поверить своим глазам.
— Вот, садись, — Феликс поставил тарелку на барную стойку перед одним из высоких стульев и отодвинулся на почтительное расстояние, давая ему пространство. — Ешь сколько влезет. Я не буду торопить и не буду стоять над душой. Я просто посижу вот тут, в углу, и займусь своими делами. Если захочешь добавки, то просто мяукни, хорошо?
С этими словами он отошел к дальнему концу кухни и пристроился там с блокнотом, делая вид, что полностью поглощен какими-то расчетами, но краем глаза продолжая следить за своим новым подопечным, готовый в любой момент прийти на помощь, но не желая его смущать или давить своим присутствием.
Минхо, все еще не веря до конца в реальность происходящего, медленно, словно во сне, подошел к стойке, ухватился за спинку стула дрожащими от волнения пальцами и опустился на него. Он уставился на тарелку с супом, от которой поднимался соблазнительный, согревающий пар, и почувствовал, как по его щекам сами собой покатились тихие слезы, которые он даже не пытался смахнуть.
Парень прекрасно осознавал, насколько жалким и несоответствующим этому месту он должен был выглядеть со стороны. Ли чувствовал себя тем самым бездомным котенком, подобранным на улице из жалости, которого принесли в роскошный дом, где каждая вещь сияла чистотой и стоила, вероятно, больше, чем все его прошлое существование.
Однако властный, неумолимый голод оказался сильнее стыда и любых комплексов. Его пальцы с некоторой дрожью сжали ручку тяжелой серебряной ложки, лежавшей рядом с тарелкой, и он, почти не глядя, зачерпнул ею дымящийся золотистый бульон.
Первое ощущение обжигающей жидкости на губах и языке заставило вздрогнуть, но он тут же проглотил его, чувствуя, как это тепло растекается по пищеводу, достигая желудка и заставляя его сжаться еще сильнее, но на этот раз от предвкушения, а не от боли. Он принялся есть жадно, почти лихорадочно, зачерпывая ложку за ложкой, не обращая внимания на температуру, испытывая потребность заполнить пустоту внутри.
— Эй, котенок, полегче, пожалуйста, — мягко произнес Феликс, не поднимая глаз от экрана, чтобы не смущать его своим взглядом. — Никто не отнимет у тебя еду, я обещаю. Здесь все твое, и добавки будет сколько угодно. Просто... постарайся есть чуть помедленнее, хорошо? Для твоего же желудка, чтобы потом не болело. Он же отвык от нормальной пищи.
Эти слова, произнесенные таким тоном, каким обычно разговаривают с испуганным животным или маленьким ребенком, достигли сознания Минхо сквозь туман его голодной агонии. Он замедлил движения, ложка замерла на полпути ко рту, и он медленно, словно просыпаясь, кивнул, понимая смысл сказанного. Желудок уже начинал подавать первые тревожные сигналы, непривычно сжимаясь от обилия горячей сытной еды.
С новым, уже более осознанным усилием воли он заставил себя положить ложку, сделал глубокий, успокаивающий вдох, и снова принялся за еду, но теперь его движения стали аккуратными. Он начал не просто глотать суп, а ощущать вкус наваристого куриного бульона, нежность фрикаделек, упругость лапши, сладость моркови. Каждый глоток приносил с собой новую волну живительного тепла, которое разливалось по его замерзшему, изможденному телу, согревая изнутри.
Он продолжал есть, все еще временами шмыгая носом от переполнявших его эмоций, но теперь в его движениях появлялась какая-то медлительность, словно он боялся пропустить или не запомнить этот момент, когда голод наконец-то отступал, уступая место приятной, давно забытой тяжести. Он так давно, так безнадежно долго не ел досыта, не чувствовал этого ощущения защищенности и покоя, которое приходит вместе с теплой пищей в безопасном месте, что сейчас это казалось ему почти нереальным, волшебным сном, который вот-вот должен был закончиться.
Когда на дне тарелки остались лишь несколько одиноких веточек зелени, голос Феликса, все такой же мелодичный и доброжелательный, мягко вписался в эту идиллию.
— Вот и отлично поел, молодец! — произнес сервал, приближаясь к нему с ободряющей улыбкой, но останавливаясь на почтительном расстоянии, чтобы не спугнуть. — Теперь оставь, пожалуйста, посуду прямо здесь, я потом сам все уберу. Самое время отправляться помыться, вода уже наверняка набралась, и тебя уже ждут.
Эти последние слова прозвучали для Минхо словно похоронный колокол, мгновенно разрушив хрупкое ощущение безопасности. Его сознание немедленно нарисовало самую страшную из возможных картин: его ждут не для того, чтобы искупать и уложить спать, а для того, чтобы передать в руки какого-нибудь альфы, который будет ждать своей доли, своего права воспользоваться им, как вещью, как игрушкой, купленной за его содержание.
Легкая улыбка замерла на губах, глаза снова расширились от внезапно нахлынувшего страха, и он, не говоря ни слова, медленно, как во сне, сполз со стула.
— Я... я сейчас... — пробормотал он что-то невнятное в ответ на немного озадаченный взгляд Феликса и, развернувшись, буквально выскользнул в полутемный коридор, оставив за собой недоумевающего сервала.
Оказавшись за пределами кухни, ноги сами понесли его вперед, подчиняясь единственному примитивному импульсу — бежать, спрятаться, исчезнуть. Он метался по бесконечным, похожим друг на друга коридорам первого этажа, стараясь двигаться как можно тише, прижимаясь к стенам, замирая у каждой двери, прислушиваясь к доносящимся из-за них звукам, но везде ждала либо гнетущая тишина, либо незнакомые голоса, заставляющие его отскакивать прочь.
Услышав приближающиеся шаги из одного из коридоров, он в ужасе рванул к лестнице, ведущей на второй этаж, и взбежал по ней почти не дыша, надеясь, что там будет больше укрытий и шансов остаться незамеченным до тех пор, пока он не найдет способ выбраться наружу.
Заслышав, как шаги снова приближаются, на этот раз снизу, Ли в панике, не раздумывая, рванул к первой же попавшейся двери, нажал на ручку и, к своему невероятному облегчению, обнаружил, что она не заперта.
Нырнув внутрь, он очутился в полной, почти непроглядной темноте. Не зная, что делать дальше, Минхо на ощупь двинулся вдоль стены, наткнулся на что-то большое и массивное, и, ощупав его, понял, что это огромный шкаф. Дрожащими руками парень открыл одну из створок и, забившись в самый дальний, темный угол, прикрыл дверцу, стараясь дышать как можно тише, в то время как за дверью комнаты уже раздавались шаги и щелчок выключателя, заливающий комнату светом, который проникал внутрь шкафа тонкими золотистыми полосками через щели в дверцах.
Его тело, все еще слабое от недавнего голода и пережитого стресса, напряглось до предела, каждая мышца готова была в любой момент сорваться в бегство, хотя разум уже подсказывал, что бежать было некуда. Его обоняние, обостренное до предела страхом, начало улавливать ароматы, витающие в замкнутом пространстве шкафа.
Это были феромоны. Феромоны альфы. И не просто альфы, а того самого человека, чье присутствие уже успело врезаться в его память навсегда. Аромат Хван Хенджина.
Осознание этого факта заставило Минхо буквально застыть. Его дыхание перехватило, а в груди похолодело от чистого, немого ужаса. Он не просто спрятался в случайной комнате — он забрался в логово зверя, укрылся среди его вещей, пропитался его запахом. Он сидел, не дыша, вжавшись в одежду, пытаясь стать невесомым, невидимым, раствориться в этом аромате, который теперь казался ему таким же подавляющим и опасным, как и его владелец. Время растянулось, каждая секунда проходила под аккомпанемент собственного сердца, выстукивающего в груди паническую дробь.
И тогда, без всякого предупреждения, раздался резкий скрип, и створка шкафа перед его лицом распахнулась. Яркий свет из комнаты ударил по его глазам, заставляя зажмуриться после полной темноты, а в проеме, заливая собой все пространство, возникла высокая, знакомая фигура.
Хван стоял, слегка склонив голову набок, и смотрел на него своим тяжелым, пронизывающим взглядом. Его лицо оставалось спокойным, почти невозмутимым, лишь в уголках губ играла тень какой-то странной, не то насмешливой, не то заинтересованной улыбки. От него исходило то же самое доминантное, подавляющее энергетическое поле, что и на мосту, но здесь, в замкнутом пространстве, его воздействие ощущалось в десятки раз сильнее.
Он не произносил ни слова в течение нескольких томительных секунд, просто изучая испуганного омегу, забившегося в угол шкафа среди его костюмов и пальто.
— Ну-ка, — произнес мужчина, и его интонация не выражала ни гнева, ни даже особого удивления, лишь холодное, хищное любопытство. — Объясни мне, что именно ты надеешься найти в моем гардеробе, глупый маленький котенок? Или, может быть, ты решил, что здесь будет твой новый дом?
Застигнутый врасплох в самом сердце чужого владения, Минхо смог издать лишь короткий, перепуганный мяукающий звук. Ушки мгновенно прижались к голове, стараясь спрятаться в растрепанных волосах, а все тело напряглось в ожидании немедленной и жестокой расплаты за эту дерзость, за то, что он осмелился запачкать своим уличным запахом и грязной одеждой дорогие, явно сшитые на заказ костюмы, висевшие вокруг.
Хвост судорожно поджался в унизительном жесте покорности, когда сильные, уверенные руки альфы без лишних усилий подхватили его подмышки и вытащили из темного укрытия на свет. Минхо зажмурился, внутренне сжимаясь, готовясь к тому, что его грубо швырнут на пол, как это уже произошло на мосту, что последуют удары, пинки, унизительные оскорбления…
Однако секунды тянулись, а ожидаемой боли не происходило. Он просто висел в воздухе, поддерживаемый этими руками, чувствуя их железную, но не причиняющую боли хватку, и все, что он мог ощущать — это тяжелый, изучающий взгляд, буквально просверливающий его насквозь.
Преодолевая парализующий страх, он рискнул приоткрыть один глаз, потом второй, и его взгляд встретился с глазами Хенджина. Альфа просто держал его на весу, не двигаясь, его лицо оставалось загадочно-спокойным, лишь в самых глубинах темных зрачков плясали какие-то непонятные, холодные искорки. Казалось, он изучал его с тем же самым отстраненным, аналитическим интересом, с каким рассматривал бы редкое, незнакомое насекомое, пойманное в свои сети.
Прошло еще несколько томительных секунд молчания, в течение которых Минхо только и успевал, что анализировать каждую черточку этого лица, пытаясь предугадать свои дальнейшие действия, а дыхание срывалось на короткие, прерывистые всхлипы.
И тогда Хенджин наконец нарушил тишину, издав низкий, хриплый звук, нечто среднее между коротким смешком и хмыканьем.
— Смотри-ка, — произнес он, и его голос прозвучал на удивление… почти нежно, если такое слово вообще можно было применить к нему. — А он еще и хвостик поджимает как настоящий испуганный котенок. Это даже трогательно.
Эти слова, произнесенные с легкой, насмешливой ноткой, но беззлобно, прозвучали для Минхо полной неожиданностью. В них не было ни гнева, ни раздражения, лишь какое-то странное, непонятное развлечение. Он продолжал висеть в воздухе, совершенно растерянный, не зная, как реагировать на такое обращение, его разум отказывался обрабатывать эту информацию, ожидая подвоха, какой-то скрытой жестокости.
Хенджин, не выпуская его из рук, слегка покачал головой, и на его губах заиграла та самая опасная, хищная улыбка, которая уже успела стать такой знакомой.
— Ну что, наигрался в прятки? — спросил он, его голос снова приобрел привычные властные нотки. — Надышался моим запахом вдоволь? Думаешь, теперь я тебя своим признаю, раз ты им всего себя пропитал?
Он произнес это, и его глаза скользнули по пальто, все еще накинутому на плечи омеги, и по его грязной одежде, контрастирующей с чистотой собственных вещей. Минхо почувствовал, как по его щекам разливается жгучий румянец стыда и возмущения. Эта снисходительная насмешка, обращение и наблюдение за его унизительной реакцией уязвили, и сквозь страх неожиданно прорвалось подавленное чувство собственного достоинства.
Ли фыркнул, совсем по-кошачьи, обнажая маленькие острые клыки, и его голос, все еще дрожащий, но уже с нотками вызывающего протеста, прозвучал уже громче шепота:
— Я не для этого сюда забрался! Мне нужно было просто спрятаться!
Хенджин, услышав этот внезапный всплеск эмоций, лишь усмехнулся, и его глаза сощурились от искреннего, хотя и несколько саркастического удовлетворения.
— Втяни свои коготки, — произнес он почти убаюкивающе, что казалось странным контрастом с его общей аурой. — Я не сплю с детьми. Это против моих правил. И моих принципов.
Эти слова, произнесенные с такой простой, неоспоримой уверенностью, заставили Минхо на мгновение замереть, переваривая их смысл. Затем возмущение вспыхнуло с новой силой, заставляя забыть о страхе. Он выпрямился насколько мог в этой неудобной позе, пытаясь выглядеть более взрослым и внушительным.
— Мне семнадцать лет! — выпалил он, и в его голосе прозвучала обида, которую он тщетно пытался скрыть. — Я совсем не ребенок!
Хенджин, услышав это, неожиданно нахмурился, и его ранее насмешливое выражение сменилось на более серьезное. Пронзительный взгляд скользнул по лицу омеги, затем опустился ниже, оценивающе изучая его хрупкую, слишком худую фигуру, которую можно было заметить даже под слоями одежды. И он совсем не напрягался, держа его.
— Семнадцать? — переспросил он. — Ты выглядишь максимум на пятнадцать. Если не меньше.
Хван помолчал несколько секунд, а взгляд стал еще более пристальным.
— Это голод так тебя изменил? — спросил он прямо, без обиняков. — Сколько времени ты недоедал как следует? Месяцы? Годы?
Он изучал каждую деталь при ярком свете: слишком большие глаза на исхудавшем лице, бледность кожи, синяки под глазами, говорящие о хронической усталости.
— И скажи мне, — продолжил мужчина, — твой омежий цикл уже начался? Он регулярный? Или твое тело, не получая питание, просто отложило все эти функции до лучших времен?
Эти вопросы, заданные с такой откровенностью и прямотой, заставили Минхо снова смутиться. Он отвел взгляд, чувствуя, как жар разливается по его шее и щекам. Разговаривать на такие темы с могущественным, почти незнакомым альфой, да еще находясь в таком уязвимом положении, казалось ему верхом неприличия и унижения. Он беспомощно висел в его руках, не зная, что ответить, чувствуя, как хвост начинает нервно подрагивать, выдавая его внутреннее смятение. Воздух в комнате снова сгустился, но на этот раз наполнившись не страхом, а странной, почти клинической напряженностью, как в кабинете врача, где приходится обсуждать самые интимные подробности своего здоровья.
Минхо, наконец, выдавил из себя ответ, отводя глаза в сторону. Его голос прозвучал тихо, почти шепотом, полный смущения и какой-то детской незащищенности.
— Нет... у меня еще... не было... — он запнулся, подбирая нужное слово, — ...течек. Ни разу.
Эти слова, казалось, висели в воздухе между ними, наполненные особой уязвимостью. Хенджин, услышав их, не произнес ничего в ответ. Вместо этого из его груди вырвалось низкое, глубокое рычание, больше похожее на ворчание раздраженного хищника, чем на выражение гнева. Однако для Минхо, чьи нервы были натянуты до предела, этого оказалось достаточно, чтобы снова впасть в панику.
Ушки мгновенно прижались к голове, тело напряглось в ожидании удара или грубого слова, которые он уже слышал от отчима, но вместо этого голос Хенджина прозвучал удивительно спокойно.
— Завтра утром, — альфа заставил его снова поднять глаза, — ты отправишься на осмотр к нашему личному врачу. Он проведет полное обследование и выпишет все необходимые витамины и добавки. Твое тело должно начать восстанавливаться.
Он сделал небольшую паузу, позволяя этой информации усвоиться, а затем продолжил.
— И он же подберет тебе ошейник. В этом доме все носят ошейники. Это правило. Не обсуждается.
Сказав это, он неожиданно прижал Минхо к своей груди. Омега, ощутив внезапную близость, запах кожи и дикой, неконтролируемой силы, исходящей от этого человека, затрепетал в его объятиях от страха и непонимания. Не говоря больше ни слова, Хенджин развернулся и понес его по коридору. Ли, оказавшись в его железных объятиях, сначала замер, а затем начал слабо вырываться, отчаянно, но безуспешно пытаясь высвободиться из этой неожиданной ловушки.
— Нет... отпустите... — его голос сорвался на хриплый, испуганный шепот, а тело извивалось в тщетных попытках обрести свободу.
Хенджин, чувствуя его сопротивление, лишь вздохнул, словно устав от капризов ребенка. Он не стал применять физическую силу, не стал сжимать его больнее. Вместо этого он просто... подал голос.
— Успокойся, — прозвучало одно-единственное слово, но произнесенное с такой невероятной, подавляющей силой, с такой концентрацией альфа-власти, что воздух вокруг буквально затрепетал. Это был не крик, а низкий, вибрационный приказ, подкрепленный мощной волной феромонов, которые обрушились на Минхо с такой интенсивностью, что у того моментально перехватило дыхание, а в голове все помутнело.
Тело предательски ослабло, мышцы перестали слушаться, воля к сопротивлению растворилась под этим двойным напором. Он беспомощно обмяк, лишь тихо, жалобно поскуливая, чувствуя, как по его щекам снова текут слезы бессилия и страха. Он не понимал, куда его несут, что с ним будут делать, но теперь у него не оставалось даже сил бояться по-настоящему, только покорно дрожать и ждать, что же произойдет дальше в этом странном, страшном и таком непонятном новом мире.
Господин Хван остановился перед одной из многочисленных дверей в конце коридора и, не утруждая себя стуком, просто толкнул ее плечом, войдя внутрь. В комнате большая ванна посередине, уже наполненной до краев водой, от которой поднимались клубы пара, наполняя воздух влажным теплом и ароматом дорогих масел. Феликс, стоявший на коленях и проверявший температуру воды ладонью, обернулся и его глаза широко распахнулись от удивления при виде вошедшего альфы с его ношей.
— Принимай. Отмой его как следует. Смой с него всю эту уличную грязь и запах страха. Чтобы от него пахло только чистотой.
С этими словами он почти что передал, а скорее переложил Минхо в руки Феликса, который поспешил подхватить почти невесомое тело омеги, прижимая его к себе с инстинктивной осторожностью. Сервал не мог сдержать изумленного вздоха, ощущая, насколько тот худой и легкий, как мелко дрожит в его руках.
— Боже мой, — прошептал он почти неслышно. — Да он же просто перышко...
Его взгляд упал на пальто Хенджина, в складки которого все еще вцепились мертвой хваткой пальцы Минхо, словно это была его последняя связь с реальностью или последний оплот безопасности.
— Господин, — обратился он к альфе, все еще стоявшему в дверях и наблюдающему за ними своим непроницаемым взглядом. — А что мне делать с... этим?
— Пальто? — он произнес это слово с легкой, почти презрительной интонацией. — Пусть делает с ним что хочет. Может оставить себе в качестве тряпки для пола. Может спать на нем. Все равно собирался выбросить.
Минхо, услышав удаляющиеся шаги, на мгновение замер, а затем, словно осознав, что остался один с незнакомцем, снова запаниковал. Однако Феликс, предугадав эту реакцию, лишь крепче, но очень нежно прижал его к себе, начав мягко покачивать.
— Тш-ш-ш, котенок, тише, все хорошо, — замурлыкал он своим мелодичным голосом, полным неподдельной теплоты. — Никто тебя не обидит. Я здесь. Я с тобой. Мы просто приведем тебя в порядок, чтобы ты чувствовал себя лучше. Обещаю.
Его голос, запах, спокойные, уверенные движения постепенно начали действовать на Минхо успокаивающе. Дрожь понемногу стала стихать, а пальцы, хоть и не разжимаясь полностью, немного ослабили хватку на ткани пальто.
— Вот так, молодец, — похвалил его Феликс, медленно опуская на ноги, но все еще не выпуская его из объятий. — Сейчас мы с тобой искупаемся, смоем всю эту грязь и усталость, а потом я заверну тебя в самое мягкое полотенце на свете, хорошо?
Но первые же трудности возникли в тот момент, когда сервал, все еще мягко укачивая омегу в своих объятиях, попытался осторожно снять с него тяжелое пальто Хенджина. Пальто, пропитанное чужим, властным запахом, казалось, стало для котенка последним щитом, символом какой-то призрачной безопасности, и он отреагировал на попытку лишить его этой защиты мгновенной, животной яростью.
Он зашипел, обнажив мелкие острые клыки, и отчаянно вцепился в ткань. Феликсу с огромным трудом удалось наконец забрать пальто, а затем и потрепанную, грязную куртку, которая оказалась на удивление тонкой и почти не греющей. Минхо, оставшись лишь в футболке и штанах, съежился, пытаясь прикрыть свое тело руками, и снова зашипел, скалясь на сервала. Он отказывался раздеваться дальше, отскакивая от него к стене и прижимаясь к холодному кафелю.
Феликс, видя эту реакцию, немедленно отступил на шаг, подняв руки в умиротворяющем жесте, и снова включил свое ласковое, убаюкивающее мурлыканье, пытаясь вернуть атмосферу спокойствия.
— Тш-ш-ш, милый, тише, все хорошо. Я понимаю, тебе страшно. Я не буду причинять тебе боль. Никто не будет здесь причинять тебе боль. Обещаю.
Он показал на аккуратно разложенные на полочке принадлежности для мытья.
— Смотри, видишь? — парень продолжал мягко говорить, его ушки дружелюбно подрагивали. — Мы просто помоемся. Я даже смотреть не буду, если ты не захочешь. Я просто помогу тебе отмыть спину и шею, там, куда самому трудно дотянуться. И ушки твои красивые почистим, и хвостик пушистый вымоем, чтобы они снова блестели.
Он сделал небольшую паузу, а затем добавил, его голос сохранял ту же нежную, убедительную интонацию.
— А пока ты будешь мыть все остальное, я сбегаю и принесу тебе специальную мазь для этих ссадин на руках и свежие бинты, чтобы перевязать их как следует. Хорошо? Никаких спешек, никакого давления. Ты здесь в полной безопасности.
Он говорил это, оставаясь на почтительном расстоянии, давая Минхо пространство и время осмыслить его слова, почувствовать, что контроль над ситуацией хотя бы частично возвращается к нему. Постепенно, под непрекращающееся убаюкивающее мурлыканье Феликса, напряженная шерсть на хвосте Минхо начала потихоньку укладываться, а яростный блеск в его глазах сменился на отстраненную, уставшую покорность. Он медленно, почти механически кивнул, его пальцы, все еще дрожащие, потянулись к краю тонкой футболки, и он начал неловко снимать с себя одежду.
Феликс, наблюдая за этим, чувствовал, как к горлу подступает горький комок, а глаза наполняются слезами, которые он едва сдерживал, чтобы не расплакаться в голос. Когда одежда окончательно спала, открылось плачевное состояние тела омеги: не просто худоба, а настоящая истощенность, синеватые синяки различной свежести на бледной коже, выступающие ключицы и ребра, явные признаки длительного недоедания и, возможно, скрытых болезней. Он видел, как кожа местами шелушится, а суставы выглядят неестественно крупными на фоне тонких конечностей.
Он сделал глубокий, успокаивающий вдох, заставляя свой голос звучать ровно и нейтрально, без тени той жалости, что разрывала его изнутри.
— Минхо, скажи, пожалуйста, — начал он осторожно, собирая в охапку грязную, поношенную одежду, — ты не против, если мы утилизируем все это? Выбросим навсегда? Обещаю, я поделюсь с тобой своей собственной одеждой. У меня есть много теплых, удобных и мягких вещей. Они будут тебе впору, и ты будешь чувствовать себя в них уютно и защищенно.
Минхо едва заметно кивнул, словно давая разрешение не только на уничтожение старой одежды, но и на символическое стирание того прошлого, что с ней связано. Феликс быстро и аккуратно завернул одежду в один узел, чтобы убрать с глаз долой, а затем вернулся к своей миссии, взяв мягкую губку и гель для душа. Он начал осторожно, с невероятной нежностью мыть спину омеги, видя, что даже после использования качественных средств его шерстка и волосы все равно остаются тусклыми и ломкими, что явно свидетельствовало о глубоком авитаминозе и недостатке питательных веществ.
— Я ненадолго отлучусь, — проговорил он, заканчивая мытье и ополаскивая его теплой водой. — Мне нужно принести кое-что для тебя. Вернусь очень быстро.
Сервал выскользнул из ванной комнаты и через пару минут вернулся, неся в руках сложенный аккуратный комплект одежды из мягкого, плотного велюра нежного кремового оттенка.
— Вот, — сказал он, показывая ему костюм. — Это один из моих самых любимых и теплых. Очень мягкий, очень уютный. Ты наденешь его после ванны и почувствуешь себя намного лучше.
Когда Минхо закончил мыться, Феликс, верный своему слову, взял огромное, пушистое полотенце, пахнущее свежестью и лавандой, и бережно завернул в него омегу, помогая ему промокнуть остатки влаги с кожи и волос, стараясь не задевать синяки и ссадины. Его движения были медленными, уверенными и полными такого искреннего участия, что даже самый зажатый уголок души Ли начал потихоньку оттаивать, позволяя этому незнакомцу заботиться о себе, принимая эту немыслимую еще несколько часов назад роскошь — чистоту, тепло и человеческую, ничем не обусловленную доброту.
Сервал, наблюдая за тем, как котенок все чаще начинает клевать носом, почувствовал, как в его груди разливается волна теплой, почти материнской нежности. Расслабленность, вызванная сытной горячей едой и продолжительным, согревающим купанием, наконец-то начали брать верх над адреналином и страхом, накопившимися за дни скитаний и борьбы за выживание.
Он мягко взял омегу за руку, ощущая, насколько та хрупкая в его ладони, и повел парня за собой в коридор, двигаясь неспешными, спокойными шагами, давая тому возможность привыкнуть к новому пространству. Его сердце сжалось, когда он заметил, что даже в этом полу спящем состоянии Минхо инстинктивно тащит за собой по полу то самое тяжелое пальто Хенджина, вцепившись в него мертвой хваткой, словно это был его единственный якорь.
Он привел его в уютную, не слишком большую, но очень светлую комнату, где уже пахло свежим постельным бельем.
— Вот, — Феликс указал на аккуратно застеленную кровать с горой подушек и объемным одеялом. — Я уже все подготовил заранее. Постель свежая, чистая. На тумбочке стоит кувшин с прохладной водой и стакан, обезболивающие таблетки, если у тебя вдруг что-то заболит ночью.
Он помолчал, наблюдая, как Минхо смотрит на кровать почти с благоговейным страхом, словно не веря, что все это предназначено для него.
— А теперь самое главное поспать, — продолжил Феликс, его голос стал еще тише, еще более заботливым. — Столько, сколько потребуется. Я не буду тебя будить.
Его взгляд упал на пальто, все еще зажатое в руке омеги. Он мягко, но настойчиво протянул за ним руку.
— Дай-ка мне это, я его почищу как следует, — произнес он, видя, как у Минхо дрогнул хвост и в глазах мелькнула паника при мысли расстаться с этой вещью. — Я обещаю, я не выброшу его. Я просто приведу его в порядок и верну тебе завтра. Оно будет чистым и пахнуть будет свежестью. Договорились?
Минхо, после короткой внутренней борьбы, медленно, почти нехотя кивнул и отпустил пальто, позволив Феликсу забрать одежду. Затем, словно силы окончательно оставили его, он молча подошел к кровати и буквально рухнул на нее, свернувшись на мягком матрасе плотным клубком, подобно настоящему котенку.
Феликс, улыбнувшись этой картине, поправил одеяло, убедился, что вода и таблетки находятся в зоне досягаемости, и на цыпочках вышел из комнаты, приглушив свет, но оставив включенным маленький ночник у двери.
Оставшись в полном одиночестве, Минхо лежал неподвижно, его сознание медленно тонуло в пучине накатившей усталости. Он ощущал под щекой невероятную мягкость и прохладу постельного белья, чувствовал, как идеально чистое одеяло согревает его, наполняя тело давно забытым ощущением комфорта и безопасности.
Обоняние улавливало легкий, успокаивающий аромат, исходящий от велюрового костюма, в который он был одет — это был тот же самый теплый, сладковатый запах ванили и свежей выпечки Феликса, только чуть слабее. Сервал, судя по всему, намеренно оставил на одежде частичку своего запаха, чтобы помочь ему чувствовать себя менее одиноким и более защищенным.
От этой мысли, от всего этого внезапного, необъяснимого участия и заботы, по щекам Минхо сами собой покатились тихие, почти беззвучные слезы. Он тихо всхлипнул, пытаясь сдержать подступающие к горлу рыдания, но его тело, изможденное до предела, уже отказывалось подчиняться. Не успев даже как следует заплакать, он провалился в глубокий, беспросветный сон, словно падая в мягкую, темную бездну, где не было места кошмарам и страхам, а только тишина и долгожданный покой. Его дыхание выровнялось, мышцы окончательно расслабились, и он впервые за долгие годы заснул по-настоящему крепко.
Примечания:
заглядывайте https://t.me/+FGE5H-Rd0Ts1MTNi
