Кровью моей зацветут лепестки

      Утренний весенний воздух проникал в спальню, заполняя её запахом пионов всевозможных сортов и оттенков. Вишнёвый сад за домом взялся столь буйным цветом, что аромат окутывал всю округу, смешивался с ароматом пионов и кружил голову.       Антон почувствовал, что ко всему этому коктейлю примешиваются кофейные нотки и открыл глаза. Пошарил рукой по постели – пусто. Ну конечно, кто же тогда готовит кофе? Разум ещё просыпался.       Льняные белые простыни – иных цветов постель решительно отвергалась – были приятно жестковатыми и прохладными. Соседняя сторона кровати выглядела так, словно на ней никто не спал. Ещё бы, ведь этот «никто», как обычно, сдвинул мужа на самый край и использовал его грудь вместо подушки. Для чего покупали King Size – не понятно.       «Мужа». К сожалению, лишь выдуманный статус, присвоенный друг другу неофициально. Хотя, что может быть официальнее тихой церемонии в саду, в окружении самых близких людей, с клятвами покрепче любых, произносимых в ЗАГСе.       Антон потянулся на постели, повернулся на 180 градусов, чтобы голова оказалась в изножье кровати и можно было видеть кухню из открытой двери спальни, затем опёрся на локти и улыбнулся.       В проёме маячила фигура в одних только пижамных штанах из синего шёлка, под глазами красовались белые патчи, а тёмные волнистые волосы были аккуратно приглажены. Значит, кто-то будет недовольно ворчать, когда Антон растреплет и помнёт наведённую красоту объятиями и поцелуями.       Арсений. Как много противоречивого, контрастного и глубокого таится в этом имени. Антон помнил их первую встречу восемь лет назад. Когда из глубины университетской библиотеки его пристально высматривали большие голубые глаза и робко прятались обратно за книгу, стоило ему посмотреть в ответ.       Когда через несколько дней игры в гляделки он застал Арсения в туалете с разбитым носом и дрожащей от сдерживаемых всхлипов нижней губой, то впервые решился заговорить, пока ласково держал его голову и убирал кровь с лица влажной салфеткой.       А на следующий день выслеживал обидчика – Никиту Сазонова по всему кампусу, да только вот он больше не появлялся в университете, хоть и был вторым в группе после Арсения, буквально наступал ему на пятки. Оно и к лучшему. Месяцем позднее Арсений – его Арсений – блистал на защите своего красного диплома, как оказалось – уже второго, а потом и на выпускном, завораживая зал своей пламенной речью.       «Говорят, знания дают власть. Говорят, воля меняет судьбы. И да — тот, кто имеет волю, меняет судьбу народов. Но я понял: ни сила, ни ум, ни упорство ничего не стоят, если не перед кем их склонить. Истинная сила — не в завоёванных вершинах, а в том, чтобы быть готовым всё отдать за один-единственный взгляд. И если сегодня я стою здесь — с этим дипломом, с этой победой — то только для того, чтобы однажды сказать: «Смотри. Это — тебе!»       У Антона не было шансов. Никаких. Кроме как провести с ним всю оставшуюся жизнь, впитывать его кожей, тонуть в необъятной синеве, отдать всего себя.       Арсений сновал по кухне, чуть пританцовывая под Синатру, выкладывал яблочные панкейки на белый фарфор, смазывал их сливочным маслом и поливал карамелью. Любимый завтрак Антона.       С чего бы это? Годовщина у них только через месяц.       Но он слишком хорошо знал мужа. Весна пришла сильно раньше, сад порозовел от лепестков. Арсений ставил их годовщину на день, когда зацветёт вишня. И точка. Никаких чисел, только цветы да жужжание пчёл.       В прошлый раз он мчался с показа в Париже, не успел, и, расстроенный, заперся в комнате, отказывался выходить. Тогда Антон заказал ландшафтного дизайнера, его команда всю ночь трудилась в саду, обвивая каждую веточку цветами – искусственными, но так похожими на настоящие, что незнающий человек ни за что не заметит подделку.       А днём Антон вытащил любимого из спальни, игнорируя угрожающее шипение, и повёл прямо в пижаме к импровизированной арке из ветвей и белой шифоновой ткани. Туманная дымка стлалась по траве, босые ноги, мокрые от росы, тонули в ней, как в вате.       «Никого. Только ты и я, здесь и сейчас» - сказал тогда Антон, глядя в блестящие от слёз глаза, полные любви и восхищения.       Арсений продолжал колдовать на кухне – снял с плиты сотейник, наполнил прозрачную чашку горячим, идеально сваренным какао. Присмотрелся и выплеснул всё в раковину – налил больше, чем нужно, пересёк воображаемую линию на чашке. Взял новую, налил заново, по капельке, улыбнулся – теперь всё как надо.       Антон вздохнул. Он привык к причудам мужа и не просто терпел, а по-настоящему любил их. Ну нравятся Арсению эмоциональные качели, нравится порой выводить его из себя – пускай. Антон позлится для виду, попсихует, а потом выковырит любимого из какого-нибудь угла, куда тот забьётся в гневе и обиде, сожмёт в маленький комочек, зацелует неистово, страстно.       И Арсений оттает, расплывётся лужей по его телу, прижмётся крепко и либо просидит так до утра, либо, под особым наплывом чувств, отблагодарит мужа так, что того будет потряхивать ещё несколько часов.       Последние штрихи. Огромная ваза свежесрезанных пионов перемещается на край стола, длинные пальцы выбирают полураскрывшиеся бутоны, очищают концы стеблей от листьев, подносят к лицу. Пушистые ресницы опущены, Арсений втягивает нежный аромат, шумно выдыхает. Легонько касается губами нежных лепестков. И опускает цветы в маленькую вазочку на деревянном подносе.       Антон подорвался, перелёг обратно на подушку, завернулся в одеяло и закрыл глаза. Он должен спать, иначе Арсений расстроится.       Поднос с гулким, едва слышным звуком опускается на тумбочку, матрас проминается, а тёплые губы касаются щеки. Секунда – и прохладное тело уже под одеялом, а губы блуждают по лицу – векам, лбу, вискам. Он его кожи пахнет вишней, миндалём и бобами тонка. Удивительный аромат, секрет которого обладатель не раскрывает. Сегодня мозг особенно реагирует на него, Антон жадным поцелуем впивается в белую шею.       Но Арсению хочется нежности, он недовольно мычит и отстраняется.       - Хорошо, я буду ласково, - шепчет Антон, судорожно втягивает в лёгкие головокружительный запах.       - Нет, ты должен ещё спать.       Арсений забирается сверху и глядит на мужа, пока тот послушно не закрывает глаза. Иногда ему нравятся такие игры, а Антон и не против.       Он чувствует горячие губы на своей шее, груди, сосках. Шумно сглатывает, стонет тихо, якобы во сне, подаётся вверх пахом. Арсений не торопится, проводит языком по соскам, чуть прикусывает и, стоит мужчине застонать громче – останавливается, проверяет – не «разбудил» ли.       Приходится сдерживаться. Хочется растянуть удовольствие, но кончить надо быстро, не то Арсений будет ворчать, ведь во сне контроль не работает.       Он опускается поцелуями ниже, трётся пахом о бедро, прихватывает губами кожу на животе, якобы случайно задевает подбородком каменный член, затем прямо через ткань обхватывает его зубами, легонько, чтобы не сделать больно. Приподнимает резинку на боксерах, совсем немного - освободить головку, продолжает держать член поперёк зубами, обдавая горячим дыханием.       Антон понимает – пора, и кончает себе на живот. Арсений отпускает пульсирующий член и собирает языком всё до капли, от чего мышцы продолжают сокращаться, хоть выходить уже нечему. Арсений тихо смеётся, утыкается носом в шею.       - М-м, Арс? Ух, я думал – это сон, - он старается быть убедительным.       Голубые глаза изучают его лицо, но Антон справился, и Арсений расплывается в улыбке.       - Доброе утро, любимый.       - Дай поцелую, - шепчет Антон и тянется к губам.       Разрешение получено, и он утягивает мужа в глубокий поцелуй.       Хочется проглотить его целиком, кусать тонкие податливые губы, обхватывать язык, ворочая во рту, как леденец, целовать бесконечно, пока не задохнётся.       Но Арсений резко отстраняется, тянется к подносу, заставляет сесть.       - Кушай, пока не остыли.       Грудной низкий голос щекочет слух, вызывает трепет в груди. Антон - ест, Арсений – смотрит. Всё как обычно, как надо. День наступил, запустился привычный ритм.       - Как твои успехи с тем психом?       Антон резко вспоминает о деле, зелёные глаза загораются. Ему повезло – он счастлив дома и счастлив на работе. Его кровь закипает от одного вида Арсения и от очередного убийства. Конкретного убийства.       - Пока никак, ждём следующего шага, - он допил какао, - Надеюсь, это будет не очередной политик, ФСБ уже и так лезет к нам, не дай бог ещё отберут дело.       - Смотри, я начинаю ревновать, - предупредил Арсений.       Он ревновал мужа ко всему – к коллегам, друзьям и даже животным. Старался не показывать, но Антон видел.       Им пришлось отказаться от домашнего питомца – щенка. Арсения хватило на два дня, а потом Антон начал подмечать пассивно-агрессивные нотки в голосе мужа, острую обиду по пустякам, едва ли не до слёз, особенно когда его оттесняли утром на нетронутую половину постели, чтобы пойти выгуливать Молли.       Стоило Антону слишком уж радостно играть с собакой и умиляться ей, тёмные брови сдвигались, уголки глаз краснели, Арсений уходил к себе в мастерскую и сидел там часами. Последней каплей стал случай с сараем. Пока Антон был в отъезде, случилась беда – Молли пропала. Арсений в панике сообщил об этом по телефону, а когда муж приехал, то нашёл собаку запертой в сарае, где та просидела целых два дня.       Арсений слёзно уверял, что не понимает, как такое могло случиться, накупил игрушек, заказал им троим одинаковые свитера из нежной белой пряжи, без конца бросал Молли мячик, закармливал лакомствами. Но Антона произошедшее насторожило, и он решил вернуть щенка прежнему хозяину, ради спокойствия в доме.       Теперь же в душе Арсения зарождалась ревность к недавно появившейся цели, которой Антон и вправду становился одержим.       - Не переживай, мой главный псих – это ты, - засмеялся Антон, - А там – моё обострённое чувство справедливости, азарт, если хочешь.       Он поднялся с постели, поцеловал Арсения в макушку и пошёл в ванную. Дверь оставил открытой, разговоры из душа – тоже маленькая традиция.       - А у тебя какие планы? Не сорвёшься снова куда-нибудь?       Дурацкая привычка, пожалуй, единственная, от которой Антон действительно страдал. Уже трижды Арсений проделывал это – улетал на показы или съёмки, не предупредив, даже записки не оставлял, просто исчезал. Однажды Антону пришлось пробивать номер его агента по базе, чтобы выяснить, что тот в Лондоне.       Когда блудная модель вернулась, встречая мужа лучезарной улыбкой и объятиями, Антон устроил едва ли не первый в жизни скандал. Ещё большую ярость вызвала радость на красивом лице, мол, как хорошо, что любимый волнуется. А после разъедало чувство вины, когда Арсений молча опускал глаза, весь сжимался от страха и отступал назад от обрушившегося на него гнева.       Вероятно, причиной таких выходок была сильная загруженность Антона на работе, порой наступали периоды, когда он до поздней ночи задерживался в отделении. Со временем он научился распределять время так, чтобы Арсений не чувствовал себя обделённым вниманием, но это умение стоило ему множества седых волос.       - Ты ещё злишься за тот раз? – донёсся робкий голос из спальни, и Антон высунулся из-за занавески.       - Нет, что ты, я просто спрашиваю.       - Я через месяц поеду, в Париж снова. А сегодня останусь дома, буду рисовать, готовить. На улицу не хочу, этот уродливый ребёнок опять приехал к бабушке и будет играть на нервах.       В доме неподалёку жила интеллигентная пожилая дама, у которой периодически гостил её внук - семилетний Коля. Несколько дней назад он проехался на велосипеде по кусту пионов, которые Арсений так старательно высаживал на лужайке перед домом. А после ещё и запустил в него камнем в отместку за выговор. Антон едва удержал Арсения от ответного броска. Да уж, совместных детей, даже гипотетических, с таким вспыльчивым мужем ему точно не видать.       - Забей ты на него, - сказал Антон с улыбкой, - Если что, я схожу к Марии Фёдоровне, поговорю.       - Не надо.       - Что будешь рисовать? Кажется, у тебя закончилась пастель, могу заехать купить.       - Да, спасибо, - расцвёл Арсений, зашёл в ванную и поцеловал его в мыльную мокрую спину, поморщился, - Пойду в мастерскую, поцелуй меня перед уходом.       Антон улыбнулся.       - Хорошо.       Мастерская олицетворяла собой бардак, что порой творился у Арсения в голове. Множество мольбертов с начатыми эскизами – некоторые вычерченные до миллиметра, математически точные до тысячного знака, другие – нежные и импровизированные. Встречались экспрессивные и страстные работы, иногда даже безумные, пугающие.       Почти на всех – Антон. Даже там, где не подразумевалось человека, мелькал его силуэт, какая-то микро-деталь, даже на пейзажах: любимые цветы Антона – ромашки; трава – неестественного золотистого цвета, похожая на кудри мужа; птица, как на его любимом чёрном перстне; лес коричневато-зелёного цвета, как родные глаза – Арсений тогда сильно психовал, что оттенок не получается точным, измалевал всю картину чёрной краской и выкинул в мусорку. На следующий день взялся по новой.       Как-то Антон попросил его нарисовать автопортрет. Арсений смешался, не понял, что он имеет в виду и как можно рисовать самого себя. Потом долго рассматривал в зеркало своё лицо, которым вечно был недоволен, садился за пустой лист, вставал, ходил по мастерской, и в конце концов пришёл к Антону с простым и угрюмым: «Не хочу». Тот уже позабыл про своё мимолётное предложение и удивился, что Арсений думал о нём весь день.

***

      В отделении следственного комитета царила суматоха ещё со вчерашнего дня, когда два сотрудника ФСБ свалились как снег на голову, и старший следователь устроил разнос всем, включая отдел по особо тяжким, где работал Антон.       Теперь приходилось убирать со столов кружки с кофе, вытирать пыль с полок, даже ручки и карандаши должны были лежать в строгом порядке. Это бесило, тем более что “гости” даже не заикнулись о порядке. Их интересовало дело, конкретное дело, и Антону это не нравилось.       Он поднялся на десятый этаж, наскоро поправляя ворот рубашки, и выругался про себя - забыл про заколку для галстука, смысла которой никогда не понимал, разве что - эмблема, но та всё равно нашита на куртке. Наверняка прилетит выговор от Игоря Юрьевича за неподобающий вид.       В коридоре стоял привычный утренний гул - шумно было всегда, однако утром звуки отличались - звон ключей, пищание турникетов, бульканье кофемашин, слишком уж радушные голоса - после утреннего приветствия мало кто держал радостную мину в течение всего дня.       Антон коротко покивал всем, кого встретил на пути и скрылся в кабинете, оставляя суматоху за дверью.       - Здравствуй, Саш, - кивнул он младшему следователю – Александре.       Женщина была старше его лет на семь, её довольно прямолинейный и требовательный нрав настораживал коллег, но делал незаменимым сотрудником. Поэтому выбор Антона пал именно на Сашу для роли помощника в поимке знаменитого безликого киллера.       - Здравствуй. Пока ты отсыпался, у меня появилась мысль.       - М-м, надо же, целая мысль! – беззлобно сыронизировал он, скользнув по ней взглядом.       Саша могла бы быть весьма эффектной женщиной, но строго держала образ серой мыши – за пределами работы одевалась в широкие рубашки и мужские брюки, а бесцветные волосы, видимо, просто расчёсывала, обходясь без укладки.       Антона, стопроцентного гея без намёка на бисексуальность это даже привлекало, внимание симпатичных сотрудниц ему претило, хотя бы потому что растущее количество отказов начинало вызывать вопросы.       Он прошёл за свой стол и открыл портфель, улыбнулся, обнаружив там белый бутон пиона. Саша подкатила глаза. Ей единственной Антон доверил свою тайну. Это случилось, когда его чуть не подстрелили при задержании шайки байкеров-наркоторговцев.       Всё бы ничего, да только вот Арсений Саше не нравился, хотя она его даже ни разу не видела.       - У вас нормально лазить в личные вещи друг друга?       - Я не храню дома секретные материалы, дела и даже телефоны. Так что – да, Арсению можно всё. Давай свою мысль.       Саша покачала головой и встала, чтобы налить кофе. Специально тянула, раздражая его. Антон не торопил, за годы брака его нервы стали непробиваемыми, словно титановая броня.       Он провёл пальцами по большому дубовому столу - запах лака почти выветрился. Новые жалюзи уже спутались, один из шнурков не работал - надо бы заменить их на шторы, хотя бы рулонные. Антон не считал работу своим вторым домом, хотя по факту так оно и было, но жизнь с Арсением приучила его к уюту. Он так и видел, как любимый морщит свой нос-кнопку, с кислым выражением оглядывая сие место, особенно - дешёвые жалюзи.       Саша передала ему кружку с дурацкой красной надписью: «BIG BOSS» и сказала:       - Я думаю, что наш Граф – молодой. Точно до сорока, а скорее всего – до тридцати пяти.       За неимением реального имени, Антон нарёк киллера Графом. Причина тому была вполне очевидна и подсвечивалась при каждой новой детали.       - Он – показушник. А это чаще всего – молодёжь.       - Саш, с каких пор ты говоришь «чаще всего»?       - А ты дай продолжить. Смотри.       Женщина кивнула на большой экран на стене, с выведенными на него фотографиями, сканами чеков, банковских и государственных документов, статей СМИ, отметками о перемещении. До появления этого прекрасного детища прогресса они довольствовались обычной стеной и дедовским методом - документы заполняли всё пространство до потолка – двухметровый Антон мог до него дотянуться, а Саше приходилось использовать указку или офисный стул.       - Внимай, - она ткнула в первую фотографию с запечатлённым на ней мёртвым бизнесменом, — Это - почти церемония. Мужчина на лестнице, цветок в руке, зеркало под углом, чтобы он видел, как умирает.       - Всё как на театральной афише, - подхватил Антон, - Красиво, сдержанно, даже уважительно. Как будто не убил, а завершил чью-то историю.       Наконец они стали открыто разбирать психологию Графа, а не просто копить улики и зацепки. Его так долго терзали размышления, образ собирался кусочками мозаики – пугающий, туманный, будоражащий. Убийства временно прекратились, зацепиться было не за что. Антон настаивал на консультации психоаналитика, но ему отказали.       - Да, только поменьше восторга, окей? – хмыкнула Саша и продолжила, - Второе — интеллектуальный вызов, - переместила указку на фотографию красивой женщины в кресле посреди зала, - Арт-критик. Яд введён иглой ещё до лекции, выглядит как сердечный приступ. Наступил точно после окончания выступления, уборщик решил, что она просто задремала. Книга в руках открыта на нужной странице. Никто не понял, пока не пересмотрели запись.       - Это уже не показуха, - задумчиво произнёс Антон будто самому себе, - Это работа человека, который хочет, чтобы его поняли после.       - Так действуют зрелые. Не спешат. Знают, что эффект догонит.       - Или наоборот, - усомнился он, - Здесь робкая попытка быть услышанным. Граф хочет внимания не к убийству, а к своей личности, душе…       Саша разозлилась и ударила указкой по листу с изображённым на нём тёмным силуэтом лица, который они когда-то нарисовали, чтобы хоть как-то обозначить преступника и повесили возле экрана.       - Нет у психопатов души!       - У всех есть душа… - Антон покрутил колёсико мыши, увеличивая следующую фотографию - искромсанного до неузнаваемости трупа молодого депутата, - Вот здесь — срыв. Жестокие удары, кровоподтёки, оставленная карточка с фразой… Как там?       - «Ты хотел быть символом. Стал символом», - процитировала Саша наизусть.       - Верно. Почерк — безупречный. Но вся сцена — злая, эмоциональная, почти подростковая по интонации. Тут не стиль. Тут позёрство. Он говорит: «Посмотри, как я умею, мать твою!».       Антон перевёл дыхание, глотнул кофе, чтобы смочить пересохшее горло. Да, его восхищал Граф. Ревность Арсения впервые имела под собой основание.       - Короче, примерно так я для себя и раскидала, и сделала вывод, что он — не старый. Он ещё играет. У него не просто расчёт — у него драйв. Это возраст, когда ты уже всё можешь, но ещё не устал этим восхищаться, - Саша усмехнулась и скептически взглянула на босса, - В общем-то, это ты, Антон Андреевич. Только по другую сторону.       - Тридцать, максимум – тридцать пять... - проговорил Антон, игнорируя её замечание, которое, если быть честным, звучало для него скорее как комплимент.