Кровью моей зацветут лепестки

      Антон на цыпочках вошёл в дом, осторожно прикрыл за собой дверь. Свет не горел, возможно, Арсений уже спал. Где-нибудь в кресле или прямо на полу в своей мастерской – когда муж задерживался, он из принципа не ложился в их общую постель, ждал до последнего - порой дожидался, а порой не выдерживал и засыпал.       Нет ничего прекраснее, чем запах дома, погружённого в тишину и наполненного теплом. У Антона имелась квартира в городе, в которой он оставался, если накапливалась работа, а также, если требовалось лишний раз поддержать статус обычного холостяка.       Арсений официально именовался его соседом по загородному дому, якобы поделённому на две половины. Антон произносил это мерзкое слово «сосед» сквозь зубы, ненавидел себя за трусость, хоть и оправданную в зашоренном государстве.       Он споткнулся о стул, выругался, затем усмехнулся. Так выглядела месть за опоздание, забавная и безобидная. Пробираясь к спальне, Антон заметил тусклый свет, чуть мерцающий, а значит, горели свечи. Он осторожно постучал, чтобы не напугать, приоткрыл дверь и подавился воздухом.       Арсений стоял перед большим напольным зеркалом в длинном до пят халате из кружева молочного цвета. Под переплетёнными узорами из скрученных нитей ничего не было. Мужчина разглядывал себя, перебирая пальцами кромку ткани у торса. Взгляд не переводил из принципа, хотя явно заметил фигуру у двери.       Антон медленно приблизился, запах вишни, миндаля и бобов тонка дурманил, галстук душил тугим узлом и тут же полетел на пол вслед за пиджаком. Белые плечи, усыпанные родинками, будто созвездиями, молочная кожа, алые соски и ровные дорожки пресса и косых мышц… Антон судорожно сглотнул и медленно подошёл к нему сзади.       - Нравится? – тихо спросил Арсений, не поворачиваясь.       Во взгляде таилась грусть, тонкие веки отдавали лёгкой краснотой. Нет, сейчас нельзя повалить на постель, взять грубо и страстно. Сейчас нужна трепетная нежность.       - Очень нравится, - прошептал Антон и мягко, едва ощутимо коснулся губами кожи за ухом, - Прости меня, маленький.       Он поцеловал ещё раз, подцепляя мочку кончиком носа, выдохнул в шелковистые волосы, прошёлся кончиками пальцев вдоль позвоночника, наблюдая, как шея и плечи Арсения покрываются мурашками. Он не двигался, но длинные изогнутые ресницы дрожали, тонкие губы разомкнулись, член налился кровью.       Антон продолжал оставлять мокрые поцелуи на его шее, пока тот медленно не запрокинул голову. Получив ответ, он обошёл Арсения, наклонился и провёл языком по набухшему соску, выбивая тихий стон. Хотелось вжать его в матрас и трахать жёстко, рывками, вколачиваясь до упора и наслаждаясь криками снизу. Но не сегодня. Сегодня будет щемящая нежность, обостряющая ощущения донельзя, обнажающая и без того самое уязвимое, болезненное, как бывает, если коснуться пальцем участка с сорванной кожей.       Дрожащие пальцы стискивают мягкое податливое тело, оглаживают бёдра. Антон опускается, обводя языком ореолы сосков, становится на колени, целует низ живота, впадинки на бёдрах. Замечает, как пальцы Арсения сжимают кружево рукавов, мнут его, вдавливая во влажные ладони. Он чуть приподнимает ногу, и Антон тут же перехватывает её, целует гладкое колено, упругую поверхность икры, прижимается лицом, тяжело дыша и уносясь куда-то в космос. Сознание плещется в волнах наслаждения и сладостной истомы.       Капелька смазки срывается с багровой головки и тонкой прозрачной нитью тянется к полу, Антон ловит её ртом, нежно целует головку губами, как Арсений целовал сегодня утром цветочный бутон. Белое тело перед ним дрожит, каждая мышца наэлектризована, ещё чуть-чуть, и Арсений опрокинется прямо на пол, но продолжает упрямиться - отказывается держаться за широкие плечи мужа.       Антон выпрямляется, бережно подхватывает его под бёдра, всё же вынуждая обнять за шею, осторожно кладёт на прохладные простыни. Ловит хмельной, потемневший взгляд, тонет в огромных глазах, наклоняется и облизывает яркие губы, углубляется. Его ведёт от того, что Арсений не отвечает полноценно, просто расслабленно открывает рот, позволяя блуждать внутри, погружаться глубже, чтобы давиться слюной и бороться за каждый вдох.       Горячее тело обмякло, мышцы дрожат уже не от напряжения, а от изнеможения в ожидании разрядки, но Арсений виду не подаёт, лежит расхристанный на постели, ленивый и запьяневший от нежности.       Антон избавляется от одежды, располагается меж изящных ног, но не входит. Смотрит на Арсения с восхищением, таким, что хочется плакать от переполняющих душу чувств. Он наклоняется, шепчет в самые губы:       - Ты прекрасен! Господи, как же ты прекрасен…       Арсений издаёт то ли стон, то ли всхлип, с уголков глаз скатываются маленькие слезинки. Антон собирает губами солёные дорожки, целует веки, лоб, щёки.       - Мой мальчик… Хороший, сладкий… - шепчет он, чувствуя, как тонкое тело под ним прогибается, слегка подаётся навстречу.       Рука находит член, раздвигает упругие, влажные от пота ягодицы, перемещает головку к пульсирующему колечку мышц. Арсений готовился к его приходу, войти получается сразу, но Антон по-прежнему не торопится, скользит медленно, углубляется до упора, но не двигается, а вновь опускается телом к любимому, тем самым сжимая стенки вокруг своего члена и сдавливая простату, перехватывает запястья и закидывает руки за голову. Целует предплечья, бицепс, проводит языком по коже подмышек, ласково прикусывает, вдыхает аромат мужа, изнемогая от желания.       Капли пота с его лба падают на лоб Арсению, тот забавно жмурится, Антон сразу же слизывает их, легонько кусает нос-кнопку. Он делает аккуратное движение, поглаживая Арсения по волосам.       - Ш-ш-ш… - шепчет Антон, услышав тихий тонкий стон, когда головка медленно прошлась по нужной точке.       Арсений дрожит, задыхается, но лежит неподвижно, раскинув руки, расслабленный как после горячей ванны. Тихие стоны срываются с губ, брови заламываются, из-под ресниц снова выкатываются слезинки.       Мозг обволакивает густое жгучее опьянение. Когда быстро – можно кричать, выпускать эмоции, ощущения, кончая ярко и коротко. А сейчас оргазм формируется внутри тугим узлом, растёт, давит, а каждая клеточка тела будто сочится горячей тягучей негой наслаждения.       - Ш-ш-ш, осталось чуть-чуть, - шепчет Антон, уловив новый болезненный стон.       Хочется ускориться, и Арсений хочет этого, но нет, сегодня не то. Сегодня будет мучительно-сладостно, томно. Он погружается в него целиком, оказывается внутри не только членом, но будто всем телом, просачивается сквозь, касается сердцем сердца - оно трепещет, хрупкое и уязвимое - сливается воедино, даже чувствует грудью холодную простынь под Арсением.       Тот дышит тяжело и часто, поскуливая и задыхаясь от стягивающего внутренности узла, от тяжести тела сверху. Его щёки горят, пот насквозь пропитывает постель, волосы липнут к мокрому лбу. Голова запрокидывается сильнее, ещё, шея выгибается почти неестественно, и Антон упирается локтем в матрац, а другой рукой подхватывает его под лопатки. Арсений кончает рывками, тело содрогается, пульс переходит на бешеный темп, он не дышит. Антон отпускает себя, позволяет оргазму накрыть его горячей волной, не выходит до самого конца.       Отдышавшись, обнимает ладонями пылающие щёки мужа.       - Ну-ну, любимый, очнись, всё закончилось.       Арсений и впрямь отключился на пару секунд, резко открыл глаза и закашлялся. Антон тихо засмеялся, поглаживая его по голове и ласково поцеловал в лоб.       Мучительное наслаждение схлынуло, сердце заполнила теплота и безмерная нежность. Голубые глаза, полные слёз, смотрели на него с обожанием, доверием и покорностью. Арсений с трудом повернулся на бок, слабо подталкивая мужа на спину, устроился в руках, обнимающих его, как в коконе, уткнулся носом в шею.       - Я тебя люблю, - прошептал Антон, стискивая его в объятиях.       - Скажи ещё раз… - тихо попросил Арсений. И сердце сжалось.       После разлуки, даже самой незначительной в пару лишних часов на работе, Арсению нужно было вновь и вновь слышать признания в любви. Иногда приходилось повторять одно и то же по десять раз. Антон пугался этого, но с каждой произнесённой фразой будто влюблялся в него всё сильнее, глубже, если такое вообще возможно.       - Я тебя люблю.       - Ещё…       - Я люблю тебя, родной.       Хватка Арсения ослабевала, дыхание выравнивалось. Он засыпал.       Дождавшись, когда его сон перейдёт в фазу глубокого, Антон осторожно поднялся, намочил полотенце, протёр свою кожу, затем мужа – душ примут уже завтра, открыл окно и затушил свечи.       Вернулся в постель как раз к моменту, когда Арсений тревожно завозился, ощутив себя слишком свободно. Лёг рядом, притягивая любимого к себе и закутывая в одеяло – свежий ночной воздух быстро охладил тело. И провалился в сон, вдыхая аромат цветущего вишнёвого сада.

***

      Дмитрий Тимурович прохаживался по светлой квартире, время от времени проводя пальцем то по полкам, то по столешнице – проверял на пыль.       Холодильник уже был забит бутылками красного Cheval Blanc – «со вкусом осеннего леса и смородины», как сказал бы будущий обитатель квартиры, и белого Montrachet от Leflaive. Это вино капризный гурман сравнивал с «мрамором, нагретым солнцем, политым лимонным мёдом и посыпанным солью с кожи моряка». Какие на вкус мрамор и соль с кожи моряка и существует ли в природе лимонный мёд – Дима не знал, да и не особо стремился выяснять.       Работа агента ему нравилась, да только вот давно превратилась в работу надсмотрщика, а если уж совсем начистоту – воспитателя или няньки. Не в том он уже возрасте, чтобы возиться со взбалмошными особами, ему бы обзавестись домиком где-нибудь в глуши, рыбу ловить да в кресло-качалке дремать. Спокойно седеть, терять волосы, которые приходилось укладывать вверх, чтобы скрыть медленно образовывающуюся плешь, не ровнять бороду, ибо внешняя солидность уже ни к чему, позволить себе отрастить пивной животик, чтобы никогда больше не носить пиджаки. А не вот это вот всё.       Белые двери резко распахнулись, и его немезида завалился в квартиру с безмерным количеством бумажных пакетов в руках. Обычно бледные щёки успели схватить загар на пышущих жаром римских улочках, глаза блестели из-под розовых очков в золотой оправе, тонкое тело просвечивало сквозь просторную белую рубашку, расстёгнутую чуть ли не до пупка.       - Дмитрий Тимурович, ты уже здесь! – раздался радостный возглас, - Позвонил бы хоть!       - Я трижды звонил, Арсений.       - Ну прости, - он свалил свои брендовые шмотки на диван и стиснул агента в объятиях, - Скучал по тебе.       - Да-да, - Дима похлопал его по горячей спине, - Ну всё.       Высвободился, изображая недовольство, хотя сам соскучился по этой блистательной улыбке и даже по вздорным выходкам.       - Твоё задание, - он положил на гранитную поверхность барной стойки фотографию с адресом на обороте.       - Ну вот… - расстроенно протянул Арсений, - А я-то надеялся, что ты поводишь меня по Колизею, покажешь, где тут у них настоящий мороженщик у Пантеона, ну и хотя бы раз отведёшь в Трастевере посидеть у фонтанчика с вином…       Дима невольно улыбнулся, но тут же вернул лицу суровость.       - Дело закончишь, может и повожу. И чтоб без истерик, как в прошлый раз.       Веселье исчезло с красивого лица, Арсений подошёл к стойке, выхватил фотографию и порвал на мелкие кусочки, даже не взглянув на заказанную персону.       - У него были поросячьи глазки и кривой рот, я его родне одолжение сделал, что гроб будет закрытым!       Дима раздражённо выдохнул и потёр глаза. А ведь этот сумасшедший однажды всадит ему нож в горло, ещё и кровью умоется. Ну а пока тёмные брови сложились домиком, в голубых глазах мелькнуло раскаяние. Арсений накрыл ладонями его руки.       - Ну прости, пожалуйста. У меня было плохое настроение. Есть ещё фотка?       Мужчина достал новый снимок из внутреннего кармана пиджака.       - Не светись. Я серьёзно.       Арсений недовольно простонал и плюхнулся в кресло.       - Зайду завтра, - сказал Дима и направился было к двери, но на пороге обернулся, - Что со следствием?       Голубые глаза подкатились, изображая скуку.       - Ничего нового у них нет, - он хитро заулыбался, - Зато я нравлюсь Антону. Он назвал меня «Графом». Классно же!       - Нет, не классно. До завтра. И не балуйся, пожалуйста.

***

      Он встречает её на постели, прикованный наручниками к железной спинке, в одном прозрачном чёрном пеньюаре.       Она остаётся в брючном костюме, любит уязвимость, но не хочет сама быть уязвимой. Выбирает кожаный хлыст из переплетённых ремней, но сперва садится подле, аккуратно отодвигает ткань пеньюара, открывая доступ к дрожащему белому телу, проводит пальцами по коже, шепчет: «Всё будет хорошо, малыш. Не бойся».       Голубые глаза беспомощно бегают по комнате, в них – покорность и смирение, но ему страшно. Когда хлыст мягко проходится по груди, животу и бёдрам – он вздрагивает, тихо стонет. Удар приходится внезапно, он вскрикивает, но тут же лепечет: «Простите».       Она входит в кураж быстро, точными движениями находит нужные точки – ещё бы, депутату подобает быть расчётливым и решительным. Гибкое тело извивается под ней, тугое кольцо всё сильнее схватывает сжимающиеся яички, соски становятся багровыми. В конце концов он выкрикивает стоп слово, заливаясь слезами, смотрит на неё умоляюще, просит хотя бы краткой передышки.       Она смотрит на него с жалостью и материнской нежностью, наклоняется ниже.       «Скажи, что любишь меня» - шепчет он, всхлипывая.       «Люблю, ягнёночек».       «Ещё раз».       «Люблю моего послушного мальчика».       Он улыбается сквозь слёзы, голубые глаза светятся благодарностью. Голова откидывается на подушки, он молит о поцелуе. Раздаётся тихий смех, губы в тёмной, почти коричневой помаде касаются шеи, оставляют влажный и тёплый след. Во взгляде снизу появляется нечто… хищное, пугающее, слабая улыбка становится всё шире, как и чёрные зрачки, затягивающие кристальную голубизну, словно чернила.       Она хмурится, затем хватается за горло, пытается вдохнуть, дёргается в мучительном удушье. Вены проступают на пунцовой шее, лицо искажается до неузнаваемости, становится жалким, испуганным. Она уязвима, как никогда.       Длинные руки высвобождаются из наручников, он приподнимается, ласково подхватывает её под плечи, укладывает на постель. Сочувствующе гладит по волосам, поправляет галстук, который она сорвала в попытке впустить в лёгкие воздух.       «Всё хорошо, твой послушный мальчик рядом» - улыбается он, вытирает свою шею влажной салфеткой и, напоследок, ласково целует застывший лоб.

***

      - Ты прав, мороженное здесь просто отменное, - Дима сунул в рот сразу половину, Арсений заливисто засмеялся.       - Ну, а я что говорил! В следующий раз попробуй фисташку, она вообще отвал всего!       Он собрал капли подтаявшего пломбира с подбородка и облизал пальцы.       - Заедем напоследок в Ватикан?       - Не успеем. Зачем тебе?       Дима торопился, ему ещё надо было придумать оправдание перед заказчиком, почему пришлось хлопотать над заминкой дела. Женщина-политик в БДСМ комнате, закованная в наручники, надпись коричневой помадой на зеркале… В прессе напишут, что она тихо скончалась во сне, а в отеле ночевала, потому что поссорилась с мужем. Что ж, зато его непослушное чадо глядит весело и довольно, а жизнь агента продлевается ещё на какое-то время.       - Я хочу помолиться за неё. А где ещё молиться, как не у самого престола… - проговорил Арсений и робко глянул на небо.       - Хорошо, заедем. А потом - домой.       - Конечно, а то Антон будет переживать, - пушистые ресницы опустились, румянец смущения тронул щёки с прелестными ямочками на них, - Наверно, скучает…