Их личный спин-аут

      Ей тошно. Тошно от себя и этого чёртового мира. Тошно от оглушающего грохота улицы.       Просто тошно. Тошно.       Т.О.Ш.Н.О.       Мир перед глазами размазывается. Её траектория шагов то и дело идёт некрасивой ломаной. Да и она сама, если быть честной, — вся некрасиво переломанная. Роуз спотыкается, чертыхаясь. Мать всё детство взращивала в ней идею стойкости и внешней непоколебимости. Иронично, но сейчас рядом с ней нет ни матери, ни этой самой непоколебимости.       — Мисс, вам помочь? — сквозь вакуум слышится чей-то голос.       Розалин игнорирует его, пряча лицо под капюшоном худи. Слишком поздно для помощи. У неё отвращение к этому миру на крайней стадии.       Такое не вырезать. Не выжечь химиотерапией.       Её заносит в сторону. Кроссовок тут же утопает в луже после недавнего дождя. По крайней мере, Роуз надеется, что это был дождь. Губы гнутся в невесёлой усмешки. Очередная ирония судьбы: всю недолгую жизнь ходить в брендовых тряпках с иголочки, чтобы закончить этот день именно так.       В потрёпанном худи и кроссовках.       Ну смешно же.       Розалин представляет лица коллег, когда они откроют новостную сводку. И самое страшное — её это ж.у.т.к.о смешит. Она сгибается, давясь истеричным хохотом.       Прохожие отлетают от неё, как от чумной. Возможно, они не так уж и неправы. Роуз не осуждает. Она облокачивается на фонарный столб, упираясь горячим лбом в холодный металл. Смех немного отступает, оставляя после себя ощущение болезненно сжатых лёгких.       — Боже…       Почему этот чёртов путь ощущается, словно она Сизиф, вкатывающий булыжник на вечную гору?       Камю считал, что труд Сизифа — не просто бессмысленная мука, а бунт, в котором тот якобы находит утешение, но она готова поспорить с этой мыслью. Нет никакого утешения в подобной пытке. Никакого скрытого смысла.       Только камень. И гора.       Всё остальное — самообман, который приходиться пропихивать себе в глотку и проглатывать, чтобы не сойти с ума.       А это ужасно т.о.ш.н.о.       Роуз с трудом поднимает голову, чтобы оценить сколько ещё идти, но в глазах двоиться, а фонари и вывески неприятно слепят своей яркостью. Она щурится. Остаётся немного. Всего полмили — и Розалин доберётся до конечной точки.       Шаг получается таким же неустойчивым, как и все остальные, но она всё равно сдвигается по чёткой линии бордюра. Хочет шагнуть ближе к тротуару. Хочет, но собственное тело ведёт в противоположную сторону. Роуз оступается. Мир окончательно смазывается в одно грязное пятно.       Она не успевает даже испугаться.       Только слышит оглушающий рёв шин. И ощущает удар.

ххх

      Почти любые скандалы в медиапространстве живут по принципу 24/72 часа.       Первые 24 часа — это детонация. Новость взрывается, СМИ подхватывают и формируется первая, самая устойчивая волна общественного мнения. Дальше — решающие 72 часа на то, чтобы любой ценой взять ситуацию под контроль: дать ответ, сменить повестку, перевести стрелки. Иначе скандал укоренится, и бороться с ним будет в разы сложнее.       Ждать дольше — это верная смерть для репутации.       Профессия Розалин Харт состоит в том, чтобы вернуть любого клиента к жизни. Каким бы страшным ни был диагноз.       Ритмичный цокот каблуков эхом отдаётся от выбеленных стен коридора. Она идёт уверенно и быстро. Ведь каждая минута может стоить дорого, а Роуз очень не любит две вещи: терять контроль над заработком и п.р.о.с.т.о терять контроль. Её жизнь расписана по секундам.       И сейчас самое время, чтобы переступить порог кабинета мистера Клайберна.       — Харт, ты здесь, — звучит низким басом, как только её Джимми Чу пересекают границу между миром обычных смертных и богами медиа сферы. — Отлично. Бросай всё. Тебя ждёт приоритет номер 1.       Мистер Клайберн никогда не предлагал сначала присесть и поговорить о погоде. Никогда не лез с бессмысленными расспросами о том, как она провела тот или иной уикенд. Он был краток и профессионален. Роуз покривила бы сердцем, если бы сказала, что была не впечатлена его руководством.       Тёмная папка, ещё секунду назад бывшая под его пальцами, оказывается перед ней.       — Стандартный протокол? — голос ровный, выдержанный, как и весь её образ. Она неспешно поднимает папку. — Резкие высказывания? Неудачный пост в соцсетях? Интриги на рабочем месте?       Раньше на этом моменте внутри разрастался азарт, но сейчас вместо него — выжженное, уже заасфальтированное поле. Оптимизация. Выгодное перераспределение ресурсов.       Мистер Клайберн фыркает.       — Хотелось бы, но нет. К нам прибежали ребята из «Мерседес», — Роуз невольно задерживает дыхание. — Их пилот, их золотой мальчик, их будущее… — он делает, драматичную паузу, явно наслаждаясь моментом. — …случайно сбил девушку на дороге. Всё засняли неравнодушные люди.       Горло внезапно пережимает страх — Розалин просто не может снова начать дышать. Её взгляд падает на папку в руках, и та почему-то начинает жечь кожу. Со дна памяти так некстати всплывают картинки мокрого асфальта, света фар и... Она сдерживает себя, чтобы не скривиться.       Нет. Такого точно не может быть.       — «Сбил?» — уточняет, чтобы хоть чем-то заполнить оглушающую тишину. — Состояние пострадавшей? Уголовное дело?       Мистер Клайберн откидывается на спинку кресла.       — Девушка скрылась с места происшествия. Дела нет. Но есть испорченная репутация, разъярённые спонсоры и паника, — он складывает пальцы домиком. — Они не хотят адвокатов или пиарщиков. Им нужен хирург, который проведёт операцию на живом сердце их бренда. И который не брезгует грязной работой.       Ощущение жжения лишь усиливается. Роуз уверена, что еще немного, и запах сандала от диффузора смешается с палёной кожей.       — Твоё досье всплыло первым, Харт, — продолжает Клайберн. — История с министром финансов и... теми компрометирующими письмами. Та ситуация с футболистом и его несовершеннолетней «подругой», которую ты превратила в историю о травле невинной жертвы. Ты не просто тушишь пожар, Харт. Ты заставляешь поверить, что пепел — это новый снег. Мне нужна именно эта твоя сторона. Холодная. Безжалостная. И самое главное — результативная.       Она наконец-то открывает папку. Как ящик Пандоры. Вот только на дне точно нет никакой надежды.       Розалин видела новости на следующее утро после случившегося. Видела так много раз, что уже запомнила это лицо. В.ы.у.ч.и.л.а его наизусть. Она с силой сжимает твёрдый корешок папки. Чёртов Джордж Расселл. Красивый, улыбающийся, типичный золотистый ретривер.       Желудок сворачивается в трубочку. Она бы с удовольствием швырнула эту папку подальше от себя. Мотнула головой и вылетела из кабинета. Роуз имеет на это все причины.       Но не имеет н.и.к.а.к.о.г.о права на реализацию.       — Пострадавшая не найдена, значит, мы можем управлять нарративом, — отчеканивает, но хриплость в собственном голосе режет слух. — Признание вины исключено. Акцент на шоковом состоянии водителя, его попытках помочь и необъяснимом исчезновении пострадавшей. Давление на папарацци за вторжение в частную жизнь. Возможно, упреждающий иск.       Она захлопывает папку, поднимая взгляд на Клайберна, в карих глазах которого считывается намёк на удовлетворённость.       — Он весь твой, Харт. В прямом и переносном смысле, — Розалин слышит хруст. Кажется, это опора под каблуками. — Мистер Расселл и агент из «Мерседес» уже здесь. Ждут вынесения твоего вердикта. Поэтому иди и впечатли их. Покажи, за что мы берём такие деньги.       Роуз выдыхает чуть глубже, иначе её вывернет прямо на чужой стол.       О.н в.е.с.ь т.в.о.й.       И он уже з.д.е.с.ь.       — Конечно, мистер Клайберн. Всё будет в лучшем виде.       В том числе и она. Не наверняка, а точно. Стоит только понять, сколько ещё ровных, полноценных вздохов отделяют её от той самой, безупречной версии себя.

ххх

      Три. Три поворота по коридору. Три огромных панорамных окна. Три плаката инструктажа по поведению в чрезвычайных ситуациях, которые оказываются повешены над дверью в переговорную. Раньше Розалин их не замечала.       «Главное — соблюдать спокойствие. Не поддаваться панике».       Разумом Роуз считает точно так же. Вот только чёртово тело даёт сбой. Ещё немного, и сердце разорвёт шрапнелью тревоги.       Она снова глубоко дышит по схеме круга, как учат в тех роликах с медитациями. Берёт интервалы. Вдох. Задержка дыхания. Выдох. Настоящий уроборос, где главный смысл не столько в цикличности, сколько в выживании. Правда, на третий вздох она всё же разрывает круг — берётся за ручку двери.       Комната переговорной, как всегда, стерильна. Огромный стеклянный стол и массивные креса, ваза с искусственными орхидеями, кондиционер, поддерживающий ровно 21 градус. И двое мужчин. Первый — прилип к окну. Второй — сидит за столом в телефоне: мрачный и поникший. Розалин не сразу узнаёт в нём того самого светящегося «золотистого ретривера» с обложки глянцевого журнала.       — Розалин Харт. Ваш новый кризис-менеджер, — озвучивает она ровно и чётко, чтобы привлечь внимание.       Джордж Расселл вздрагивает. Рефлекторно рвётся вверх, заставляя ножки кресла с противным скрипом проехать по полу. Но Роуз тут же отмечает, как в нём срабатывает переключатель: резкие, нервные движения тормозят годы самоконтроля. Расселл замедляется, превращая свой выпад в плавное, почти нарочито спокойное вставание.       — Джордж Расселл, — он выдавливает из себя улыбку, которая не достигает глаз. — Рад, что вы взялись за это... дело.       Его взгляд задерживается на её волосах. Роуз чувствует, как ледяные пальцы страха скользят по позвонкам. Приходит внезапная мысль, что, наверное, именно так себя ощущали все ведьмы перед лицом инквизиции.       Но он больше ничего не говорит. Не бросается на неё с проклятьями. Не угрожает сжечь на костре.       Только протягивает руку для формального рукопожатия.       И её предплечье пронзает фантомная боль.       О.н ж.е н.е у.з.н.а.л е.ё?       Сопровождающий агент, стоявший у окна, тоже тихо представляется. Розалин это отрезвляет. Она смещает фокус внимания с чужой протянутой руки, игнорирует её и направляется к столу. На секундное замешательство Джорджа Расселла не обращает внимания.       Роуз уверена, что тот как-нибудь это переживёт.       — Итак, мистер Расселл. Начнём с фактов, — папка с набором базовой информации о нём и парой вырезок из новостных сводок падает на отполированный стол. — Прежде чем строить линию защиты, мне нужна абсолютная ясность. Детали решают всё. Поэтому опишите мне момент инцидента. Взгляд, дорожную обстановку. Что отвлекло ваше внимание? Не упускайте мелочи.       Особенно, если они, как хлебные крошки в лесу, ведут прямиком к ней. У Роуз на такой случай готовы спички.       — Я смотрел на дорогу, — Расселл снова присаживается в кресло. — На мгновение отвлёкся на уведомление на телефоне. Когда поднял глаза…       — Вы уверены, что это было уведомление, а не звонок?       — Точно уведомление. Я бы ответил на звонок через систему машины, — парирует без колебаний. Правда. — Девушка выскочила на проезжую часть. Слишком быстро. Я успел затормозить и вывернуть руль. Но, кажется, задел её боковым зеркалом.       — Кажется? — Роуз щурится. — Или уверены?       — Я уверен, — так же твёрдо отвечает Расселл. — Зеркалом. Слышал характерный звук. Когда я выбежал, она уже поднялась и сразу же скрылась.       Впервые Розалин ощущает себя не спасателем, а тем, кто хочет затащить на дно и утопить. Себя, своего клиента или тот чёртов день — вопрос насущный. Она делает чёткие пометки ручкой на страницах досье Расселла. Под его же пристальным, набившим оскомину, взглядом.       — Одежда? Приметы?       — Тёмная толстовка, джинсы... — его глаза снова непроизвольно цепляются за её волосы. Она это замечает. — Рыжая.       — Рыжая, — медленно повторяет Роуз. — Как и четыре процента населения Лондона. Не самая уникальная примета, — она резко захлопывает папку. — Подведём небольшой итог: ваша позиция сейчас — выраженная озабоченность её состоянием при полном отрицании какой-либо вины. Пока девушка не найдена, вы — жертва стечения обстоятельств и её неадекватной реакции.       Натянутое спокойствие на лице Расселла лопается, сдуваясь. Между его бровей залегает тень.       — Я предпочёл бы найти её и убедиться, что с ней всё в порядке. Бегство с места… это не нормально.       Она сдерживается, чтобы не цокнуть языком.       К.а.к.о.й у.п.ё.р.т.ы.й.       — Это и будет вашей официальной позицией, — с короткой фальшивой улыбкой отрезает Роуз. — «Глубокая обеспокоенность и желание убедиться в благополучии пострадавшей». Для прессы — идеально. Сегодня в 19:30 — стратегический брифинг. К тому времени у меня будет готов детальный план медиа-стратегии и правовых действий. Ваша задача — присутствовать и следовать инструкциям.       Розалин поднимается с места и кивает агенту из «Мерседес». Мышцы ломит от напряжения так, будто она только что пробежала марафон.       Но не без победы на финише.       Ведь теперь, когда она контролирует весь процесс и знает, что Джордж Рассел не помнит её лица, не имеет никаких улик, золотой кубок у.ж.е у неё в руках.       Носки каблуков поворачиваются в сторону выхода.       — Мисс Харт, — голос Расселла останавливает её у двери. У Роуз на секунду замирает сердце. — Вы уверены, что это сработает?       Назревающая радость сменяется раздражением. Она едва поворачивается. Прогорклость от чужого сомнения в её компетентности оседает на языке. В качестве ответа рвутся язвительные комментарии, но Розалин проглатывает этот яд, чтобы улыбнуться чересчур сладко.       Так, чтобы до диабетической комы.       — Мистер Расселл, меня наняли не для уверенности. Меня наняли для результата. Я предоставлю его. Вам остаётся лишь выполнить свою роль.       Она разворачивается и выходит, не давая ему последнего слова.