epiphania

— Родственные души есть не что иное, как Чудо Господне, которое он в своей милости являет нам, чтобы мы помнили о величии и могуществе нашего Создателя. — А что в них такого особенного? — Тс-с-с! Не перебивай старших, Кашка! — Но мне же интересно! — Пан Грабовски все тебе расскажет, прояви терпение. Верно я говорю, пан Грабовски? — Конечно, пани Ковальски. Я продолжу? — Ох, простите! — Кхм. Так вот, родственные души связаны особенным образом, так что их ни с кем не спутаешь: они содержат частички души друг друга и, соприкасаясь, делают друг друга целыми. — Это как это? Не может же человек жить по кусочкам! — Кашка! С самого утра в церкви было шумно, и Бадени это не нравилось. Спозаранку все деревенские лентяи и бездельники, которым, очевидно, нечем было заняться, пришли на службу, а после нее оставили детей да стариков на попечение священника и убежали предаваться праздности и увеселениям на ярмарку в город. Чтобы как-то развлечь малышню и дряхлых сплетников, Грабовски из кожи вон лез. Он даже набрался смелости обратиться к Бадени за разъяснением относительно устройства душевной связи и того, как бы половчее объяснить ее пастве. Бадени отделался известной детской притчей, которая Грабовски в силу ее простоты и незамысловатости пришлась по вкусу. — Как вам известно, Господь наш неустанно трудится, созидая. Есть легенда, согласно которой, дабы преподать урок горделивым ангелам, он поручил им свою работу. Создавая людей, те перепутали кусочки, так что некоторым достались частички друг друга. И с тех пор эти частички стремятся воссоединиться вновь. Так и появились родственные души. — А разве не все люди целые? — вновь раздался звонкий детский голосок, раздражавший не хуже звуков расстроенной скрипки. — У меня, вот, руки и ноги — все на месте! — Ага-ага! У меня тоже! — И у меня! — Катарина! Помолчи! — Якоб! Михаил! А уж вы куда лезете? Бадени возмущало, что недалекая паства Грабовски использовала тонко рассчитанную акустику церкви для усиления громкости своей глупой болтовни. Даже сидя в дальней комнате и занимаясь расчетами, он не мог отгородиться от настойчиво стучащего в стены эха. Возможно, дело было в том, что из-за почти полной слепоты его слух улучшился, но невозможность отвлечься от шума и заняться работой будила в душе злость. Еще и голова с самого утра болела из-за долгого напряжения зрения, так что цифры и формулы начали расплываться, и даже линза не помогала удержать их в четкости. — Речь о целостности души, хотя она часто отражается на теле: порой люди попадают в беду и теряют нечто ценное. Или рождаются с недугом, который не дает им жить полно. К примеру, отнимается слух, зрение или голос. А может, рука или нога. Прикосновение к родственной душе может излечить роковой недуг. Глухие начинают слышать, слепые — видеть, немые — говорить... Подобное есть чудо! То, что не дает родственной душе быть идеальным созданием, исправляется, когда он или она прикасаются к своей половинке. — А пан Бадени сможет снова видеть, если найдет свой кусочек души? — Если на то будет воля Божья. — Ох и сомневаюсь я в этом. — Верно-верно, разве ж Господь дарует чудо родственной души человеку вроде него? — Прошу вас, не стоит так говорить. — Вы просто слишком добрый, пан Грабовски. Не то, что этот... — Позвольте, я продолжу. — Ох, конечно, простите, что прервали вас. То, что деревенские его не любили, не было для Бадени секретом. Он не скрывал своего презрения к дыре, в которой оказался, и всем ее жителям, и они отвечали ему взаимностью. Также он не считал нужным лгать о происхождении своих шрамов, и суеверных прихожан это вгоняло в ужас. Смешно! Его разум был создан для того, чтобы свершить великое и оставить свой след в истории. Он отказывался мириться с тем, что сгниет заживо в этой богом забытой деревне. Он пожертвовал столь многим: положением, статусом и даже глазом, чтобы иметь возможность сделать нечто выдающееся, что будет под силу только ему, сделать свою жизнь по-настоящему особенной! Но вместо того, чтобы наслаждаться заслуженной наградой, прозябал в безвестности. — Само то, что родственные души ходят по одной с нами земле, является свидетельством существования Бога. Всякий, кто хоть раз встречался с ними, становится свидетелем чуда, и Божья благодать озаряет его, укрепляя веру. Паства притихла в благоговении. — Может, кто-то из вас или ваших знакомых видел чудо сие? — спросил Грабовски. Бадени не мог взять в толк, почему он так часто справляется о мыслях этих деревенщин? Большинство из них неграмотны и Святое Писание знают разве что по проповедям. Какой толк прислушиваться к столь вульгарным созданиям? И все же Грабовски каждый раз обращался к ним с вопросами, слушал их истории и охотно поддерживал разговор, будто расположение черни могло как-то помочь ему в служении. Сосредоточившись на книге, Бадени поднес к глазу линзу, но ему никак не получалось поймать нужное расстояние, чтобы различить записи достаточно четко. Его глаз со временем видел все хуже. Всего пару лет назад он запросто мог читать без линзы, но теперь она стала его постоянным спутником. — Когда-то я ездила на свадьбу старшей сестры. Ее забрал род мужа, а они из торговцев, так что постоянно переезжали то туда, то сюда, где торговля шла, — скрипучий голос явно принадлежал старой Берте, удивительно живучей старухе, которая, насколько было известно Бадени со слов Грабовски, уже разменяла сотню лет. — Вот и решили справить свадьбу на осенней ярмарке в большом городе. Всю родню туда созвали! Там и шатры были, и печеные яблоки, и тыквы уродились диво какими сладкими... — Бабуль, так а при чем тут родственные души? — Ах, да, точно! Там была девчушка лет пятнадцати, у которой ноги были как веточки, тонкие и мертвые. Она сидела и будто бы ждала кого-то. К ней, убогой, люди подходили, предлагали подаяние. Но то зря, она отказывалась! — Берта выдержала паузу и продолжила, причмокивая беззубым ртом: — А потом подошла к ней дева румяная, как сейчас помню, с красными лентами в черных косах. Надела ей на голову венок из осенних листьев да взяла за руку. И как пошли они плясать, так и плясали до ночи! И каждый, кто это видел, читал псалмы, потому что ножки-веточки той девчушки стали сильными и резвыми, как у той козочки. — Ого! Это и правда было, бабуль? — Конечно, Кашка! Я своими глазами видела! — А дальше что случилось? — Мне ж любопытно было, я совсем девочкой была, как ты сейчас. Я и подошла к ним. Они обе поцеловали меня в щеки и благословили на долгие лета. Как видишь, их благословение со мной по сей день, хе-хе-хе. Бадени все пытался сосредоточиться, но непрерывная болтовня мешала. Он сам не мог понять, чем его так раздражает рассказ о родственных душах. Уж ему-то о такой ерунде даже думать глупо: его душа полна, а разум даже слишком гениален для понимания мирян, уж он-то не нуждается ни в каких «недостающих частях», потому как он уже совершенное творение Господне. Скучающие крестьяне тем временем накинулись на Берту с расспросами, и она, следует признать, справлялась с ними куда лучше, чем порой удавалось Грабовски. — Это что же, родственные души могут и век продлить? — Этого я знать не могу, внучок. Но, как сказал пан священник, то, что они являют нам, простым людям, чудо. В тот год и урожай собрали небывалый, и муж моей сестры сказочно разбогател, и ровно через девять месяцев у нее родился крепкий здоровый мальчик. Это я про твоего дедушку Казимежа говорю! Паства радостно галдела, взбудораженная рассказом. — Но верно ли, — проскрипел еще один старческий голос, — что это были две девушки. Греховно это как-то... Что скажете, пан Грабовски? — Родственные души — святое чудо Господне. Нет места плотскому в связи душ, ибо священна любовь, дарованная свыше. Терпение Бадени, и так невеликое, истощилось окончательно. Работать в церкви в воскресный день виделось ему изначально плохой идеей. Уж лучше он отправится в старый сарай за околицей. Там рядом с ним будет лишь один глупый мирянин, да и того легко можно занять работой.