epiphania

Ускользнуть из церкви под предлогом раздачи милостыни было до смешного легко. Да и Грабовски, хоть и должен был негласно исполнять работу надсмотрщика при нем, был слишком глуп и труслив, чтобы подвергать критике даже явную ложь. Бадени предполагал, что получает послабления лишь потому, что Грабовски в своей наивной праведности жалеет его. Видно, в глазах священника из деревенского захолустья он превратился не то в блаженного, не то в убогого, но в любом случае заслуживающего жалости из-за шрамов, почти полной слепоты и неуживчивого характера. К тому же Грабовски, не получивший дворянского образования, часто обращался к Бадени с просьбами развеять его невежество. — Простите за беспокойство, Бадени, но вы, возможно, читали сочинения Лукреция? — спросил он однажды. — Если вы поделитесь тем, что помните. Я был бы вам несказанно благодарен. Помнится, тогда Бадени посоветовал ему не тратить время на то, что он не в состоянии понять, и сосредоточиться на служении. С тех пор Грабовски донимал его куда реже. Мир перед глазами в последние месяцы был мутным и блеклым, а кругозор сузился, как у скаковой лошади в шорах. После чтения или долгой работы живой левый глаз зачастую невыносимо болел и был мучительно сух. Приходилось то и дело прерывать изыскания из-за досадной слабости тела. К тому же Бадени ужасно — до скрипа зубов и ломоты в костях — желал увидеть звездное небо. Осознание того, что он навсегда лишен такой возможности, заставляло желчь подступить к горлу, а желудок болезненно сжиматься. Он никогда больше не сможет видеть звезды с такими глазами. Никогда. Вот у кого хорошего зрения было в избытке, так это у Очи. Простой мирянин, необученный до недавнего времени ни чтению, ни письму, не прочитавший ни одной книги в своей жалкой жизни, был щедро одарен тем, чего Бадени насильно лишили. Бадени завидовал. Завидовал зло и горько, порой едва сдерживая себя. Он и сам признавал, что бывал к Очи несправедлив только потому, что алкал сокровища, которым тот владел, и которое никогда не сможет принадлежать ему. В мысли упорно лез разговор паствы. Вот бы можно было отнять у Очи немного зоркости и отдать Бадени! Правда, заплатить за подобное благо ему было нечем: он и так мог предложить Очи за помощь лишь ночлег в старом сарае да пайку хлеба. Знания ученого мужа для простого наемника были совершенно бесполезны. И все же, Бадени пошел бы на все ради того, чтобы вновь увидеть сияние звезд и величавое движение планет. Но родственные души? Нет! Он находил саму идею о том, что ему чего-то недостает, кощунственной. Разве он не доказывал раз за разом, что умом, талантом и тягой к познанию превосходит всю монастырскую братию вместе взятую? Не может быть, чтобы он не был целым. Пустое. Следует сосредоточиться на работе и отбросить мысли, что могут отвлечь его. Не имеет значения, существуют родственные души или нет. Своим научным трудом Бадени собирался поколебать парадигмы ортодоксальной церкви и основы самого мироздания, навсегда вписать свое имя в один ряд с величайшими умами человечества, и это куда важнее. Забавляло, что шанс на величие к Бадени пришел вместе с неграмотным наемником. Когда тот впервые появился в церкви, от него разило кровью. И подумать было нельзя, что он и впрямь располагает сведениями о тайном хранилище еретических учений об астрономии, на которые его навело не иначе как провидение. Ему самому они были без надобности, но из чувства долга перед погибшим наставником он привел к ним человека, которому было по силам обратить тлеющие искры разрозненных идей в пламя, что озарит истину об этом мире, и человеком этим был Бадени. Казалось справедливым взять Очи в услужение, раз уж они делили тайну местонахождения каменного циста. Да и пойти наемнику, провалившему задание, все равно было некуда. Так что он с благодарностью принял предложение Бадени, пусть и не самое щедрое: старый сарай на отшибе в качестве пристанища да церковный хлеб для пропитания. Работником Очи был старательным и усердным, а уж его глазам не было равных среди всех, кого Бадени когда-либо знал. Только благодаря тому, что он смог разглядеть Венеру в полной фазе, им удалось заполучить данные о наблюдениях графа Пяста, на основании которых Бадени планировал доказать, что Земля вращается вокруг солнца, а не наоборот. Сарай был пуст. Должно быть, Очи копал тоннель: их путь побега на случай, если инквизиция прознает о том, что за изыскания проводит Бадени. Поручая Очи эту работу, он отчасти надеялся, что физический труд не оставит мирянину сил на выдумки, но посмотрите-ка! На столе, рядом с охапкой заточенных перьев, лежала тетрадь, куда тот с упорством, достойным лучшего применения, продолжал записывать свои мыслишки. Воистину день, когда добрая Иоланта согласилась научить безграмотного наемника чтению и письму, стоило сделать днем траура для всех просвещенных мужей! Бадени и так был в скверном расположении духа, а вид тетради и опустевшей чернильницы вовсе привел его в ярость. — И на что только ты, недостойный, тратишь мои чернила? — зло прошипел он, усаживаясь за стол. В душе ярко горело желание доказать себе и всему свету, что мысли человека низшего сословия не достойны быть запечатленными на бумаге. Что хорошего мог произвести ум, забитый мещанскими потребностями? Приготовившись увидеть лишь грязь и пошлость, Бадени открыл тетрадь. Первая страница его разочаровала: хоть почерк Очи и напоминал почерк ребенка той нелепой старательностью, с которой выводилась каждая буква, содержимое оказалось возмутительно приемлемым. Когда Очи впервые упомянул о своем желании написать книгу, то сразу же поправился, сказав, что это будет больше похоже на дневник — и не соврал. На первых страницах он рассказывал о своем взгляде на мир и о том, как знакомство с гелиоцентрической теорией пошатнуло все, что он знал прежде. Он был на удивление разумен и осторожен, не раскрывая ни своего имени, ни имен своих соратников: Бадени он обозначил как «монаха», Иоланту как «ученую», а графа Пяста называл «милорд». Возможно, дело было в рассеянном легкими облаками свете, что проникал в сарай через окна и дыры в стенах, а, может, глаз Бадени достаточно отдохнул за время пути, но боли и сухости в нем почти не ощущалось, несмотря на напряженное чтение. Незаметно для себя Бадени увлекся: поначалу он искал ошибки и несостыковки, что-нибудь низменное и вульгарное, свойственное представителям низших сословий. Но разум автора казался живым и созерцательным. Очи описывал увиденное и пережитое с той же точностью и остротой, что была свойственна его взору. В рукописи то и дело попадались детали совсем ненужные для изложения событий, но назвать их лишними не получалось. Восхищение стремлением юной ученой во что бы то ни стало приблизиться к истине, несмотря на ее положение, понимание упрямства старого милорда, посвятившего всю жизнь доказательству единственной модели вселенной, колкость замечаний монаха, трепет, что охватил самого автора при созерцании Венеры в полной фазе, счастье от возможности по-новому взглянуть на ночное небо и впитать его величавую красоту... — Господин Бадени, это вы? — Проклятье! И как его угораздило не заметить возвращения Очи? Да и солнце уже почти село! Бадени второпях раскрыл книги с наблюдениями, положил несколько листов с расчетами на край стола и взял перо, хотя почти сразу убрал прочь, поняв, как глупо это будет выглядеть: чернил-то не было. Тетрадь, открытая на последней исписанной странице, кажется, являла собой укор его гордыне. Он захлопнул ее и спрятал в стопке черновиков в надежде, что Очи не заметит. — Да, входи, я закочил на сегодня. Все равно чернил не осталось. — Простите, я не хотел их истратить, просто не заметил, когда они кончились. Я сейчас же схожу в деревню и принесу еще! В своем прямолинейном простодушии Очи потянулся за чернильницей, наклонившись к Бадени непозволительно близко. Тот шарахнулся в сторону, дернул локтем и сбил на пол стопку, в которой спрятал тетрадь. — Ох, простите меня! Я сейчас же все соберу! Очи мигом упал на колени, так что они едва не столкнулись лбами. — Не мешай! — Бадени с досадой отбросил его руку, на миг ощутив странное покалывание в висках. — Простите. Вдруг взор нашел краешек тетради, схороненной под упавшими черновиками. Вот бы незаметно вытащить ее. А то Очи может подумать, что Бадени читал его примитивный труд. Возгордится еще! Бадени решительно схватился за торчащий угол, но на его ладонь тут же легла широкая, грубая от мозолей ладонь Очи. Виски вновь закололо будто иглами, глаза вдруг наполнились влагой — оба. Бадени ощутил движение за повязкой. Его неподвижное, мертвое око, когда-то выжженное расплавленным воском, ожило! Бадени сморгнул навернувшуюся слезу и в блаженной четкости увидел, как она летит вниз и разбивается о руку Очи: крупную и сильную, покрытую грубым загаром, с белесыми царапинами шрамов, испачканную землей и чернилами, въевшимися под ногти. — Господин Бадени, — позвал Очи. Медленно, как во сне, Бадени поднял взгляд. Он видел все так ясно, так полно! Торчащую нитку разошедшегося шва на вороте рубахи, выступ адамового яблока, каплю пота, скользящую по мощной шее, карминовую трещинку на бледно-розовой нижней губе, кончик языка, мелькнувший, чтобы в волнении смочить ее, горбатый нос, выбившиеся из хвоста черные волосы, широкие, печально изогнутые брови, до смешного густые ресницы — и живые графитовые глаза, глядящие на него с робкой надеждой. — Это же моя книга среди ваших записей. Неужели... Вы читали? — Разумеется нет, что за вздор! — выпалил он прежде, чем успел подумать. — Глупо полагать, что вульгарная писанина крестьянина вроде тебя может меня заинтересовать! Очи недоверчиво разглядывал его, словно колкие слова Бадени ничуть его не оттолкнули. — Вот как. — Если ты когда-нибудь закончишь свою книгу, я просто ее сожгу. — Да, вы говорили. Очи опустил глаза и убрал руку, забирая у Бадени тетрадь вместе с возможностью видеть. Мир потускнел. Вновь превратился в блеклое, полустершееся подобие себя. Из него ушла четкость: исчезли выбившиеся из хвоста волосы, и ресницы, и даже нитка, торчащая из шва. Покинули мир и краски: не было больше ни глубины графитового, ни бледности розового, ни дерзости карминового... Лицо Очи превратилось в смазанное пятно, похожее на расплывшуюся от воды чернильную кляксу. Бадени всем телом ощутил небывалую тоску по тому, чего лишился. И оно было тут, совсем рядом! Стоило только протянуть руку... — Я принес твою пайку хлеба, — вместо этого сказал он. — Мешок у стола. — Спасибо. Голос Очи тоже звучал приглушенно. Возможно, стоило быть с ним более снисходительным и не принижать его труд так явно. В конце концов, он был не так ужасен, как представлялось, и, возможно, даже стоил чернил и бумаги, в которых был запечатлен. — Тут... Тут больше, чем обычно. — Я же знаю, что ты опять раздашь все нищим. Поистине бесполезное дело, — проворчал Бадени, поднимая бумаги, — к тому же, я сам не так уж много ем. — Благодарю вас! Ну вот, теперь этот наивный дурень повеселел. — Ступай. Я сам все уберу. Несмотря на вновь помутневшее зрение, Бадени нашел себя в приподнятом состоянии духа. Снова вспомнилась утренняя болтовня паствы. Как они там говорили? «Господь ни за что не дарует чудо родственной души человеку вроде него»? Ха! Стало любопытно, как бы вытянулись лица этих дураков, если бы они узнали, что всевышний решил сделать его вновь зрячим, ни мало не много, создав для этого другую душу! Как никогда прежде Бадени чувствовал себя особенным. Несмотря на то, что сегодня его работа почти не продвинулась, он был доволен тем, как все обернулось. Подумать только, он снова сможет видеть! Это поистине чудо. Даже выбор Очи как его родственной души ощущался гармоничным: он и так по сути служил Бадени глазами, наблюдая за звездами вместо него. Прежде то, что неудачливый наемник оказался впутан в сложные и опасные исследования гелиоцентризма казалось результатом череды случайных совпадений, но теперь... Теперь Бадени был уверен: в том был промысел Божий! Очи предназначался ему изначально, с самого рождения судьба сего крестьянина состояла в том, чтобы в итоге оказаться у него в услужении. А обретение грамотности и даже потуги писать теперь казались достойной наградой за возможность прикоснуться к великому. Преисполненный благодарности, Бадени сложил руки в молитве. — Благодарю тебя, Господи! Сарай он покинул в сумерках, а к церкви подошел, когда из-за горизонта выплыла яркая полная луна. Идти приходилось осторожно: недавно прошел дождь, и тропинку развезло, так что поскользнуться было легче легкого, особенно когда не видишь толком, куда ступать. Парадная дверь оказалась закрыта, что порядком удивило Бадени: он привык к тому, что Грабовски днюет и ночует в церкви, изредка отлучаясь, чтобы проведать больных и немощных прихожан, которые в силу слабости тела не могли посещать храм Божий. Решив не тратить время на ожидание, Бадени вошел через дверь у конюшни, что была неприметно расположена в нише и редко запиралась. Он зажег светильники у входа, свечу у распятия, взял в руки маленькую лампадку, присел на скамью, созерцая мрачную в полутьме кафедру и позволяя своему разуму отдохнуть от событий дня. Скоро его уединение было прервано. Каждый звук в пустой церкви отзывался эхом, потому Бадени без труда услышал, как Грабовски отпирает двери, да к тому же беседует с кем-то, сбивая с мысли и по обыкновению мешая сосредоточению. — Спасибо за помощь, — сказал Грабовски. — Должно быть, сам Господь послал тебя мне на выручку. Не знаю, как бы я один справился. — Ну что вы, мне совсем не сложно! Второй голос Бадени тоже узнал и даже развернулся ко входу, чтобы удостовериться в том, что слух его не обманывает. — Могу ли я как-то отблагодарить тебя, добрый человек? — Если не составит труда, благословите меня, святой отец. Очи! Проклятый изменник! Его высокий рост и крупное телосложение сложно было спутать с кем-то другим даже сослепу. Он пригнулся, облегчая Грабовски работу, а тот озарил его крестным знамением и, прошептав короткую молитву, возложил руку на лоб. — Аминь. Этот бесстыжий наемник! У Бадени все кипело внутри. Если Очи так уж нужно было благословение, то мог бы и его попросить! Бадени ведь тоже священнослужитель! Да, пусть всего лишь иподиакон, но у него по-прежнему имелись полномочия для проведения обрядов. Но нет! Ни разу даже словом не обмолвился, ни намеком! Зато без стеснения обратился к Грабовски, которого и видел-то наверняка второй раз в жизни. Да как они вообще встретились? Что за шутки? От возмущения Бадени даже поднялся со скамьи, да так резко, что от его движения лампадка потухла. Должно быть, острое зрение Очи позволило разглядеть что-то в темноте, поскольку он попрощался и тут же ретировался прочь. — Бадени, вы здесь? Я вас и не заметил, простите. — Зато я вас заметил, Грабовски — холодно ответил Бадени. — Куда это вы ходили на ночь глядя? — В город, провожал старую Берту. А после решил заглянуть в библиотеку, взять книг для переписывания. И правда: на пороге Очи оставил перевязанный веревкой ящик, тяжелый даже на вид. Самому Грабовски такой груз было бы до деревни не донести. Даже сейчас, взявшись за него, он едва оторвал дно от земли, а пронести был способен всего несколько шагов, после чего останавливался на передышку. Видно, Грабовски решил обеспечить себя бессонными ночами на всю оставшуюся жизнь. Бадени помнил, что для того, чтобы переписать Святое Писание, у него ушло почти полгода, что, впрочем, было втрое меньше срока, в который должно было уложиться обычному скриптору. За это Бадени впервые выпороли, наказав не выделяться. — Искали труды любимого вами Лукреция, что ли? — Вы проницательны, как всегда. — Вовсе нет, — Бадени нахмурился. — А этого человека вы как встретили? — Ох, сей добрый муж раздавал хлеб нищим. Он заметил, в каком я затруднительном положении, и пришел ко мне на помощь, сказав, что держит путь в ту же сторону. Должно быть, остановился у кого-то в деревне. Вот же дурак! Он ведь так может привлечь нежелательное внимание! — Значит, раздавал хлеб нищим? Интересно, поел ли он сам? Без должного питания работать будет сложно. — Да! Трудно поверить, что в наше время этим занимается кто-то столь скромного положения и достатка, не правда ли? Я слышал, повышение налогов, которое правитель земель ввел в прошлом году, коснулось даже наемничьей гильдии. — Вот оно как. Наблюдать за потугами Грабовски было просто мучительно, а потому Бадени тоже взялся за веревку, и дело пошло быстрее. Они донесли ящик до комнаты, в которой хранили книги, и Грабовски принялся суетиться, разбирая фолианты. — Тут сплошь книги по богословию, садоводству и земледелию, — Бадени узнал некоторые корешки. — Вы разве за этим шли? — Увы! Как вы и предупреждали, копий Лукреция в библиотеке не оказалось. Поэтому я взял те труды, что могут помочь пастве. Честно сказать, мне бы все еще хотелось ознакомиться с его сочинениями, но я не знаю, где еще искать. — Когда я жил в аббатстве, то часто работал в скриптории и несколько раз переписывал отрывки из De rerum natura. Я, как вы знаете, хорошо запоминаю написанное. — Воистину ваша память изумляет, Бадени! Не могли бы вы записать для меня то, что знаете? Перед внутренним взором появилось воспоминание о том, как Грабовски накладывает руку на высокое чело Очи, произнося торжественное «Аминь». — Боюсь, я все позабыл. Да и труды язычника ни к чему служителю божьему. Мне нужно помолиться. Доброй ночи. Развернувшись, Бадени пошел прочь, чувствуя, как внутри разгорается мрачное, мстительно торжество.