Маугликс: Девятый

wake me when it's over — Vorsa Сказали, что сегодня не должен идти снег ― впервые не соврали. И все в городе были рады. Смогли хотя бы на день открыть магазины и кафе. Смогли выйти из домов, прогуляться, забежать на работу или сходить на каток, только очищенный от снега. Хенджин ещё вчера договорился с друзьями прогуляться, из-за чего с самого утра он собирался, думая только о том, как хорошо проведёт время на улице. Благо у него всегда были деньги на карманные расходы, так что сможет порадовать себя горячим кофе и какой-нибудь сладостью. Когда вышел из комнаты, укутанный, словно собравшийся на Северный полюс, краем глаза глянул на снова закрытую дверь в комнату ребёнка. Выходил ли? Завтракал? Ходил в туалет? Там ли он вообще? Неизвестно вообще ничего. Когда обувался, видел, как мама снова готовила, бегая по кухне. Сегодня что-то и сладкое, и солёное. Может, еда останется и на ужин? Может, мама сможет продержаться и не выкинуть? И, если выдержит, может, они смогут поужинать вместе? Втроём? И, только тогда, когда выходил, услышал тихий скрип на втором этаже. «Значит, сидел в комнате», ― вздохнул, смотря на более маленький лестничный пролёт, выводящий ступеньки ко второму этажу. Шёл по улице, словно пингвин: руки были в карманах, нос спрятан в большом тёплом шарфе, шапка натянута почти до глаз, ноги еле перебирали по дороге из-за скользкого гололёда, а также из-за длины куртки, которая достигала чуть ли не щиколоток. Было ли скользко на самом деле? Неизвестно. Тротуары и дороги не чистили так хорошо, как тот же каток, но парень всё равно решал предостеречься, из-за чего шёл, не торопясь. Каждая встреча с друзьями проходила в разных местах. Точнее, поначалу в разных, а затем они стали обходить одни и те же локации, стараясь не частить и чередовать их. Ребята не хотели думать о том, что в местах, где их ещё не было, и трава зеленее, и солнце ярче, но такие мысли всё равно прокрадывались. Мысли о том, что там, где их не было, намного лучше. Они бы с великой радостью пошли в какое-нибудь необычное место и сейчас, но, к сожалению, снегом замело практически всё, а многие заведения просто не открылись. Один лишь главный торговый центр города работал сегодня ― туда они и решили пойти. Ну, вариантов у них больше нет, да и против особо никто не был. По приходе в торговый центр парень видит совсем небольшое количество людей, гуляющих по этажам. Это, в принципе, объяснимо: не каждый вылезет из дома только из-за того, что на один день перестал идти снег. По бо́льшей части в здании сейчас гуляли либо подростки, либо взрослые люди, катающие за собой тележки с едой, бытовой химией и одеждой. Вероятно, им с мамой тоже стоит закупиться. ― Хван Хенджин! ― доносится слишком неожиданно, из-за чего парень сильнее раскрывает глаза и начинает смотреть по сторонам, ища источник голоса. Недалеко от главного фонтана он находит трёх друзей, с которыми знаком чуть ли не с пелёнок. Они были вместе и в детском саду, и в лагерях, и в начальной, и в средней, и в старшей школе. Точнее, с самого детства Хенджин знаком только с двумя, а вот с третьим ― примерно с пятого класса, однако это не умаляло близость их общения. Сдружились настолько, что даже их родители полюбили каждого парня, как собственного ребёнка. ― Привет, ― вздыхает, подходя к ребятам, что сидели за столиком, располагающимся в зоне фуд-кортов. ― Ты как вообще добрался? Пешком? ― слышит от Ли Минхо, пока начинает медленно раздеваться, осматриваясь. ― Ага, ― отвечает почти безэмоционально, стягивая шарф, шапку и расстёгивая куртку. ― Ну, чего? ― наконец поворачивается к трём парням. ― Решили, что делать будем? ― Я вчера полазал по сайту кинотеатра, ― подаёт голос Ким Сынмин ― второй друг Хенджина, ― и увидел, что сегодня здесь показывают «Волчонка». Билеты никто не купил, зал полностью свободен, может, сходим? ― поднимает голову на парней, отрываясь от телефона, в котором смотрел цену билетов на сеанс. ― «Волчонка»? ― вскидывает брови Со Чанбин ― третий друг Хенджина. ― Разве сериалы показывают в кино? ― смотрит на троицу. ― Вышел фильм по этому сериалу, ― дёргает уголком губ Сынмин. ― Как некое продолжение. ― О, ― вскидывает брови Чанбин. ― Тогда я только «за»! Интересно глянуть, что они там придумали, ― усмехается, поднимаясь со стула. ― Вы как? ― смотрит на Минхо и Хенджина. Придя к выводу, что все согласны идти на сеанс, они поднимаются на третий этаж, покупают билеты, попкорн и колу, а затем заходят в зал. На самом деле, пока шёл фильм, пока ребята переговаривались, негодовали или смеялись, Хенджин наконец-то смог почувствовать, что ему по-настоящему хорошо. Его не гложут проблемы мамы, ребёнка ― всего того, что происходит дома. Его не пихает совесть, набивая синяки на сердце. Его мысли не жрут друг друга, а голова не болит, отдавая тупой болью то в висках, то в макушке. Он по-настоящему любит такие встречи и вечера, когда является ребёнком среди других детей. Когда чувствует себя таким, каким ему и нужно быть в своём возрасте. Ему не сорок и не двадцать пять лет, чтобы заботиться о ком-то, кроме себя, чтобы думать о своей жизни слишком глубоко и сильно, чтобы нянчиться с другими, чтобы постоянно переживать, решать проблемы и чувствовать, как его внутренний мир рушится, разваливаясь на кусочки. Ему семнадцать лет. И именно сейчас он ощущает, что ему действительно столько лет, что он действительно может провести время с другими детьми своего возраста и просто расслабиться. На экране мелькают до боли знакомые и даже родные лица, которые занимали собой практически весь сериал «Волчонок», длившийся долгих шесть сезонов. Перед лицом летает то попкорн, то чужие руки или головы. Ребята о чём-то активно переговариваются, постоянно пихаясь и ворча. Кто-то что-то говорит на ухо Хенджину, кто-то буквально орёт в него. Они то смеются, то ругаются, то краснеют на моментах с постельными сценами. Много ностальгируют по ушедшему сериалу и вспоминают его легендарные моменты, что дороги сердцу. После сеанса ребята идут ужинать в недорогое кафе, находящееся в этом же торговом центре. Во время еды продолжаются обсуждения проблем, начиная от заусенца на пальце и заканчивая политикой и религией. Они всегда находят время поговорить о чём-то своём, о чём-то чужом или о чём-то неизвестном. Сегодня Хенджин смеётся очень много и долго. Не перестаёт смеяться над шутками Сынмина, с рассказов Чанбина о любовных похождениях и историй Минхо о его семье и жизни в этом бардаке. О себе Хенджин говорит крайне мало и достаточно редко. Поначалу ребята, будучи ещё детьми, даже просили и умоляли Хвана рассказать что-то о себе, показать свой дом и познакомить с мамой. Никогда не понимали, почему друг отказывается, ведь живёт не бедно, стыдиться нечего, всегда хорошо одет, накормлен, а также не имеет на теле или лице ссадин и ран ― значит, в семье всё хорошо. Однажды Хенджин всё же допустил ошибку и выпил больше, чем ему полагается. Он просто напился и развезло его сильнее, чем друзей. Там-то он и выдал всю свою историю, жизнь с мамой, с детьми. Жизнь в постоянном страхе, стрессе, молчании и злости. На утро, к счастью, никто не поднимал эту тему. Её вообще больше никто не поднимал с их четырнадцатилетия. И именно поэтому сейчас, когда все делятся чем-то своим, Хенджин лишь смеётся, поддерживает, шутит или поднимает какие-то темы для разговора, исходящих из рассказов друзей. И никто из ребят не требует, чтобы их друг рассказал что-то своё. У него просто нет чего-то своего. У него есть только они. Практически до ночи они гуляют по торговому центру. Заходят в разные магазины, кафе и какие-то отдельные помещения по типу тех же кинотеатров, театров или галерей. Постоянно болтают, смеются и просто гуляют, выпуская наружу всё то, чего не могут сделать дома и в одиночестве. Домой Хенджин идёт, чувствуя себя самым счастливым, словно кот, только что наевшийся сметаны. Он сыт и физически, и морально. С лица до сих не сходит улыбка, а мысли наполнены только историями друзей, совместным времяпрепровождением и теми ощущениями, которые парень испытывает на протяжении этих часов. Ночью становится ещё холоднее. Холодно и сейчас ― Хенджин ощущает это, но мёрзнет не так сильно, как днём, когда только шёл на прогулку. Сейчас он чувствует, как кровь бурлит, как тело до сих пор горит от частых передвижений по этажам, как эмоции заполняют всё пространство внутри него, обиваясь о стены и прыгая, словно попрыгунчики. И только тогда, когда парень подходит к своему двору и глядит на дом, замирает, выдыхая через рот, из-за чего облачко пара тут же образуется около его лица, растворяясь в холодном воздухе. Он просто стоит и смотрит на горящие окна, на подсвечивающийся тюль, на до сих пор мелькающий силуэт мамы в окне кухни. Смотрит на снова начавшийся снегопад, на горящие жёлтым светом фонари, стоящие около дома. Смотрит на заснеженные дорожки, на широкий белоснежный двор. И снова смотрит на дом. Хочется ли заходить туда? Страшно ли? Всё ли с мамой хорошо? Всё ли хорошо с ребёнком? Когда он зайдёт, сможет ли остаться в своём прежнем радостном настроении, или его настигнет пелена новой порции стресса и апатии? Сможет ли перенести своё состояние на ребёнка и развеселить его? Когда он вообще сможет поговорить с ребёнком? Когда сможет помочь ему привыкнуть к дому, чтобы не возиться с ним каждый вечер? Вопросов слишком много. Они заставляют Хенджина вздохнуть. Шмыгнув холодным красным носом, парень сильнее зарывается им в шарф и начинает медленно ползти по дорожке во дворе, смотря себе под ноги и держа руки в карманах. На улице резко наступает очередная тишина, словно все люди решили одновременно замолчать, словно по часам. Днём было хорошо, днём было живо, громко и людно. А сейчас он один. Стоит перед дверью своего дома, в котором есть люди, но он всё равно ощущает одиночество. Тишина вокруг, какой-то шум внутри дома, и Хенджину просто хочется упасть спиной в сугроб, раскинуть руки и пролежать так до самого утра, чтобы после встать и вновь пойти туда, где есть люди. Где нет дома, мамы и ребёнка. Но всё равно улыбается. Хочет зайти в дом с улыбкой и хорошим настроением. Может, сможет передать это кому-то из них. Может, улыбнутся все. Но, как только он закрывает за собой дверь, как только снимает шапку, шарф, куртку, ботинки и разворачивается, замирает, медленно опуская уголки губ. В доме грязно. Здесь почему-то до невозможного грязно, хотя подобное не допускалось, пока он был в доме. На лестнице валяются его ещё детские игрушки, на полу что-то разлито, стены разрисованы. Вокруг стоит сплошная вакханалия. Медленно ступив на несколько шагов вперёд, заглядывает на кухню и видит, как мама сидит там с ребёнком. Он вышел к ней, он смотрит на неё, слушает её. Они сидят на полу и то ли собирают пазлы, то ли рисуют ― непонятно. Это, конечно, очень мило и здорово, но… Но Хенджин лишь хмурится и сглатывает тяжёлый ком, вставший поперёк горла. Кухня не похожа на себя: тарелки валяются на полу, еда ― тоже, какие-то стаканы разбиты, полусгоревшие сковороды и кастрюли стоят в раковине. Телевизор работает слишком громко, духовка пищит, оповещая, что в ней что-то приготовилось. На столе всё разбросано, на полу также: начиная от игрушек и заканчивая едой или свечами. Хенджин просто стоит и смотрит на всё это нечитаемым взглядом, пытаясь прийти в себя. Ему не плохо от подобного беспорядка, у него не болит голова от громкости телевизора, парень не ревнует мать к новому ребёнку. Просто здесь никогда не было так грязно. А если не было, значит, мама была в порядке. ― Мам… ― хрипит, продирая горло и хмурясь ещё сильнее. Видит, как на него тут же оборачивается ребёнок, как резко вскакивает с места и убегает куда-то в угол кухни, прячась за креслом. Видит, как женщина, продолжая возиться с чем-то на полу, даже не смотрит на него. Хмурится сильнее, облизывая губы. Это нехорошо. И ему не хочется понимать маму и ребёнка. Ему никого сейчас не хочется понимать. Стиснув зубы, Хенджин молча разворачивается и начинает быстро подниматься по ступенькам, обходя валяющиеся игрушки и какие-то вещи. Как только попадает на второй этаж, немного замедляется, подмечая, что и здесь полный бардак. Всё валяется, везде исписаны стены. Сейчас ему плевать на ванную и на комнату ребёнка ― он бежит к себе. И цепенеет. Всего его ящики вывернуты. Все вещи валяются на полу. Постельное на кровати перевёрнуто, со стола всё скинуто, пол изрисован, стены ― тоже. Его школьный рюкзак выпотрошен, а колпачки от фломастеров валяются под ногами. На стенах висели грамоты, расписание уроков, фотографии и какие-то нужные бумажки ― что-то разрисовано, что-то порвано, а что-то отодрано и скинуто на пол. Встав посредине комнаты, он, едва моргая, начинает медленно кружить, осматривая всё по второму и третьему разу. Его часть жизни тронули. Её коснулись, испортили, забрали, перевернули. Хенджин чувствует, как в нём в очередной раз что-то ломается. Просто лопается в районе груди, но он даже не дёргается. Не плачет, не истерит, не злится. Парень просто, расслабившись, медленно присаживается на голый матрас кровати и вздыхает, смотря на пол. Устал. Сердце больше не обволакивают рассказы Минхо о его семье, голова больше не заполнена воспоминаниями о Чанбине, тело больше не греется от чувств, испытываемых после смешных историй Сынмина. Ничего из этого нет. И в нём ничего нет. Он просто сидит и понимает, что всё испортил. Испортил, оставив маму одну с ребёнком. Испортил, доверившись страху ребёнка и тому, что он никуда не выйдет и ни с кем не заговорит. Испортил, потому что забыл оставить множество стикеров на каждой мебели и вещи. Обычно юноша уходил в школу и всё было хорошо. Мама никогда не создавала проблем, пока его не было дома. Но тут появился новый ребёнок, и мама снова нашла свой смысл жизни. Выйдя из своей комнаты, Хенджин медленно присаживается на ступеньки лестницы и смотрит вниз, видя то валяющиеся игрушки, то свои мокрые ботинки. Он слышит, как мама снова говорит с кем-то; чувствует, как в нос ударяет запах выпечки; ощущает, как кровь начинает закипать, но ничего с этим не делает. Медленно спустившись на первый этаж, становится в проходе между кухней и прихожей и снова смотрит на этот бардак. Снова видит, как ребёнок прячется. Снова обращает внимание на то, что мама его совсем не замечает. ― Мам, ― говорит громче, грубее, серьёзнее. Ступив на кухню, останавливается и продолжает прожигать женщину взглядом. Когда та всё же оборачивается, парень видит, что всё её лицо испачкано в муке, что её волосы растрёпаны и запутаны, что одежда и фартук местами порваны, а местами грязны. Она выглядит, как бездомный человек, заскочивший в чужой дом, чтобы погреться. ― Хенджин! ― радостно кричит и начинает бежать в его сторону. Когда она обнимает парня, повисая на его шее, Хенджин не делает ничего. Лишь слегка наклоняется под чужим весом, но не говорит, не смотрит и не трогает. Он медленно поднимает взгляд в сторону кресла, стоящего в углу кухни, и видит, как оттуда медленно выползает белокурая макушка с карими глазами, а затем ― как быстро они опускаются, снова прячась. Ему хочется заплакать, но он знает, что никто его жалеть не будет. Все лишь испугаются. Хенджин не выглядит страшно во время плача, но все, кто здесь находятся, в принципе боятся каких-либо проявлений эмоций, не считая веселья. Они не воспримут эти слёзы, как крик о помощи. Они воспримут это как что-то страшное и чудно́е, из-за чего и вовсе отвернутся от него. ― Мам, ― сглатывает и выпрямляется, ― что здесь происходит? ― смотрит спокойно, спрашивает ― также. Чувствует, как давит в переносице, как гудит в голове. Но, стискивая зубы, старается держаться. ― Оу! ― резко подпрыгивает женщина, хлопая в ладоши. ― Я сейчас всё расскажу! ― говорит с явным весельем и радостью, отбегая и становясь в середину этого бардака. ― После твоего ухода я продолжила готовить. Всё шло хорошо: я танцевала, пела и смеялась над тем шоу! ― тычет пальцем в телевизор. ― Потом в один момент я услышала какой-то звук на втором этаже, ― усмехается. ― Вообще не поняла, что услышала и что там происходит. В первый раз решила не обращать на это внимания, но чем дольше там что-то шумело, тем сильнее пугалась и я, ― начинает смеяться. ― Когда я поднялась по лестнице, сначала заглянула к тебе, а затем решила посмотреть в ту свободную комнату. Ну, в которой мы с тобой делали ремонт, ― смеётся ещё громче. ― И, представляешь, нашла там мальчика! Он сначала меня не увидел, а потом, как увидел, убежал быстро-быстро и спрятался под кроватью. Смешной такой! Мама начинает смеяться ещё громче, хватаясь за живот и чуть ли не скручиваясь. А Хенджин просто обомлевает. «Нашла мальчика?» ― хмурится, начиная медленнее дышать. «Ты забыла, что мы вместе забирали его?» В Хенджине что-то рушится. Мама никогда не забывала таких масштабных вещей. Забыть, что в её доме ребёнок ― это просто немыслимо для этой женщины. Но она… Всё же забыла? Парня снова тошнит. Ему не печально, не горестно и не страшно. Его просто тошнит. Он смотрит на вакханалию, творящуюся на кухне, смотрит на смеющуюся и танцующую мать, а потом переводит взгляд на ребёнка, чья голова всё-таки вылезла из-за кресла. И существо смотрит на женщину. Только смотрит без радости или страха. Смотрит так, как, вероятно, сейчас смотрит на неё Хенджин: с разочарованием и большим вопросом. Как только ребёнок встречается взглядом с парнем, он не расширяет глаз, не прячется и не убегает ― просто смотрит. Словно не может поверить, что только что услышал. Словно вообще не понял, что говорила тётя, и просил объяснить. ― А потом! ― прерывает их зрительный контакт женщина. ― Я смогла вытащить его! ― улыбается. ― Ты… Тащила его?.. ― сглатывает ком, ещё сильнее хмуря брови. ― Да! ― смеётся. ― Он спрятался, дурачок, и, похоже, не мог вылезти. Сколько бы я ни звала ― не вылезал. Хенджин медленно переводит взгляд на ребёнка и приоткрывает рот. Ему стыдно. Он хочет извиниться за маму. ― И вот когда я его всё-таки вытащила, ― продолжает женщина, и парень возвращает взгляд на неё, ― то пыталась разговорить или что-то спросить. А он не отвечал! ― показательно хмурится, поворачиваясь назад и смотря на ребёнка. ― Просто молчал и не отвечал! Хенджину всё сильнее хочется спросить, не делала ли чего с ним мама? Не била ли? Не мучила? Не принуждала? Мама никогда не делала такого, но она никогда и не забывала о детях, что есть в её доме. ― Потом я потащила его на кухню и усадила на стул, ― снова поворачивается к сыну. ― Он пытался бежать и не мог смотреть на меня, но затем я поставила перед ним чашку с рисом и мясом, и он успокоился, ― усмехается, а Хенджин стискивает зубы. «Тащила», «Усадила», ― и парню снова не по себе. Ребёнок же пугливый до ужаса. Такого нельзя таскать и усаживать куда-то насильно. ― Пока он ел, ― мама присаживается на стул, ― я продолжала болтать с ним. В какой-то момент я вспомнила о твоих детских игрушках, что лежат на чердаке. Хотела сначала подождать, чтобы дурачок доел, но он ел слишком долго, так что я, не удержавшись, просто потащила его на лестницу и посадила на пол. ― Ты не дала ему доесть? ― вскидывает брови. ― Я повторюсь! Он ел слишком долго! ― хмурит брови женщина. ― Чем ты меня вообще слушаешь? ― театрально вздыхает. ― Так вот, посадила его на пол лестничного пролёта, принесла стул и открыла люк чердака. Как только на пол посыпались игрушки, этот дурачок сначала испугался, ― начинает смеяться, ― отскочил в сторону и смотрел так, словно я его убить собираюсь. Потом я села к нему на пол, показала каждую игрушку, рассказала о ней, начала играть вместе с ним. Не знаю, сколько времени прошло, но по итогу мы всё-таки начали играть вместе, ― усмехается. ― Только он всё равно почему-то молчал и старался играть сам, хотя рядом была я! Я постоянно подсаживалась и пыталась играть вместе, но он останавливался и просто смотрел на меня, как на дуру! ― уже с психом говорит женщина. ― Мам, ― вздыхает парень, ― никто на тебя так не смотрел. ― Он смотрел! ― тычет пальцем на кресло, за которым прячется ребёнок. ― Тебе показалось, ― отвечает спокойно Хенджин. ― Потом я вспомнила, ― переключается на другую тему, ― что у тебя есть фломастеры и цветные карандаши! ― Они для школы, мам, ― отвечает тише. ― Ничего. Ты всё равно ими не пользуешься. Да и тем более, зачем в восьмом классе карандаши ― не понимаю, ― вздыхает, усмехаясь. Уголки губ парня медленно опускаются, а сам он присаживается во второе кресло, стоящее в другом углу кухни. Он не в восьмом, а в двенадцатом классе. В последнем. Ему не четырнадцать лет. Хенджин просто смотрит на мать и чувствует, что внутри него всё горит и болит. Оно ноет, словно зубной нерв. И это делает его слишком усталым и безэмоциональным. ― Этому дурачку очень понравились твои фломастеры, кстати! ― смеётся. ― И поэтому у нас разрисован весь дом? ― смотрит и спрашивает спокойно. ― Ну… ― мнётся мать, шмыгая носом. ― Я не особо смотрела, где он рисовал. ― Почему моя комната перевёрнута вверх дном? ― решает спросить о самом главном. ― А… ― закусывает нижнюю губу мать. ― Ну… Просто у тебя было так хорошо, ― пожимает плечами. ― Что значит: «Было хорошо»? ― выгибает бровь. ― У тебя там так уютно, так чисто и как-то даже… Живо! ― оживляется и сама женщина. ― Он совсем не хотел играть со мной, поэтому я повела его к тебе. Он, кстати, отпирался и наотрез отказывался входить в твою комнату, ― хмыкает, складывая руки на груди. Хенджин медленно переводит взгляд на ребёнка, который снова высунул из-за кресла лишь нос. Тот смотрит на женщину, а Хенджин ― на него. Впервые парень не думает, что с ребёнком что-то не так. Не ослушался, не хотел идти в комнату, потому что ему запретил Хенджин. Он молодец. ― Тогда почему там всё перевёрнуто? ― Я всё-таки затащила его, ― юноша прикрывает глаза, ― и посадила на твою кровать. Пока он сидел и рисовал на листе бумаги, я начала скакать перед ним, как сайгак! ― говорит немного недовольно и косится с осуждением. ― Зачем? ― Как зачем?! ― вскидывает брови. ― Чтобы он поиграл со мной! Чтобы понял, что я не злая, что со мной весело, что у нас хорошо! ― говорит взволнованно, часто жестикулируя. ― Пока он рисовал, я перед ним и так, и этак, а он ни в какую. Я уж начала и вещи твои подбрасывать, и показывать ему всё твое, а от него вообще ноль внимания! ― Мам, ― вздыхает парень, ― сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не заходила в мою комнату без спроса? ― А потом мы пошли на кухню, ― Хенджин опускает взгляд, облизывая губы. ― Тут я нашла свои любимые пазлы и дала их ему. И вот, пока я готовила, он собирал. Потом я подсела к нему, и мы начали собирать всё вместе! Ну а потом пришёл ты, ― усмехается, смотря на сына. Хенджин, подняв голову, смотрит на мать спокойно, даже нежно, при этом не чувствуя абсолютно ничего. Он просто устал. Устал возиться с детьми, одним из которых стала и его мать. Юноша медленно водит взглядом по кухне, смотрит на лестницу и прихожую, вспоминает комнату и вздыхает. Ему уже не хочется ни ругаться, ни слушать, ни говорить. Пока осматривает кухню, цепляется взглядом за светлую макушку, всё ещё торчащую из-за кресла. Только теперь ребёнок не смотрит ни на одного из них ― его интересует телевизор. Там переключаются десятки реклам, есть яркие картинки и громкий звук, что просто не может не заинтересовать это чудо. Хенджин видит, что он снова, расширив большие глаза, смотрит с таким интересом, словно это является самым невероятным, что он видел в своей жизни. Его миниатюрный нос забавно торчит из-за зеленоватой спинки кресла, тонкие пальцы осторожно обхватывают мягкую обивку, а большие глаза просто смотрят вверх ― на телевизор. И от этого Хенджину почему-то становится спокойно. Пока вокруг всё горит, пока рушится, пока бьётся и трескается; пока все кричат, дерутся, ругаются; пока творится полная вакханалия ― он просто смотрит рекламу. Ни на что не реагирует, не льёт масло в огонь, не теряется и не пугается, а просто завораживается чем-то интересным и ярким. Тем, что не приносит стресса и страха. ― Мам, ― облизнув губы, смотрит на женщину, ― пора спать. ― Как спать? Я же ещё не доготов… ― Мам! ― смотрит серьёзнее, говорит чётче. ― Спать. Сейчас я пойду помогу искупаться… ― снова понимает, что не знает имени ребёнка, из-за чего шикает себе под нос. ― Ему. Сейчас я пойду искупаю его, а потом мы ляжем спать. Убери на кухне и тоже иди. Не став даже слушать женщину, поднимается и устремляет взгляд на нос, торчащий из-за кресла. Смотрит пару секунд, минуту, две ― снова непозволительно долго, но когда улавливает на себе взгляд ребёнка, слегка вздёргивает подбородок, складывая руки на груди. ― Идём купаться, ― не спрашивает, а скорее даже приказывает. Ребёнок, смотря в ответ, ждёт пару секунд, но затем послушно вылезает из-за кресла. Опустив голову, подходит к парню и становится рядом с ним, переминая пальцами ног, скрытыми под белыми носками. Развернувшись, Хенджин уходит на второй этаж, а существо плетётся за ним. Колыбельная Наташи — Наадя Всё это вновь проходит в невероятном спокойствии и усталости. Сидя на углу ванной, Хенджин осматривает комнату и понимает, в каком она беспорядке. Он думает над тем, что и в комнате ребёнка тоже грязно. Везде грязно. И в комнатах, и в душах. Пока смывает пену с тощей спины и смотрит на капли, медленно стекающие по позвонкам, не может поверить, что это действительно происходит в его жизни. Не может поверить, что он, будучи ребёнком, возится с другими детьми разных возрастов, упуская свою молодость. И, на самом деле, ему становится грустно, ведь, дай ему сейчас шанс сбежать, он не сможет жить как-то иначе: он продолжит заботиться о ком-то, продолжит спасать, помогать, убирать и купать. Продолжит понимать и принимать, разрушаясь. Кажется, ему нужно переродиться, чтобы это всё закончилось. Чтобы были новые родители, новый дом, новый он. Уже одев и поставив ребёнка посреди комнаты, приказывает ему не двигаться, а сам выходит из ванной. Заглянув в чужую комнату, убеждается, что там всё грязно и перевёрнуто, посмотрев в свою ― вздыхает. Везде бардак. Спать им где-то нужно, а в полуночи Хенджин не собирается убирать две комнаты. Решив вычистить свою комнату завтра, сейчас он просто раскидывает вещи по местам, расчищая место для сна. Одежда засовывается в ящики комками. Бумаги и книги летят в тумбы без разбора. Постельное бельё на кровати быстро меняется, старое и грязное отбрасывается в сторону. Спустя пару минут осматривает комнату и понимает, что в ней можно хотя бы спать. Снова войдя в ванную, чтобы забрать ребёнка и уложить его спать, замирает, медленно облокачиваясь о дверной косяк. Существо снова стоит и просто смотрит в зеркало. Что оно там ищет ― вообще неизвестно. Кого пытается найти, увидеть или создать ― непонятно. Опершись виском о тот же косяк, Хенджин складывает руки на груди и медленно вздыхает. Ему спокойно. Этот ребёнок до ужаса странный, но, так как он молчит, не шумит и слушается ― бессознательно делает обстановку вокруг Хвана спокойнее. Из-за него не приходится лишний раз переживать ― единичные случаи в данный момент не считаются. Медленно ведя взглядом по ребёнку, парень видит эти торчащие острые колени, худые руки, шею, просвечивающиеся ключицы и вздыхает. «Тебе ведь даже поесть не дали», ― прикусывает нижнюю губу, опуская взгляд. Не став даже предупреждать о своём уходе, Хенджин тихо спускается на первый этаж и, войдя на кухню, останавливается. Здесь чисто. Мама послушалась и убрала. Вероятно, не вымыла стены и пол от рисунков, но она сделает это завтра ― Хенджин уверен. Снова поднявшись на второй этаж и приказав ребёнку спуститься, проводит его на кухню и сажает на своё место. Наполнив тарелку рисом, мясом и ещё парой закусок, ставит её на стол. Подумав о том, что ребёнок, скорее всего, не умеет пользоваться палочками, кладёт ложку. Приказав есть, юноша выходит из кухни и становится около стены, смотря на лестницу. Сейчас на первом этаже нигде не горит свет, но никто и не против этой темноты. За окном идёт снег, который подсвечивается фонарным столбом. Там завывает ветер, ветки бьются о стекло, а снегопад усиливается. Сейчас на кухне стоит лишь единственный звук ― звук обивания ложки о тарелку и негромкие чавканья. Ребёнок ест с особым удовольствием, качая ногой и облизываясь. Он понимает, что сейчас его никто не тронет, так что и кушает не торопясь, стараясь прочувствовать каждую рисинку и кусок мяса. И Хенджин слышит всё это. Медленно съехав спиной по стене, подтягивает к себе колени, ставит на них локти и зарывается пальцами в тёмные волосы, прикрывая глаза. Он всё слышит, всё помнит, чувствует и видит. Его рвёт изнутри, его выворачивает, тошнит. У него всё болит и ноет где-то там, где есть рёбра и желудок. Ему устало и плохо, но звук негромкого чавканья почему-то успокаивает. Он просто знает, что сейчас делает ребёнок, и его успокаивает это. Знает, что не громит кухню, не бегает по улице, не задыхается под водой, не мёрзнет в сугробе, не лежит на траве, погрызенный собаками. Он там, за стеной, жуёт, чавкает, глотает. Сидит и не пытается сбежать. Хенджину даже не хочется, чтобы кто-то обнял его и поддержал. У него не было такого очень давно, так что нужда пропала насовсем. Он сам. Просто сам. Но ребёнок, сидящий спокойно, ему всё же очень помогает. Потому что сейчас мыслям нужно прийти в порядок, нужно собраться и понять, что делать и как поступать. Нужно всего лишь немного времени, чтобы встать и начать делать, и существо даёт это время. Как только Хенджин слышит, что ложка перестаёт стучать по тарелке, а звуки чавканья прекращаются, медленно открывает глаза и смотрит на тёмную лестницу, вздыхая. Поднявшись, опираясь о косяк арки, становится у входа на кухню и видит, что существо послушно сидит за столом, смотрит на окно с гуляющим за ним снегопадом и болтает ногами, что не достают до пола из-за высокого барного стула. Тихо пройдя внутрь кухни, замечает, как ребёнок дёргается, но вовремя осекает его: ― Сиди на месте. Продолжай смотреть на снег, ― даже не улыбается. Тот пару секунд внимательно смотрит на парня, но затем, повернувшись, снова устремляет взгляд на окно, продолжая наблюдать за миллионом падающих снежинок. В это время Хенджин убирает тарелку и ложку в раковину, протирает стол и достаёт из своего ящика пачку жёлтых стикеров. Сев за стол рядом с ребёнком, начинает писать что-то на каждом листе, откладывая в сторону. Существо, повернувшись, начинает следить теперь за жёлтыми квадратиками, которые пачкаются чёрным маркером. «Помой», «Убери», «Сотри», «Убери», «Убери», «Помой», «Выкинь», «Помой», ― только этим и сменяется один стикер за другим, каждый из которого читает ребёнок. Как только парень встаёт, существо задирает голову и начинает следить за ним. Это большое и длинное чудище медленно шатается по комнате, клея стикеры в разные места: пол, стены, стол, холодильник, раковина, плита. Потом идёт в прихожую и клеит их на те же стены, пол и лестницу. Когда ребёнка зовут, он неумело вскакивает со стула и небыстро перебирает ногами, следуя за чудищем. Поднимаясь по лестнице и смотря ему в спину, ребёнок ощущает себя так, словно идёт за большой горой. Словно за драконом, словно за волшебным существом, что ведёт его в своё королевство. По пути стикеры продолжают клеиться на перила, а ребёнок специально поднимает руку, когда они встречаются на пути, чтобы ничего не сорвать. И даже тогда, когда его сажают на чужую кровать, продолжает наблюдать за чудищем: оно слоняется по комнатам и, вероятно, клеит жёлтые квадратики на всё, что только видит. Может, ему просто нравится это делать ― ребёнок не знает. Но факт того, что за чудищем становится интересно наблюдать, остаётся фактом. Но когда парень заходит в свою комнату, ребёнок подмечает, что в его руках стикеров больше нет, а он не ругается по этому поводу, ведь здесь ещё ничего не заклеено. ― Ложись, ― лишь это говорит ему юноша, из-за чего существо, подняв голову, смотрит большими глазами в непонимании. Хенджин смотрит в ответ очень устало и спокойно. Не хочет толкать его, заставлять и кричать. Если надо подождать ― подождёт. Хоть час, хоть два. Не хочет ложиться ― Хенджин постоит и подождёт. У него уже нет сил ругаться и просить. ― Мне нельзя, ― вдруг неожиданно шепчет ребёнок, и Хенджин просто цепенеет, задерживая дыхание. За все эти дни ― это первое, что сказал ребёнок. Он вообще умеет говорить, как оказывается. Он может отвечать, может слышать и понимать ― и Хенджина это поражает. Парень стоит и, нахмурившись, просто смотрит на ребёнка, не понимая, что ему сейчас делать. Ему впервые ответили. Да ещё и ответили именно в тему. Не просто сказали какое-то слово или фразу, а ответили на его приказ. Медленно присев на кровать, не сводит взгляда с существа. ― Ты умеешь говорить? ― спрашивает так же тихо, смотря в глаза. Но ему снова не отвечают. Продолжают смотреть в глаза и хлопать ресницами, но более не говорят. Хенджин послушно ждёт, буквально выжидает, но, поняв, что ему больше не ответят, вздыхает, прикрывая глаза. ― Ложись, ― вторит менее возбуждённо, понимая, что диалога не будет. Ребёнок лишь медленно мотает головой в стороны, смотря спокойно. ― Почему? ― едва заметно вскидывает брови. Снова молчат. Хенджин снова вздыхает. Опустив взгляд, облизывает губы и пытается понять, как выбить хотя бы ещё одно слово из ребёнка. Ему интересно, почему он не хочет ложиться. Почему ответил? Почему молчит сейчас? ― Почему тебе нельзя ложиться? ― решает спросить по-другому. ― Дракон запретил заходить в его комнату, ― шепчет существо, чуть склоняясь, из-за чего Хенджин медленно хмурится. Выпрямившись, внимательно смотрит на ребёнка, пытаясь понять его слова. ― Д-дракон?.. ― шепчет, переспрашивая неуверенно. Ребёнок молчит пару секунд, но затем медленно поднимает незабинтованную руку и, выставив указательный палец, осторожно наводит его на самого Хенджина. Парень следит за пальцем, опускает голову и смотрит на свою грудь, а затем снова смотрит на ребёнка. ― Я ― дракон? ― вскидывает брови, говоря чуть громче. ― У тебя тёплые руки, ― продолжает шептать. ― У драконов всё тёплое, ― смотрит в глаза. Хенджин замирает, слегка хмурясь. Ему хочется усмехнуться. Впервые за этот вечер ему хочется слегка улыбнуться и даже издать смешок. Он ― дракон? Дракон, потому что руки тёплые? Это существо забавнее, чем кажется. И Хенджин, не сдержавшись, всё же пропускает маленькую усмешку, дёргая уголком губ. ― Сегодня я разрешаю тебе лечь на свою кровать, ― смотрит спокойно в большие карие глаза. ― Только не разрешаю залезать под неё и спать там, понятно? ― ребёнок кивает. ― А ещё разрешаю встать, если захочешь сходить в туалет, ― снова кивает. ― Хорошо, ― вздыхает парень. ― Тогда ложись. Как только ребёнок неуверенно и медленно поднимает ноги на кровать и ложится на подушку, видит, как парень, встав, берёт одеяло с края и накрывает его. В темноте Дракон ощущается действительно горой или каким-то волшебным чудищем, которое оберегает и греет. Здесь почему-то намного теплее, чем в его комнате, и ребёнку это очень нравится. Когда парень отходит от него, ребёнок следит за тем, как тот подходит к большому креслу и кладёт на его мягкий толстый подлокотник подушку и одеяло. Потом замечает, как юноша вновь подходит к кровати и начинает хозяйничать на тумбочке, что стоит рядом: кладёт какое-то устройство, а к нему цепляет тонкий проводок, из-за чего устройство включается на пару секунд, а затем гаснет. Подняв взгляд на чудище, существо ждёт, когда на него посмотрят в ответ. И на него смотрят. Спокойно, слегка вопросительно, с небольшим интересом и сильной усталостью. ― Спасибо, ― тихо шепчет ребёнок, а парень медленно хмурится. Достав руку из-под одеяла, существо поднимает большой палец и показывает кольцо, которое ему вчера подарили. ― Спасибо, ― вторит ещё тише. Чудище лишь дёргает уголками губ и кивает, накрывая его получше, чтобы не задувало в шею. ― Спи спокойно. Говорит лишь это, а затем уходит и ложится в кресло, сворачиваясь калачиком и накрываясь одеялом. Ребёнок тоже, закрыв глаза, засыпает.

* * *

Утром, когда Хенджин просыпается, он уже не обнаруживает ребёнка в своей комнате. Легче ли ему от этого? Хуже? Он сам не понимает. Без сомнений, очень приятно осознавать, что существо может говорить, и что оно понимает абсолютно всё, что ему говорят. Так проблем становится меньше. Так есть шанс довести его до самостоятельной жизни, чтобы в дальнейшем не возиться с ним. Медленно поднявшись с кресла, юноша чувствует, как болит всё тело, как ноют спина, руки и ноги. Конечно, при его росте было нерационально ложиться в такое маленькое по размеру кресло, но, увы, того требовали обстоятельства. Взяв с тумбы телефон и взглянув на время, парень вскидывает брови в удивлении. 13:06. Обычно он так долго не спит. Никто и не разрешает ему спать так долго. Но вчера, вероятно, его организм просто перенасытился событиями, что происходили с самого утра и до поздней ночи, так что подобная ситуация уже не является чем-то удивительным или страшным. При выходе в коридор замечает, что он чист. Когда проходит в ванную, видит то же самое. «Мама убралась», ― выдыхает, видя, что висящих стикеров уже нет. Он полностью уверен, что в комнате ребёнка и комнатах первого этажа так же чисто, как и в ванной с коридором. От этого понимания юноше намного легче. Ему хорошо, когда мама в порядке. Ей так безопаснее. Сегодня последний день каникул, и не сказать, что Хенджин хочет проводить его как-то по-особенному. Выйти погулять не может, так как вчера всё снова завалило снегом, а заниматься чем-то суперважным, по типу проверки своих знаний, ему нет нужды. Не поймёт или не ответит завтра ― повторит дома и позже исправит отметку. Выходя из ванной комнаты, останавливается, пару секунд смотрит на снова закрытую дверь в комнату ребёнка, но, не решившись постучать и войти, просто спускается на первый этаж. Сегодня снова пахнет хорошо и вкусно. Сегодня всё в порядке. Мама, вероятно, доготовила всё буквально недавно, потому что немытая посуда всё ещё находится в раковине, а сама женщина сидит и пьёт чай, смотря шоу. Ребёнка нет. Снова. Завтракал ли он? Обедал ли? ― Привет, ― здоровается с мамой максимально доброжелательно, потому что в обидах на вчерашнее нет никакого смысла. Мама даже может не помнить, что происходило вчера. Вытирая после мытья руки, Хенджин осматривает кухню и, понимая, что та полностью вымыта, выдыхает. Теперь он будет стараться следить за тем, чтобы подобных казусов больше не возникало. ― Ты уже обедала? ― становится около своего места. ― Хенджин! ― только «просыпается» мама. ― Привет, сыночек! ― улыбается широко, но прикрывает рот рукой из-за печенья, которое жуёт. ― Да, вот, допиваю чай, ― кивает на кружку и пачку с печеньем. ― Садись, тоже пообедай. Только подойдя к столешнице и собираясь отрезать себе кусочек мясного пирога, а следом положить риса, останавливается. Ребёнок. Он ел? Повернувшись к маме, парень смотрит на её затылок. ― Тот мальчик ел? ― Он не спускался, ― отвечает спокойно, незаинтересованно, продолжая смотреть в телевизор. ― Но ты могла позвать его, ― сглатывает, слегка напрягаясь. ― Уже половина второго, а он до сих пор голодный, ― едва заметно хмурится. ― Ну, ― пожимает плечами женщина, откладывая печенье, ― ты ведь тоже ещё не кушал, ― Хенджин понимает, что говорится всё это без злости, язвительности и нервозности. Оно говорится так, как обычно и говорит мама: мало понимая степень беспокойства и не осознавая важность чего-либо. ― Я спал, ― вздыхает парень. ― Так ты спал? ― поворачивается на него женщина. ― А я-то думала, почему не спускаешься, ― начинает смеяться, вновь отворачиваясь к телевизору. И Хенджин понимает, что разговаривать здесь больше не о чем. Вздохнув и отвернувшись, стискивает зубы и смотрит на свою почти наполненную тарелку. Этого количества, чтобы наесться, ему хватило бы, но хватит ли ребёнку? Определённо, нет. Не став брать новую тарелку, Хенджин просто продолжает наполнять едой ту, что предназначена ему: второй кусок мясного пирога, рис, кимчи, пара кусочков кимпаба, варёное яйцо и овощи. Можно подумать, что этого много, но, помня, с каким удовольствием и с какой скоростью ребёнок сметает всё, что ему дают, Хенджин не будет думать, что это перебор. Это нормально. Для его аппетита и плачевного физического состояния ― это нормально. Пока он осторожно накладывает в тарелку каждое блюдо, стараясь хотя бы немного отделять одно от другого, Хван ни с того ни с сего начинает думать о том, чем бы ему сегодня заняться. Вообще он не планировал делать сегодня хоть что-то, но, вспомнив о школе, думает о том, как завтра утром ему придётся шагать по снежным дорожкам, потом думает о том, что их дорожку во дворе тоже засыпало снегом, ну и по итогу приходит к выводу, что стоит расчистить снег хотя бы до забора. Поставив наполненную тарелку на поднос, наливает в стакан апельсиновый сок, а затем краем глаза подмечает, что ещё было бы неплохо вынести мусор. Только поднявшись на второй этаж, юноша, держа в одной руке поднос, осторожно стучит в закрытую дверь и ждёт. Через минуту Хенджин облизывает губы и, вздохнув, негромко говорит: ― Если что, это я, а не мама. Не бойся, ― и опускает ручку двери, медленно открывая. Как только попадает в комнату, сразу осматривается по сторонам, но старается делать это непринуждённо, чтобы не пугать ребёнка быстрыми движениями и некой маниакальностью, словно хищник охотится за своей добычей. К сожалению, здесь Хенджин не находит ребёнка. Может, тот под кроватью. Может, в шкафу, за тумбой, за креслом. Неизвестно. Не сказать, что Хван не прочь пообщаться с этим мальчишкой, но ему важно, чтобы тот не боялся его, чтобы постепенно привыкал к жизни в доме. И актуально это будет особенно тогда, когда парень начнёт ходить в школу. ― Я тут обед принёс, ― говорит негромко, прокашливаясь. ― Покушай. Не став ждать какого-то ответа или действия, уходит из комнаты, сразу заворачивая в свою. Аппетит отчего-то пропал, поэтому парень, не желая даже чем-либо перекусывать, принимается одеваться, чтобы выйти на улицу. Когда выходит из своей комнаты полностью укутанным, в его голове проскальзывает желание открыть дверь и посмотреть, поел ли ребёнок, но, отпустив эту мысль, просто продолжает идти к выходу. Молча забрав из кухни пакеты с мусором, ставит всё около входной двери и принимается обуваться. Пока несёт два пакета к мусорным бакам, находящимся около их дома и дома соседей, думает лишь о том, как сейчас пробраться к гаражу, чтобы взять лопату. Он не хочет думать ни о маме, ни о ребёнке, ни о школе. Сейчас его голове хочется отдохнуть, и парень позволяет ей это, нарочно отталкивая от себя всё, что связано с домом. И, только начав расчищать снег с самого порога, Хенджин погружается в мысли, которые не будут тяготить его. Завтра он встретится с друзьями, завтра они снова сядут вместе, начнут болтать, вместе пойдут в столовую, а затем в курилку, чтобы покурили Сынмин и Минхо. Хенджин тоже курил когда-то, но после определённого случая перестал. Бросил не по собственному желанию, отчего и в дальнейшем даже не смотрел на сигареты. Завтра снова его поглотят уроки, разговоры об экзаменах и поступлении. Куда он хочет? Да сам толком не знает. Вообще, его привлекает философия, но юноша не уверен, что пойдёт туда. Он просто плывёт по течению. Просто играет в родителя, в няньку, в школьника и плывёт по течению. А когда уедет ― каково будет маме? Останется ли с ней хоть какой-то ребёнок или так же, как и многие, уйдёт раньше времени, не предупредив? Вероятно, именно по этой причине Хенджин не думает о том, что ему нужно куда-то поступать. У него мама. Из-за неё будет большая проблема поступить куда-то, ведь если и поступать, то только в другой город, а это нужно везти её с собой. Она-то согласится. Но она может в один день согласиться, а в другой уже отказаться. И это будет происходить по кругу, из-за чего они снова попадут ко врачу. Нерациональное решение, в общем. В целом, Хенджин может поступить куда-то и в своём городе, но здесь настолько скудный выбор профессий, ― причём неинтересных ― что он решает либо остаться тут без профессии, либо съехать только в том случае, если у мамы будет хорошая защита. Он правда старается не думать о доме и школе, но оно как-то само. Но радует, что сознание не касается тех тем, которые парень избегает максимально нарочно. Остановив своё занятие, Хенджин выпрямляется и, положив руку на лопату, решает передохнуть. Оглядываясь по сторонам, видит эту белёсую пелену, накрывшую в их городе всё: крыши домов, дороги, тротуары, дворы и заборы. Сегодня тихий день, сегодня солнце светит ярко и дует невероятно холодный ветер. Пусть он и одет очень тепло, но носа, признаться честно, уже не чувствует. Продолжая медленно скользить глазами по округе, цепляется за заснеженную веранду своего же дома, за окна с сугробами на отливах, за висящие сосульки на крыше и, прикрыв глаза, вздыхает. Холодный воздух попадает в нос, дальше скользит по груди и сыплется снежинками на рёбра. Подняв голову, Хенджин жмурится ещё сильнее, позволяя солнцу поцеловать его красные щёки и нос. Его это даже слегка веселит. Но в момент, когда солнце всё же скрывается за облаками, ему приходится открыть глаза. Неизвестно: вовремя или не вовремя, случайно или нет, но натыкается взглядом прямо на окно ванной комнаты. И оттуда на него смотрят. Он смотрит. Только теперь не убегает. Хенджин, раскрыв глаза немного шире, не сводит взгляда с окна, а это существо не отводит своих глаз от него. Они молча, безэмоционально и в полном спокойствии смотрят друг на друга, не подавая ни единого признака жизни. Не дышат, не моргают, не двигаются. Просто смотрят. Смотря вверх, Хван видит большие заинтересованные глаза, которые смотрят на него. Он не понимает эмоций, чувств и мыслей. Ребёнок выглядит куклой. Но от его взгляда не страшно и не дискомфортно. От него спокойно. Так, словно здесь никого и нет. Так, словно вокруг Хенджина вообще никого нет: ни соседей, ни собак, ни машин, ни мамы. Он один. Ему и тревожно, и спокойно рядом с этим человеком. Он даже не знает его имени, но, честно, и не торопится узнавать. Сам не знает почему, но не спешит. Существо может упасть, может обмочить штаны, если не отвести в туалет, может остаться голодным на сутки, может испугаться до боли в груди, может удивиться и перестать моргать, из-за чего глаза заслезятся. Он может не сказать, что ему где-то больно, что у него болит не только физически, что ему холодно или страшно. Он ничего не говорит, из-за чего парню постоянно тревожно. Приходится следить, ведь мама этого не делает. Но именно из-за этого с ним и спокойно. Хенджину никто не перечит, когда он говорит; никто не осуждает его взглядов, слов и действий ― осуждать могут, но об этом не говорят; никто не требует от него абсолютно ничего, не портит то, что портить нельзя, не создаёт проблем, не нарушает то, что запретили делать. Может, ребёнку хочется очень многое сказать. Может, у него где-то болит или он чем-то встревожен. Может, не любит что-то есть, а может, вода, в которой его купают, слишком горячая или недостаточно тёплая. С ним и спокойно, и тревожно. Стоя и смотря на ребёнка, парень понимает, что если он не закончит эти гляделки первым, они не закончатся вообще. Существо редко уводит взгляд первым. Может, Хенджин для него слишком страшный, может, интересный, может, необычный по внешности, а может, очень красивый ― ничего неизвестно. Глаза ― зеркало души ― это не про «всегда», это просто «часто». В данный момент Хенджин совсем не понимает душу незнакомца, хотя очень старается, хотя видел не раз, хотя пытался не единожды. Всё же опустив взгляд, промаргивается, шмыгая носом, и продолжает расчищать дорожку, раскидывая снег по сторонам. Как только лисьи глаза убегают с поля зрения ребёнка, он тоже моргает пару раз, но не смотрит в сторону. Снова смотрит на него. Ждёт, чтобы вновь посмотрели в ответ. Дракон большой, Дракон в снегу, Дракон добрый. Ребёнок тоже жил в снегу, а теперь Дракон копается в таком же белоснежном месиве, раскидывая его в другие места. Ребёнку самому непонятно, чего он ждал от этих гляделок. Чего хотел добиться? Что хотел получить от незнакомца? По сути, он понимает очень многое, но в некоторых моментах всё же стопорится, ведь пока что не знает этого человека так хорошо, как хотелось бы для полного понимания и себя, и его. Вздохнув и сглотнув, опускает голову и смотрит на белоснежный подоконник с расставленными вещицами по углам. Ступив на шаг назад, ребёнок решает вернуться в свою комнату, чтобы посмотреть в другое окно ― вдруг там играют те дети. Везде пусто. Никто не смотрит на него. Никто не играет под его взглядом. Он не знает чувства одиночества, но сейчас как будто ощущает что-то подобное из-за того, что часто находится один. Сейчас он был бы в своём доме и с другими детьми. Там было бы очень холодно, но не было бы одиноко. К детям он привык, а к Дракону и странной тёте не может. Юноша пытается, тётя даже почти располагает к себе, но моментами она просто бессознательно отталкивает, из-за чего довериться ей полностью не получается. Дракону доверять ещё страшнее: он слишком большой, местами недовольный, редко улыбается, а ещё запрещает лазить под его кровать. Но Дракон добрый и не делает чего-то, что вводит в страх или непонимание. И ребёнок теряется, не зная, что ощущать по отношению к этим двоим. Сев на кровать в своей комнате, он, смотря вниз, начинает медленно скользить пальцами ног по полу. «Как там дети?» ― миниатюрные пальцы, скрытые белыми носками, скользят по линолеуму, стараясь не затрагивать тёмно-серый ковёр. «Чем Десятый кормит их? Всё так же гречкой и яйцами?» ― острый кадык медленно опускается и поднимается. «Тепло ли им? Лишь бы не стали забирать пелёнки у малышей. Они теперь нужны только одному, но…» ― язык облизывает губы. «Ещё вчера они должны были идти в магазин, чтобы забрать просроченные или испортившиеся продукты. Пошли ли? Кто пошёл с Десятым? Обычно ходил я», ― грудь медленно вздымается, а миниатюрные пальцы рук теребят края свитера. «Здесь, наверное, таким не занимаются», ― поднимает голову и вновь осматривает комнату. «Здесь всё целое, новое, своё. Вряд ли они забирали эту тумбу с мусорки, а тот стол у соседей», ― моргнув пару раз, снова опускает взгляд. «Меня хорошо кормят, Десятый. Если вы ещё живы, надеюсь, услышите», ― прикрывает глаза, вздыхая и сглатывая. Именно Десятый был тем, кто научил его писать. Он часто говорил об одном важном правиле, которое стоит соблюдать, если юноша попадёт куда-то, где не их дом: «Записывай всё, что видишь, слышишь и ощущаешь. Найди листок или, лучше, тетрадь, ручку и пиши. Таким образом, ты оставишь след после себя. Мы, если найдём твоё новое пристанище, но не найдём тебя, поймём, что там был ты». И по этой причине ребёнок, пусть боялся и не желал трогать что-либо в этом доме, всё же осмелился и достал тетрадь и ручку из тумбы, что стояла около кровати. И примерно со второго дня приживания начал записывать туда всё, что только помнил ещё с момента поездки в машине, когда его забрали от детей. Записывал чувства, эмоции, свои мысли, передвижения, то есть буквально всё. Ему никогда не приходилось скучать по людям, так как его люди всегда были рядом с ним. Скучали разве что по нему, но эта проблема не принадлежала ребёнку. Ему хорошо сидеть здесь, только плохо, что сидеть приходится одному. Он не готов общаться с Драконом или тётей, потому что не готов слышать то, о чём не знает. И что-то плохое о себе тоже не хочет слышать. А плохое будет ― он знает, у него было. Люди любят говорить что-то неприятное, при этом считая, что у них всё в порядке. Когда они негодуют по поводу того, что в одном доме живёт много детей, привязанных к другим двум старшим детям, сами не думали о том, что у них в доме бегают три или четыре ребёнка. Они родили их сами, по доброй воле, а этим детям пришлось жить так. Кто должен быть осуждён в данной ситуации ― ответа не знал никто из детей, кроме него. Кроме него ― доброго, умного и вежливого. Ум и вежливость часто оружие, нежели поражение. Он знает азы вежливости, любит общаться именно таким образом; умён. Понимает, кто прав, а кто нет, но, также понимая, что выльется из будущей ссоры, если та произойдёт, отвечает выучено вежливо, чтобы не было проблем. Вокруг часто были проблемы, когда они выходили гулять, но никто из младших не чувствовал этого. Лишь Десятый и он. Однажды он даже захотел отстоять себя и свою семью, но, увидев, как дворовые парни до смерти забивают другого паренька, который тоже якобы перешёл им дорогу, пресёк это желание. Он слышал колокол в церкви во время похорон этого незнакомого ребёнка и понимал, что лучше проглотит эти неприятные слова, нежели станет мёртвым. После обидчиков просто пожалеет младших и рассмешит их, а мёртвым он ничего сделать не сможет. Десятый вряд ли рассказал бы, что он умер, поэтому младшие, в придачу ко всему, ещё и искали бы его повсюду, плача и крича. И вот сейчас он тоже не готов слышать что-то неприятное от Дракона или тёти. Они его не убьют, вероятно, но ответить он им не сможет. Они его кормят, одевают, купают. Юноша не смеет говорить что-то против. Он бы с радостью сидел в комнате Дракона и смотрел, что тот делает. Ему не хотелось бы разговаривать, слушать или говорить в пустоту. Ему было бы достаточно просто смотреть. У Дракона много интересных вещиц по типу красивых книжек и тетрадей, каких-то ярко-разрисованных листов и фотографий. Над кроватью у него висит красивая картина, а около тумбы стоит большая статуэтка в виде бабочек, что роем летят вверх. Ещё у Дракона красивая гитара в углу около шкафа, а стол исписан красивыми буквами. «Там написано: "Цирк, а не жизнь"», ― ребёнок никогда не был в цирке, думал, туда только ходят, но, оказывается, ещё и жить в этом можно. Ребёнок совсем не понял смысла этой фразы, но она заставила его дёрнуть уголком губ при виде слова «цирк». А ещё у Дракона покрывало на кровати кажется красивее и живее: в складочках, с задранными уголками, с каплями то ли краски, то ли напитка. У него подушки сложены неидеально, у него игрушки мягкие есть. А вот здесь, в комнате ребёнка, нет ничего такого же живого. Наверное, Дракону просто повезло, что ему подарили такую живую кровать с красивыми подушками. И вот там бы он сидел с радостью. Ему хорошо в той комнате. Да и хорошо не только из-за самого пространства. Из-за Дракона тоже. Он постоянно хмурый, серьёзный и уставший, но следить за тем, что он делает, является чем-то интересным. Он делает всё так, словно уверен в своих действиях, и словно понимает, зачем делает всё это. Но существо не подойдёт и не скажет о каких-то своих желаниях или мыслях. Его посчитают странным, ему скажут много неприятного, его напугают или, быть может, даже отлупят. Поэтому лучше он останется у себя и не будет сближаться с этими людьми, пока не почувствует себя в безопасности.