Dazed and confused

      

Будь у меня опухоль, я назвал бы ее Марлой. Марла — крохотная язвочка на небе, которая зажила бы, если к ней не прикасаться языком, но не удержаться.

Бойцовский клуб, Чак Паланик

Духовно одаренные, как самые сильные, находят свое счастье там, где другие нашли бы свою погибель, – в лабиринте, в жестокости к себе и другим, в исканиях; их удовольствие – это самопринуждение; аскетизм делается у них природой, потребностью, инстинктом. Трудную задачу считают они привилегией; играть тяжестями, которые могут раздавить других, – это их отдых…

Антихрист. Ecce Homo, Фридрих Ницше

***

      Я не люблю людей. Причин этому так много, что вы наверняка утомитесь, если я начну их перечислять.       Зато люблю рыжих котов, лететь на скутере по ночным Бангкокским улочкам так быстро, чтобы закладывало уши, люблю свежевыстиранное эльфами постельное белье. Ничего удивительного, я не какая-то там ретроградка или идиотка, я не буду гнуть свою линию лишь из принципа. Я проработала с эльфами пять счастливых лет, и уж я-то о них кое-что да знаю. К тому же всякому, кто хоть раз испытал удовольствие спать на постели, застеленной эльфами, даже в голову не придет осуждать меня.       Я люблю сумерки. Время вне времени. В сумерки можно поймать окно, оно открывается лишь на минуту, просчитать которую у меня так и не вышло. Но если повезет, есть шанс захватить одновременно и прошлое, по которому мы все так сокрушаемся, и будущее, которого боимся или страстно ждем. Короткое окошко, когда границы между тем, что было, и тем, что будет, стираются, чтобы бурным потоком накрыть настоящее.       Люблю снег хлопьями, люблю обжигающе горячую ванну — так, чтобы шел пар, а кожа стала красной, как помидор. Люблю кино про зомби, магловский фольклор, люблю проснуться в выходной, обрадоваться, что можно спать дальше, а затем так и поступить — перевернуть подушку холодной стороной и блаженно заснуть.       Люблю кофе консистенции нефти, густой и горький. Джин без тоника. И буррито с кучей кружочков халапеньо. Люблю Гарри. Люблю курить натощак. Люблю возвращаться в родительский дом, в нем ничего не изменилось с их отъезда. Люблю подняться по лестнице, лечь на ковер в коридоре и вдоволь порыдать. Единственное, что осталось у меня в память от родителей, — этот дом и чувство вины. Я берегу свою вину, холю ее и лелею. Иногда мне кажется, что винить себя — значит для меня хоть что-то контролировать.       Я люблю кровавые страшилки, люблю мысленно озвучивать парочек в кафе. Люблю дразнить Рона. К примеру, обращаюсь к нему с особенной интонацией. Знаете, такой вопросительной, означающей, что от тебя непременно сейчас что-то потребуют. Он, капризный и балованный, сразу вздыхает и отвечает страдальческим «что?». Будто я заставлю его снова носить на шее крестраж. Или писать эссе на три свитка про восстание гоблинов. Я обязательно делаю паузу, чтобы он хорошенько поплескался в тревожном болоте собственных предположений, ломая голову, что же мне может быть от него нужно. И только тогда неизменно бью его чем-то неожиданным, произнесенным совершенно будничным тоном:       Заказать пиццу?       Тебе идет этот свитер, Молли в этом году превзошла себя.       Я в восторге от новой витрины магазина, вы с Джорджи потрудились на славу.       От этого на Рона накатывает особенное нервическое возбуждение. Но так уж у нас завелось после расставания — чтобы сохранить близость, мы стали друг к другу самую малость жестче, чуточку безжалостнее. Освободившуюся от любви дыру ведь нужно было чем-то заполнить — в ней отлично разместилась капелька ненависти и прыгает теперь крошечной горошиной, щекочет нас изнутри. Я люблю дразнить Рона.       Я люблю индийскую еду из ресторанчика на соседней улице. Десять фунтов за сабджи и дал — это, конечно, возмутительно, и все-таки это лучший дал в городе. Владельца зовут Шрикант, он блаженно улыбается и, мягко покачивая лицом, говорит, что ценники диктует не он, а Лондон. А затем зовет тебя погостить у его родителей, в маленькой деревне на юге Индии, всего в десяти минутах от моря. Там огромная тарелка дала стоит сорок рупий. Шрикант говорит, что Лондон настолько же жадный, насколько и щедрый город. Он заработал тут маленькие деньги, послал их родителям, и там они стали очень большими. Как индийский слон, хихикаю я. Шрикант улыбается. На эти деньги родители за два года надстроили над домом аж целых два этажа и сдают теперь комнаты. Если ты скажешь, что от Шриканта, они сделают хорошую скидку. Только для тебя, мой друг.       Я люблю это чувство, когда острая похлебка щекочет небо, ее жар спускается потом вдоль позвоночника и растекается по всему телу. Люблю успокоить огонь пряным густым чаем на молоке. Люблю спокойные, покрытые едва заметной поволокой глаза Шриканта. Это глаза не ровесника. У Николаса Фламеля наверняка такой же взгляд. Шрикант смотрит так, будто уже тысячи лет с любовью наблюдает за миром вокруг.       Я не люблю людей, но люблю на них смотреть. У некоторых из нас есть суперсила. Моя — смотреть. Сколько помню себя, я вижу то, чего не замечают другие. Они так сосредоточены на соблюдении бессмысленных социальных ритуалов, что забывают обратить внимание на самое важное — на настоящие чувства. Зависть, боль, радость, страх, любовь, презрение, равнодушие, голод, усталость, ненависть, любопытство. Чувство невозможно спрятать от тех, кто умеет смотреть. Я умею. И это еще одна причина, почему я не люблю людей.       Я люблю швейцарский сыр больше французского. Луну больше Солнца. Я люблю тянущее в пупке чувство в момент аппарации. Люблю чувствовать магию снаружи и на изнанке. Ощущать, что она журчит в моем теле.       Я люблю работать. Но все мои коллеги, за исключением призрака стажера Баркли из подразделения по контролю за духами, были людьми. Поэтому я стала работать с книгами.       Историей Баркли я не могу не поделиться, она в равной степени печальна и иронична. Вот уже больше семидесяти лет он возглавляет подразделение, собственно, оно и создано-то было тогда, когда он, желторотый двадцатилетний юноша, трагически погибший в стенах Министерства, почему-то решил в них же и остаться в качестве духа. Вся ирония состоит в том, что Баркли — брюзга и зануда. Он постоянно лез не в свое дело и доносил на нас нашему начальнику, уставшему от жизни, флегматичному старику Эшфорду. Этот ворчун, этот старик душой, застрял в абсолютно неподходящем ему теле мальчика со всеми прилагающимися бонусами — редкими, но от того не менее выразительными пубертатными усиками, обильными прыщами на носу и унизительным бейджем, который навечно обрек его зваться стажером Баркли.       Я не люблю ни призраков, ни людей, зато люблю книги. Старые, волшебные, напитанные древней магией. Или магловское фэнтези в яркой обложке, в котором волшебство спрятано в буквах. Люблю растворяться в выдуманных историях, забывая о своей.       Я не люблю людей в том числе еще и потому, что все они не Драко Малфой.       Драко Малфой — это мой секрет. Неспетая песня. Добровольный запрет. Костыль, к которому я сама себя примотала.       Шрам, гордый и уродливый, сохранивший на память все наши ошибки. Мертвая ткань, которая живее здоровой. Она давно не болит, но забыть о себе, кажется, уже не позволит.       Снежинка, которую нельзя было трогать — она растаяла.       Ученые все перепутали. Адронный коллайдер все-таки создал Черную дыру, ее зовут Драко Малфой. Это история о том, как я в ней погибла.