Самай красивый мальчик
4 сентября 2025 г., 03:10
В самую первую нашу встречу у меня загорелись щеки. Стоя в вагоне Хогвартс-Экспресса, он дразнил мальчика по имени Невилл, потерявшего свою жабу. Хуже всего было то, что с моим появлением он стал заметно громче и язвительнее — щеки полыхали не зря. И, хотя его окружила целая свита — двое громил-орков, один тощий мулат и стайка писклявых девчонок во главе с самой противной, страшно похожей на мопса, — я точно видела, что передо мной он начал как-то особенно стараться. Я чувствовала взгляд Драко затылком и демонстративно не смотрела в ответ. А когда все же не удержалась и подняла на него глаза, поняла, что он тоже умеет смотреть. Тогда я вложила в свой взгляд все необходимое, чтобы его пристыдить. И мне даже показалось, что он что-то понял.
С тех самых пор и до последней нашей встречи меня не отпускало наваждение — даже в самой большой толпе я чувствовала, что он смотрит только на меня. И от этого я горела изнутри.
Там, в поезде, мне хотелось одновременно и исчезнуть, и сделать что-то из ряда вон. К тому времени я успела выучить наизусть все заклинания из учебника по чарам за первый курс, и от бурлившей внутри магии мне кружило голову, ей не терпелось, она требовала выхода. Я сосредоточилась, занесла палочку и произнесла Акцио жаба. Клянусь, я дрожала как осиновый лист. Двери дальнего купе раскрылись, и из него выплыл небольшой аквариум с крошечной оранжевой жабой. Стало очень тихо. Аквариум приземлился у моих ног. Невилл обреченно пробормотал, что это не Тревор. Из купе бранясь вышел недовольный хозяин аквариума, взрослый пуффендуец. Толпа в миг загудела, но весь лишний шум ушел на задний план. Мир вокруг меня прорезало тихим и парадоксально звонким «красиво». Не глядя на невыносимого мальчишку, я прошептала сухое «спасибо», протянула ладонь Невиллу и поскорее увела его прочь. Не знаю уж, кто за кого из нас тогда держался — Невилл за меня или я за него. Но я отчетливо помню, как боялась, что мое сердце может выпрыгнуть из груди и поскакать по вагону, как лягушка.
Очень скоро стало очевидно, что мы безжалостно разделены по разные стороны баррикад. Любовь всегда ставит нас в невыгодное положение. И все наши годы в Хогвартсе моя макушка горела от его взгляда, а я боялась даже мимолетно на него посмотреть. Казалось, если сделаю это хоть раз, то уже не смогу оторваться. Сгорю.
И сейчас, вспоминая нас, я боюсь иногда, что он смотрел на меня лишь потому, что я так демонстративно его игнорировала. Вдруг это не я была у него на крючке, а он у меня? Стоит признать, я делала это гротескно — пропускала его глазами, словно он невидимка, пустое место. Всем своим видом показывала, что его для меня просто нет. Девочки умеют быть очень жестокими. Но пару раз я все же подняла на него свои глаза. Например, в тот день, когда он снова назвал меня грязнокровкой. Пришлось сломать ему нос. Тогда я наконец увидела все. Он добился чего хотел — я посмотрела в ответ. И пропала. Кровь залила ему губы, его острые, умные глаза смеялись и кричали мне: «я тебя вижу». Он заверещал от боли, но как-то запоздало, словно фальшиво.
Драко Малфой был самым неподходящим вариантом. Он обижал меня так, как никто и никогда. Он был врагом, сыном Пожирателя, он был слизеринцем, в конце концов. Но пренебрегать очевидным я больше не могла. Пришлось признаться самой себе, что Драко Малфой — самый красивый мальчишка на свете. Эту тайну я собиралась забрать с собой в могилу. Но ноша оказалось слишком тяжелой.
Драко был чудовищно, парализующе прекрасен. Красивее всех, кого я знала. И каждого встречного я потом неизменно сравнивала с ним. Он был особенно красив, когда жадно смотрел на меня на Святочном балу, совершенно не заботясь о недовольстве Паркинсон. Он был печально красив на шестом курсе. В глубине души в тот страшный год я знала, что Гарри не ошибается в своих подозрениях. И если Гарри терзался хоть каким-то сомнениями, то я — нет. Уж я-то видела — Драко был по уши в дерьме.
Он оказался пронзительно красив даже тогда, когда я смотрела на него снизу вверх, лежа на полу его гостиной. Его тело показалось мне неестественно застывшим. Тело, но не глаза. В них я разглядела все. Увидела, как калейдоскоп ужаса сносит всепоглощающим отчаянием.
Можно подумать, что я могла разглядеть в его глазах? В моем-то положении. Скажу вам по секрету, подобные положения совершают с твоей головой какие-то непостижимые изменения. Это похоже на тот миг, когда ты крутишь маховик времени — секунды растягиваются, превращаясь в вечность. Вам придется поверить мне на слово — в перерывах между всполохами боли я видела абсолютно все.
Тогда я успела даже пропустить мысль, что Драко могла заколдовать мать, очень уж он был скован. Не знаю, так ли это, или мне просто очень хотелось бы так думать. Вот бы она заколдовала и меня, чтобы я не чувствовала эту боль, крутилось в моей голове в те секунды. Страшно, очень страшно было сойти с ума от боли. Еще ужасно досадно было умирать девственницей. Но никто не умер. Да, мы с Малфоем оба чуточку сошли тогда с ума. Но, если учесть, через что мы все прошли, разве это такая уж большая жертва — слегка лишиться рассудка?
Малфой был все так же красив, когда я обнаружила его спустя несколько лет в новом удивительном качестве. В качестве моего соседа по кабинету. Он заявился с торжественной улыбкой до ушей. В магловских черных брюках и белой рубашке с мерцающими серебряными запонками. Я, до того наслаждавшаяся сладким одиночеством, почти потеряла голос, весь первый день вместе я молчала. Он, по всей видимости, сильно оскорбился и не переставал злобно сверлить меня своими острыми глазищами. На целых четыре года меня пригвоздило волшебными булавками к стене в нашем кабинете. Я была распята его взглядом. Пришлось спасаться от его ослепляющей красоты, трусливо называя возникшую между нами связь дружбой. Оторваться было совершенно невозможно, и эта иллюзорная дистанция хоть как-то меня успокаивала.
Все началось драматично. Поначалу мы грызлись, как голодные шакалы. Должна признаться, вектор задала я. В свое оправдание могу сказать лишь, что была в панике. Он выбрал мой кабинет, безраздельно до того принадлежавший одной мне, и сожрал собой все вокруг. Его бесконечные ноги в магловских брюках и ботинках из драконьей кожи все не помещались под хлипким столом, и он постоянно ворчал. В одно тревожное утро он психанул и приказал эльфу его заменить. На смену пришел большой самшитовый стол с резными ножками. Крайне нелепый на контрасте с, нельзя не признать, довольно убогим убранством нашей каморки. Малфой вошел в раж. Его было не остановить.
Следом он избавился от министерского кресла в пользу китчевого безумия, которое я прозвала троном Генриха Восьмого. Не без помощи домовиков увеличил окно, а в завершение увенчал свой шизофренический уголок пепельницей из гоблинского хрусталя и зачем-то повесил на стену афишу фильма «Таксист» в магловской алюминиевой раме. Увидя результат, я довольно злобно расхохоталась.
— Смеешься над Скорсезе?
И интонация, и его взгляд намекали, что я деревенщина, если не люблю Скорсезе.
— Скорсезе совершенно ни при чем. Я смотрю на общую картину. Если у тебя есть психотерапевт, думаю, тебе стоит ему все это показать.
Он неожиданно весело рассмеялся и ответил удивительно беззлобным тоном:
— Уж лучше, чем быть скучным настолько, чтобы потерять тягу к самовыражению.
Чтобы произвести максимальный эффект, я не разрывала с ним зрительный контакт, когда невербально меняла демократичный коричневый цвет своего стола на кроваво-красный.
— Браво, Грейнджер. Идеальное дополнение для моего психиатра.
Я ловила себя на том, что мне, против моей же воли, нравится в нем абсолютно все. Это делало грызню жизненно необходимой мерой, если я не хотела, чтобы от меня остались одни шишки да иголки. Пух и перья.
Мне нравился его задумчивый профиль и взгляд. Взгляд человека, умеющего смотреть. Нравилось, как он себя держит. Как теребит пергамент своими длинными пальцами. Как щелкает авторучкой, кстати украденной у меня. Нравилось, что он высокий, весь словно стремящийся в длину, но сильный и крепкий. А еще спокойный, невозмутимый и в допустимой пропорции ленивый. Нравилось, что говорит всегда вовремя, даже во время рабочих переговоров он вступал именно тогда, когда это нужно. Нравилось, что он варил для меня кофе. Нравилось, как он закатывал глаза, когда я удивлялась этой заботе.
Я начала выбирать наряды на работу, думая о нем. Наряжалась так, чтобы он больше никогда не посмел назвать меня скучной. Я крайне омерзительно себя вела. Постоянно выводила его на конфликт. Хугин и Мунин кружили над нашим кабинетом, словно чуя мощную драчку.
Поначалу Драко игнорировал мои шпильки, затем наконец стал стрелять в ответ. Спорить со мной — занятие довольно утомительное, энергозатратное и почти всегда заведомо проигрышное. Но с каждым разом он, по непонятным для меня в то время причинам, нырял в этот омут все охотнее.
Я надеялась, что при неблагоприятном климате он просто свалит делить кабинет с милой старушкой миссис Бэрроу, которая коротает свои рабочие будни преимущественно в дреме, а если и пробуждается, то с радостью угощает тебя своим фирменным чаем, а после чашечки говорит, что ей снова пора отдохнуть. Кстати, никакой это не секрет: фирменным чай миссис Бэрроу делают две столовые ложки огневиски. Малфой мог вполне комфортно разместиться в старейшем кабинете четвертого уровня — только представьте: два больших арочных окна, элегантная дубовая мебель. Но зачем-то остался спорить со мной в нашей тесной комнатушке. Наверное, он просто относится к тому типу особенно склочных людишек, которые больше всего на свете любят спорить, решила я тогда.
А потом с нами случился Хогвартс и Турнир Трех Волшебников. Я координировала работу эльфов-волонтеров — домовики из замка, не привязанные к волшебникам магическими узами, сторонились моих подопечных. А Драко вместе с Чарли и его командой курировали все, что связано с испытанием на драконах.
Вернувшись в школу, мы оба чувствовали себя неловко. Мне казалось, что в этих стенах на него мучительно давит прошлое. Что он его стесняется. В те грустные дни мы много вечеров проводили в Кабаньей голове, в большой компании волшебников, работавших на Турнире, но всегда по разные ее концы. Со своего угла он снова сжигал меня глазами, как в школе. Я с растерянностью осознавала, что воевать не остается ни единой причины. А чем заменить образовавшуюся дыру, мне и думать не хотелось. Хугин и Мунин прокаркали над нашими головами что-то, судя по интонации, крайне презрительное. Мы ничем толком не накормили Бога войны, разве что только он не питается несчастьем влюбленных.
Я нервничала и слабо покусывала Драко. Ну, знаете, по мелочи, исключительно для порядка. Почти беззубо. В один из вечеров мы поцапались, когда плыли с собрания озерных жителей. Уже и не помню из-за чего. Но Драко зачем-то улыбнулся и протянул мне ладонь, когда я выбиралась с лодки на пристань. А я взяла и не приняла его помощь. И отвергла я его не из какой не из гордости, а всего лишь потому, что боялась к нему прикоснуться. В ответ он усмехнулся, на языке у него запнулось слово «какая…», но он не продолжил, видимо так и не придумав, какая я. Или придумал, просто не озвучил.
Что касается меня, мне в голову сходу пришла масса вариантов. Я не озвучивала их, зато мысленно гоняла потом в голове несколько дней подряд. Какая упрямая? Какая трусливая? Какая невыносимая? Какая строптивая? Какая пизда?
Мы продолжали ссориться, но скорее уже по привычке. На регулярной основе из-за канцелярии, ведь он постоянно воровал мои ручки. Иногда из-за работы, потому что он не грешил пытаться сваливать на меня свои задачи. Часто из-за еды — он прямо на рабочем месте ел вонючие столетние яйца и омерзительно жирную китайскую свинину. И очень-очень часто из-за волос. Почему-то он был крайне недоволен моими волосами.
А в один прекрасный день он и вовсе откровенно выдумал причину для перебранки, обвинив меня в том, что я, якобы, взяла и потеряла его отчет.
— Я не брала твой отчет, Малфой.
— Ты берешь все мои отчеты, Грейнджер, — прошипел он в ответ.
Мне стало очень неуютно от его интонации. Я осторожно спросила:
— С чего ты взял?
— Зная, как ты терпеть не можешь неграмотные отчеты, я намеренно делал опечатки.
Не хватало только оркестра. Малфой ликовал. Я попалась в ловушку-опечатку. Я действительно брала его отчеты, но того, о котором шла речь, я и в глаза не видела. Было совершенно очевидно, что он просто выдумал его, нашел повод уличить меня в том, что я исправляю его отчеты. У меня не оставалось вариантов, пришлось использовать свой последний козырь.
Со всеми остальными болванами работало беспроигрышно, но с ним эту карту я никогда еще не разыгрывала, и совсем не была уверена в успехе этого предприятия, скорее в его проигрыше. Деваться было некуда, я попыталась представить, что передо мной находится кто угодно, только не он. От всех остальных я получала все, что захочу, достаточно было лишь моргнуть ресницами, не нужно было даже просить. Но передо мной был тот самый Драко Малфой, и я почему-то не смогла представить никого другого взамен. Оставались только мы. Он — красивый пушистый паучок, восторженно предвкушающий, как славно сейчас полакомится. Я — запутавшаяся в паутине его опечаток мушка.
Я посмотрела на него сначала серьезно, а потом стала щекотать его глаза весельем с изнанки своих. В его серых глазах сразу отразился мой смех. Я слегка прикусила губу, вроде бы для того, чтобы сдержать улыбку, но нет, на самом деле специально, чтобы он посмотрел на мои губы. И он, конечно же, посмотрел. И только тогда я ему улыбнулась. Не мимолетно, не мимоходом, не случайно, а по-настоящему. Я с ужасом убеждалась в собственной правоте — чем дольше смотришь вглубь Малфоя, тем сложнее оторвать взгляд. Если долго вглядываться в бездну…
— Я не имею привычки копаться в твоих документах, Малфой. Такая же глупость, как если бы ты вздумал воровать мои ручки.
Драко завороженно улыбался мне в ответ. С тех пор он сам стал оставлять на моем столе свои отчеты для проверки. В них больше не было опечаток, они были великолепны. Сам Малфой был великолепен. Я больше не могла сопротивляться.
Мы перешли красную черту на вечеринке у Луны. Он массировал мне шею. Крутил мой локон на длинном пальце. Сидел надо мной на высоком стуле, как хищная птица на жердочке, и сторожил, не подпуская никого, кроме Гарри и Нотта. Казалось, все вокруг немного сконфужены — носом чуют напряжение между нами. Но я была в отчаянии и пьяна, я горела под его пальцами. Удивительно, что он не подпалил ту прядь, с которой так увлеченно играл. Все это было настолько хорошо, что я плевать хотела, что мы делаем это на глазах у друзей.
Когда, спустя долгие выходные, мы встретились на работе, я не придумала ничего лучше, кроме того, чтобы поругаться с ним особенно громко. Он, взбешенный этой несправедливостью, отвечал мне пронзительно и едко. В воздухе искрило. Гарри, заскочивший к нам в тот день на обед с пирогом от Молли, устал слушать нашу перебранку, закричал «Да потрахайтесь вы уже!» и в панике покинул наш кабинет.
Мы оба застыли с глупыми улыбками — и оба попытались замаскировать их еще более глупыми шутками. Получилось ужасно неостроумно, поэтому я не вижу смысла цитировать то, что мы, блаженные и безумные, смогли тогда выдумать.
Полушутка, брошенная Гарри, озвучила что-то, о чем мы оба не позволяли себе даже подумать. Так это что-то вдруг стало почти осязаемым.
Мое сердце просыпалось. Мы встречали нашу весну.
