Три вечеринки Ландо Норриса, чтобы принять свою ориентацию — и одна, где Оскар забыл, как пользоваться шкафом.

***

— Я изменил тебе, Лили, — слова сорвались с губ Оскара легче, чем он ожидал. Не несколько дней мучительного проговаривания — они вырвались, как острый приступ, который нельзя держать в себе, — В Италии.       Это был порыв, которого не должно было случиться, но Оскар больше не мог молчать. Он думал: если он виноват, Лили должна знать, что происходит с её парнем с того дня, как напарники сошли с подиума в Монце.       Тишина наступила мгновенно и гнетуще. Телевизор работал тихим фоном, но звук казался далеким, как будто через толщу воды; дыхание в комнате стало прерывистым и тяжёлым. Даже Лондон будто замер: тучи сгущались над городом так быстро, что небо потемнело в одно мгновение. Оскар сжался, ожидая любой реакции, но Лили ответила спокойнее, чем он мог представить — как будто ждала этого признания давно. — Я знаю, милый, — произнесла она тихо, без гнева и без упрёка, и повернулась к нему, ласково улыбнувшись.       Оскар моргнул; в груди что-то защемило — как она могла знать, если он сам долгими ночами пытался понять, изменил он ей или нет? Сначала он не считал тот поцелуй в моторхуме чем-то значимым, но сомнения грызли его: он прокручивал сцену снова и снова, не мог уснуть, видя перед глазами только одно лицо — Ландо. Тогда желания заслонили рассудок, и он отдался моменту. Теперь же, услышав, что Лили знала, он чувствовал себя обнажённым. — Что? — голос Оскара стал тише, он опустил взгляд, — Подожди… откуда ты могла знать?       Лили взяла его руку в свои ладони и провела пальцами по его коже. Её взгляд был мягким, но в нём читалась усталость и горечь, и это причиняло Оскару новую, необычную боль — чувство, что он стал причиной её страдания. — Оскар… — она тихо рассмеялась, но смех этот был горьким, словно подтверждением того, к чему она пришла. Реакция Оскара говорила ярче, чем его слова, — Я же не слепая. — О чём ты? — он оторопел. Ему казалось, что слова не хотят складываться в объяснение того, как он мог совершить ошибку.       Лили едва заметно задрожала, когда сжала его ладонь. Оскар видел это и почувствовал, как внутри все сжалось: она старается быть сильной, чтобы не обострять ситуацию, но боль проскальзывает в каждом ее жесте. Это медленно убивало его. — Ты изменил мне в тот самый момент, когда впервые подумал о нем, — сказала она тихо. На лице Оскара проскользнула недоуменная искра, и Лили поспешила пояснить: — Я давно заметила, что кроме гонок в твоей голове кто‑то есть. И это — не я.       Эти слова словно вырвали у Оскара дыхание. Он пытался найти в себе оборону, оправдание, но чем больше она говорила, тем яснее становилось, что его внутренний кризис начался гораздо раньше, чем он думал. Не только Оскар искал ответы: он, затуманенный желанием знать правду, не замечал, как Лили все это время следила за ним. Сейчас, как никогда, Оскар понимал, что Лили читала его, словно открытую книгу. Ей было не трудно понять, о ком именно идет речь. — Хочешь сказать, что заметила это еще с Венгрии? — шепотом произнес он, словно пытался уцепиться за дату, за повод оправдать себя, — Почему ты не сказала раньше, когда я вернулся в Лондон?       Лили откинула голову чуть набок, в ее глазах вспыхнула усталость и какая‑то тихая решимость. — Потому что это началось задолго до возвращения, — ответила она мягко, и каждое слово резало Оскара, как лезвие: осознание, что это нечто большее, чем простая дружба или интерес, завязанный на желании раскрыть чужие секреты, — Понимаешь, Оскар, изменения в людях заметны не мгновенно, а снаружи виднее. Я видела, как ты постепенно отдаляешься, как глаза твои все чаще останавливаются не на мне. Может быть, ты сам этого не замечал. Может, не хотел замечать.       Оскар отказывался верить, что это могло быть правдой. Кадры с Ландо мелькали в голове один за другим — смех, взгляд, случайное касание — и в каждом он не находил оправдания, а только новые улики против самого себя. Он твердил себе: «Я просто друг», но это «просто» разрушалось под тяжестью ощущений. Мысль о том, что его поступки кричат о чем-то большем, врывалась лавиной; сердце сжималось, в горле пересыхало, и от стыда и ужаса собственных желаний становилось больно дышать.       Он вспомнил, как все начиналось не с громких слов, а с мелочей, которые сначала казались ничтожными: как Ландо вскидывал бровь при удачной шутке, как губы скользили в усмешке, оставляя после себя приятное жжение в груди, как пальцы исправляли прядь волос у виска — жест, который можно было легко списать на заботу, если не смотреть на него слишком долго. Но Оскар смотрел. И в эти минуты мир вокруг тонул, оставляя только тепло рядом, тихое и настойчивое, как прилив. Ему хотелось подольше задержать взгляд на улыбке Ландо, на манере, как тот отводил глаза, когда говорил о чем-то сокровенном. Каждый такой жест разъедал Оскара и одновременно лечил: боль от невозможности назвать все по именам и тепло оттого, что хотя бы ощущение существовало.       Он вспомнил ночи, когда не мог уснуть, образ Ландо мелькал перед глазами, и этот образ казался одновременно притягательным и мучительным. Оскар чувствовал, как внутри все разрывается: чувство вины, непонимание собственных желаний и страх потерять ту, кто смотрел на него так спокойно и по‑взрослому сейчас. — Но я люблю тебя, — выдавил он почти шепотом, и в его голосе была смесь мольбы и отчаяния, — Я не хотел, чтобы ты думала, что это не так. Вообще все не так, Лили. Мы с ним друзья.       Лили прикрыла глаза на секунду, как будто собирая силы, затем заглянула ему в лицо. — Любовь не измеряется словами, — тихо ответила она, — Ее чувствуют в привычках, в маленьких делах, в том, кому ты отдаешь внимание, когда считаешь, что никто не видит. Ты думал, что это началось в Италии, но на деле оно росло в тебе гораздо раньше. Такое случается.       Оскар сидел, словно опутанный сетью, и чем дольше слушал, тем яснее понимал, что потерял контроль над тем, что творится в нем самом. Непонимание себя давило сильнее любого упрека. Он искал выход, слова, действие — но Лили смотрела на него не обвиняюще, а с печалью человека, который осознал свое решение. — Но я не могу быть той, кого ты держишь только потому, что это удобно, — сказала Лили и на ее глазах выступили слезы.

***

      Оскар хотел сделать все возможное, чтобы помочь девушке, но не знал, с чего начать. Одно необдуманное действие разрушило то, к чему они шли вместе больше десяти лет, — и это давило сильнее, чем нарастающее, запретное влечение, которого не должно было быть.       С того разговора в моторхоуме между ними как будто поставили точку: Ландо согласился на «давай будем друзьями», но их общение развивалось натянуто, словно они оба игнорировали огромного слона в комнате, что постоянно давил своим присутствием. Этот странный компромисс не лечил, а только делал молчание гуще.       Оскар давно был нестабилен на трассе. Хладнокровие, которое раньше было его опорой, с каждым новым этапом сдавалось: за рулем его все чаще охватывали гнев, растерянность и ощущение недоговоренности — и это немедленно отражалось на результатах чемпионата. Гран-при Азербайджана ничем не отличился.       Перелеты выматывали, разговор с Лили тянул тяжелым грузом, и Оскар не мог спокойно оценить происходящее. На интервью он отвечал сухо, чаще молчал, мысленно отсчитывая минуты до практики — пытался сосредоточиться на технике, но с каждым днем держаться становилось все труднее. Открытая правда мешала ему быть простым напарником для Ландо; и эти мысли жгли не только его. — Хорошая практика, Оск, — Ландо подбежал быстро, хлопнул его по плечу. Он светился счастьем, а в глазах играла послегоночная искра, — Я уделал тебя на всех трех практиках.       Они возвращались с интервью в боксы, усталые, вспотевшие, направляясь к ледяным ваннам — обычный ритуал для снятия напряжения в мышцах и подготовки к квалификации через пару часов. Оскар хотел хотя бы на короткое время отключить голову. — Всего три сотых, — с напряженной усталостью проговорил он и стянул с плеч гоночный костюм, — Не зазнавайся раньше времени.       Ландо усмехнулся, и в улыбке было явное ощущение преимущества. Все случилось мгновенно: коридор был прохладным, стены давили ледяной плитой, стоило Ландо прижать его спиной к кафелю, и вдруг на плечо Оскара опустилась горячая ладонь напарника — контраст, от которого по телу прошел короткий разряд тока. Холод плитки, запах пота и резина гоночного комбинезона — и рядом — тепло чужой кожи. Оскар почувствовал, как дыхание резко сбилось, стоило им оказаться близко друг к другу. — Три сотых, которые помогут приехать на подиум выше тебя, — голос Ландо опустился на пару октав ниже; взгляд был уверенным и острым.       Вдруг перед глазами Оскара всплыл разговор в моторхоуме — не просто слова, а поцелуй, который остался в памяти как маленькая точка света и шрам одновременно: привкус шампанского на губах Ландо, шуршание ткани комбинезона, плотность тела, прижимающегося к нему, и та пресловутая минута, когда время растеклось. Воспоминание о поцелуе делало кожу чувствительной, к голосу прибавлялась легкая дрожь — не от холода, а от того, что теперь означало любое прикосновение.       Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, вены на шее выступили, взгляд застыл на очертаниях Ландо, на контуре губ, которые теперь казались особенно узнаваемыми. Внутри все звуки стихли, остался только ритм сердца и мысль, простая и резкая: всего один шаг, и все случится снова. Страх и желание смешались так плотно, что Оскар уже не мог понять, кто ведет — разум или плоть.       Ландо в тот день казался смелее обычного; возможно, признание, сорвавшееся с его губ несколько недель назад, поддало ему дерзости. И все же, как только Оскар невольно опустил взгляд на его губы, та смелость расслоилась. Ландо, словно осознав неуместность момента, отступил от стены так непринужденно, как только мог, и повернул к ваннам. — Впрочем, не стоит тратить время на пустые разговоры, — сказал он, прочистив горло, и первым открыл дверь в помещение, — Идешь?       Ледяная вода обожгла кожу, когда Оскар погрузился в ванну; он шумно выдохнул. На секунду мысли перестали метаться — они занялись привыканием к холоду, но вскоре вернулись в привычный в последнее время круг, когда за ним последовал Ландо и с его губ сорвался тихий стон. — Блять, каждый раз как впервые, — в сердцах пробормотал напарник, ежась от холода и нервно улыбнувшись, — Как ты выдерживаешь? — У меня хорошая выдержка, — усмехнулся Оскар и наконец перевел взгляд на Ландо. Тот был по пояс голый, волосы влажны, глаза горели — и если бы не пробирающий холод, Оскар задержал бы на нем взгляд подольше. — Выдержка? — Ландо приподнял бровь, явно на что-то намекая, — Готов поспорить, Лили это нравится.       Шутка явно не зашла: Оскар не рассмеялся — напротив, взгляд потускнел, улыбка сошла с лица, словно тучи стремительно закрыли небо. Он вспомнил разговор с Лили в Лондоне, прямо перед вылетом в Азербайджан на гонку. В нем было мало приятного, и это отразилось на трассе: голова не хотела концентрироваться, и мысли о том, как он поступил с Лили, крутились и не давали покоя. В груди мгновенно осел неприятный осадок, когда Оскар снова посмотрел на напарника: Ландо оказался причиной его разногласий с девушкой, и даже не прилагал для этого усилий.       Это не осталось незамеченным. Ландо притих и осторожно спросил: — Что-то случилось? — Ничего, — сухо ответил Оскар; в горле у него застрял ком. Он не собирался рассказывать Ландо о том, что произошло: сам до конца не понимал, как все получилось, а выводы Лили казались ему непонятными и нелогичными, и он отвергал их как глупые.       Тишина снова опустилась на них, как толстая глухая стена. Оба знали: нормального разговора не получится — как ни притворяйся. Притворяться друзьями стало невыносимо. Если бы они были просто врагами, все было бы проще — можно было бы списать на разногласия. Но Ландо не был для Оскара чужим, как и наоборот. Им было комфортно вместе: шутки, пустые разговоры о взлетах и падениях, быть рядом — и этого хватало. Теперь же между ними висела одна общая тайна, и ни один из них не осмеливался сделать первый шаг и решить ее.       Эта тайна тянула, стягивала все внутри, но решить ее означало бы разрушить что-то еще, сделать сложнее — сейчас они не могли пойти на это. — Видел статью в «Британском Воге», — Оскар решил сменить тему. Казалось, он выбирает простую, безобидную ниточку. Реакция Ландо оказалась другой: он напрягся, отвел взгляд, но сразу же запрятал сомнение за улыбкой, в которой промелькнула хитрость. Он держался уверенно — словно снова взял ситуацию под контроль. — Да, я вышел чертовски горячим на кадрах, — сказал Ландо, откинувшись на бортик ванны так, чтобы расслабленный жест выглядел естественно, — Тебе понравилось?       Что-то в воздухе сдвинулось. Еще несколько минут назад напряжение казалось невыносимым; теперь оно сменило тон — стало острым и личным. Оскар поймал себя на том, что не хочет отводить взгляд. — Неплохо, — ответил он, сглотнув. Он осмотрел Ландо медленным, оценивающим взглядом. В нем что-то изменилось; вокруг стало жарче, хотя вода в ванне ни на йоту не потеплела.       Ландо усмехнулся, читая реакцию; он медленно сполз ниже по стенке, оголяя шею. Голос стал тише, приглушённо-завлекающий: — И это всё? — Он подчеркнул слова, словно ставя на кон ставку, — Я надеялся, ты скажешь, что я был чертовски сексуален на обложке. — Я скажу только, что это выглядело наигранно, — ответил Оскар резко, пресекая насмешки напарника. Ему не нравилась игра Ландо; она давила. Он выпрямил спину и не сводил глаз, стараясь вернуть контроль. — Что ты имеешь в виду? — Ландо, кажется, не ожидал такого напора. Он замер, но не отступил; вместо этого на лице застыли холодный интерес и легкая насмешка. — «Что в ней особенного? Все. Она та, с кем я могу быть самим собой», — Оскар четко процитировал строки из статьи, которую прочел на днях. Фраза вышла острее, чем он рассчитывал; в ней было больше, чем критика — в ней было обвинение, скрытая ревность. Оскар не позволил разговору уклониться в шутку и выдержал взгляд, — Разве ты не тот человек, что боится рассказывать о себе в социальных сетях? А сейчас говоришь так открыто, но это не похоже на тебя.       Ландо на мгновение замер, будто пытался подобрать ответ на то, что было вовсе не про Vogue. Тогда он выпрямился, поднял подбородок и сказал с ледяной улыбкой: — Люди меняются, приятель. Я просто решил дать миру услышать меня, — он едва заметно скривил уголок губ в насмешке, — Чтобы было меньше слухов за моей спиной.       Он встал из ванны, стараясь, чтобы каждый шаг по кафелю был четким и уверенным. В комнате повисла глухая пауза; Ландо направлялся к выходу, когда из-за плеча услышал, как Оскар бросил резкий вопрос, будто у него осталась последняя возможность узнать правду: — Тогда почему ты ответил мне в моторхоуме?       Ландо остановился. Их взгляды снова встретились — в одних глазах усталость, в других — напряжение, и Ландо увидел, как карие глаза Оскара бегают по его лицу в поисках разгадки. — Тот же вопрос к тебе, — прохладно перебил Ландо, — Почему ты вообще это сделал, Оскар?       Молчание стало ответом; слова повисли между ними, недосказанные и громкие. Снова...

***

— Я не согласен с тем, что ты считаешь, будто он привлекает меня, — сказал Оскар и перевел напряженный взгляд на Лили, — Это бред.       Они спорили уже третий час, обмениваясь тяжелыми фразами, что бились друг о друга и оседали на поверхности, словно пыль. Сумерки сгущались над Лондоном, и в квартире становилось ощутимо тяжелее: окно стало черным, радиатор тихо шипел, воздух казался вязким. Погода будто подстраивалась под их настроение и делала все только хуже. Ни один из них не хотел уступить, и Оскар мечтал лишь о конце разговора, но мысль оставить Лили с недосказанностью не давала ему покоя. Оба понимали, что стояли на грани — но решение весило больше, чем он мог вынести. — Я не хочу расставаться с тобой из‑за глупого помешательства, — с тоской продолжил он и потянулся за ее рукой. Лили отдернула ладонь и спрятала ее в рукаве свитера. Маленькое движение — и что‑то в Оскаре сжалось. В горле разлилась горечь, в висках застучал пульс. Он внезапно почувствовал, будто каждое слово теперь способно разрушить то, что еще держалось. — Ты все еще не понимаешь? — Лили опустила глаза, в ее голосе отражалась вина, — Давай представим, что этого не было. Я хочу показать тебе, как много он для тебя значит, даже если ты называешь его другом.       Оскар глубоко вздохнул, прикрыл глаза и попытался прогнать беспокойство. Ему надоело объяснять то, что казалось очевидным. Всё это — она не понимала. Ее слова казались хрупким хрустальным шаром: с каждым повторением их отношения рушились, словно трещины на стекле. От одной мысли о том, что Ландо мог значить для него больше, к горлу подступал ком. Он не мог поверить в это. Не мог — а тело с другой стороны предательски реагировало: ладони вспотели, спина затвердела, и в каждом вдохе чувствовалось напряжение. — Просто кивай, если согласен с моими словами, — сказала Лили, и Оскар, уставший, сдался: ради тишины, ради меньшей боли. Он кивнул, почти бессмысленно, но в ответ услышал продолжение: — Тебе ведь хочется больше узнать о нем? Чем он интересуется, что он думает, что ел на днях? — Но это ведь логично, Лили! — прервал ее Оскар, повышая голос, в нем слышалось накатывающее вновь раздражение, — Конечно я хочу узнать его, ведь хочу быть ему другом. — Просто кивни мне!       Оскар поджал губы. Он попытался расслабиться на диване, укладывая голову на мягкую обивку, прикрыл глаза и кивнул. — Тебе хочется чаще общаться с ним? — голос девушки стал тише, — Ты ищешь поводы, чтобы хоть немного поговорить?       Сперва вопросы казались Оскару глупыми, почти нелепыми — будто поводы для ревности, вытащенные из ниоткуда. Но с каждым новым «что» в груди Оскара росла странная пустота, которую он не мог заполнить. Он отвечал быстро, не давая мыслям поселиться: «Да», «Интересно», «Возможно». Но ответы эти были как крохи — и чем больше он их раздавал, тем яснее чувствовал: многие из них были правдой. Это пугало ровно настолько, насколько и освобождало — как если бы под грубой коркой вдруг появлялись живые раны. — Тебе нравится смотреть на него? Его улыбка? Взгляд? — Лили говорила тихо, почти безнадежно, и Оскар кивнул вновь. Каждый раз кивок давался все тяжелее; внутри все дрожало, будто струна натянута до предела. — Ты бы хотел чаще касаться его, чувствовать тепло чужого тела под ладонями?       Слова Лили ударили его как ток: все тело онемело и тут же наполнилось напряжением. Оскар пытался возразить, но голос ломался, будто был тоньше обычного. Внутри шевелились образы — короткие, яркие: смех Ландо, его губы, запах его дорогого парфюма, когда они находились ближе обычного, мягкий изгиб плеча под толстовкой. Эти образы не поддавались воле — они возникали, как вспышки света в туманном коридоре памяти, и оборачивались нестерпимой близостью. — Лили… — он прошептал, и в слове прозвучала усталость и страх одновременно. Внутри все было накалено до красна: сердце колотилось так, что казалось, сейчас вырвется наружу; в горле стоял металлический привкус; дыхание стало мелким и прерывистым. Он чувствовал, как будто его тянет за ниточки к чему‑то, что он не в силах остановить. — Ты хотел бы? — повторила она, и ее глаза, полные печали, теперь смотрели прямо на него, будто приоткрывая дверь, за которой можно было увидеть правду.       Оскар опустил взгляд. Ему казалось, что он тонет в собственной неясности: желания смешивались с виной, память с опасением, а желание быть с Лили — со страхом потерять что‑то, чего он до конца не понимал. Медленно — и оттого каждая секунда тянулась как вечность — он кивнул. Он не мог больше врать себе, но сказать вслух — признать — было страшно. Горло сжалось, глаза горели, и он отвернул лицо, чтобы Лили не увидела, как дрожат его губы. — Хотел бы снова поцеловать его? — слова Лили прозвучали как приговор. В комнате похолодело. Ответ так и не родился; в воздухе повисла тишина, которую было страшнее всего нарушить.       Оскар чувствовал, как Лили одним разговором раскрыла в нем то, чего он боялся больше всего — ту темную, запретную струну ощущений, которую он годами пытался придавить под тяжестью обязанностей и обещаний. Они не пропали просто так: он научился их прятать, заменяя на рутину, шутки и лишние слова. А теперь Лили словно оголила старую рану — и из нее потекло все то, что он так старательно заматывал в бинты долгое время.       Его тело отвечало раньше разума: сердце билось без ритма; в груди образовался плотный ком, от которого становилось трудно дышать. Мысли путались, снова вспыхивали образы — Ландо, его звонкий смех и счастливый взгляд светлых глаз, в которых хотелось утонуть. Эти образы приходили не по порядку, а в виде вспышек, оставляя после себя дрожь в пальцах и пустоту в груди. Оскар знал, что многое из того, что он принимал за дружбу, за стремление быть нужным напарнику, могло оказаться маской для чего‑то другого: желания быть ближе, владеть вниманием, отводить от себя страх одиночества чужим теплом. Мысли эти причиняли боль — не физическую, а ту, что вытягивала изнутри, делала легким и свободным.       Он понимал: если раньше он мог объяснять себе все рационально — «Я просто хороший друг», «Я заботлив» — то теперь рациональность трещала по швам. Внутри разгоралась смута, что пахла виной и запретом, и одновременно — странным притяжением. Казалось, что все, что он считал нормальным, начиная с долгих взглядов на Ландо и заканчивая желанием быть рядом, было ложью или, по крайней мере, полуправдой, скрытой за вниманием и заботой. — Да, — выдавил он наконец, и слово будто вырвалось из него вместе с большим вдохом. Голос дрогнул; на губах остался металлический привкус, стоило ему с силой прикусить кончик языка. Он посмотрел в пол, стараясь спрятать лицо, и почувствовал, как ладони непроизвольно сжались в кулаки, в последний раз пытаясь придать ясности уму.

***

      Квалификация стала для него не просто неудачей — это был откровенный провал в попытке побороться за титул чемпиона. Оскар перестал чувствовать машину. Болид, что раньше был продолжением его тела и мысли, превратился в холодный, неподатливый кусок металла: руль казался неповоротливым, ответы на педали — запоздалыми, траектории — предательски скользкими. Он промахнулся на торможении в преддверии одного из узких поворотов Баку, потерял секунды, где ранее мог отыграть больше за счет интуиции, но итог оказался до отвращения тяжелым — он не прошел дальше Q2, разбив машину в щепки на одном из бортов. Красный флаг, по рации слышались сухие, строгие голоса — все это звучало как приговор.       Он пытался винить технику, не признавая, что причина сидит в нем самом. «Погодные условия не те», «Шины не прогрелись» — объяснения казались удобными щитами, чтобы не смотреть правде в глаза. Но в минуты, когда болид стоял в боксе, и механики молча оценивали его на предмет повреждений, Оскар слышал собственные мысли громче любого шума: будто сердце кричало не о скорости, а о чем‑то другом. Неопределенность давила на него со всех сторон — не только профессионально, но и лично.       Отношения с Лили висели в воздухе, как постоянная туманная пауза перед стартом: никто не давал сигнала, никто не знал, что предпринять. Он больше не мог уверенно смотреть в будущее — не знал, стоит ли бороться за ее присутствие или продолжать притворяться, что все в порядке. Каждая неудачная мысль о разговоре с ней возвращалась как дрожь в ладонях за рулем: слишком долго он метался между честностью и страхом потерять то, что и так казалось невозможным.       Была еще одна тень, от которой невозможно было отвлечься — Ландо. Одержимость им, подсматриваемая в каждой мелочи, в каждом мимолетном взгляде и в каждом жесте напарника, лишала Оскара концентрации. Он ловил себя на том, что вместо телеметрии и разбора траекторий изучал Ландо, и это мешало думать трезво. Во время быстрой попытки он вспомнил ванны, свою тупую, бессмысленную ревность и повисшие в воздухе вопросы, а не идеальную точку торможения — и заплатил за это сходом.       В боксах, среди запаха топлива и озонового воздуха, Оскар впервые осознал: пока он не разберется с собой — с Лили, с Ландо, с тем, кто он есть на самом деле — его борьба на трассе будет обречена на повторение тех же ошибок.