Три вечеринки Ландо Норриса, чтобы принять свою ориентацию — и одна, где Оскар забыл, как пользоваться шкафом.

***

      Рев мотора бил в грудь Ландо с каждым новым ударом, будто молот рассекая плоть. Он гнался за болидом впереди и чувствовал, как силы тают — но сдаться сейчас означало бы признать своё поражение навсегда. На этот раз убегал Оскар: не просто быстрый, а хладнокровный и расчётливый — отражение всего того, чем Ландо не был в тот день на трассе в Нидерландах.       С каждым поворотом Оскар отрывался всё дальше, будто играя с ним: лёгкая усмешка на губах, невозмутимый темп. «Поймай меня, если сможешь» — будто шептал он в ухо напарнику. Это раздражало Ландо сильнее, чем то, что произошло между ними на винной вечеринке пару недель назад; внутри что-то сворачивалось в колючий клубок, и чем сильнее он пытался распутать его, тем крепче он затягивался, смешиваясь с диким гоночным адреналином.       «Неужели я не достоин стать первым?» — мысли метались, как стрелки тахометра, пока он переключал режимы и выжимал из машины зверский темп. «Неужели я проиграю и титул?» Сердце билось, как набат; в висках то и дело звенело. Он видел перед собой только одну цель — победу. И вторая мысль, тёмная и упорная, цепляла его: Оскар. Тот самый новичок — сначала скромный, милый, теперь стал источником боли, пробуждающий в Ландо чувства, которые тот гнал от себя всю сознательную жизнь. Это было невыносимо.       «Меня волнуют только гонки?» — пронеслось в голове, когда ладони сжали руль до побелевших костяшек, а в памяти всплывали прикосновения Оскара, его сжатые кулаки и отказ, которого даже не последовало. «Брехня!» — крикнул он сам себе и снова надавил на педаль газа.       Он пытался отрицать это чувство с того дня, когда оно впервые заговорило, когда Ландо впервые увидел его, но невозможно вечно бежать от того, кто постоянно маячил рядом. Не думать было невозможно — каждый день, проведенный рядом, напоминал Ландо, что он ненормальный.       «Да он просто издевается, скажите Оскару, чтобы он перестал играться!» — сорвалось у Ландо по радиосвязи.       Голос инженера ответил ровно, спокойно, как будто обсуждали чертову погоду за окном: «Ландо, Оскар не делает ничего, что могло бы помешать. Следи за шинами».       «Он убивает их! Мне не догнать его таким образом!» — срывающимся голосом рванулся ответ Ландо, и он ещё сильнее вдавил на педаль. Ему хотелось помощи от команды — они же знали, как он желал кубок — но в ответ слышались отстранённые фразы, как будто внутри коллектива ещё не решили, кого именно они видели чемпионом. Это разъедало его изнутри.       «Второе место — тоже почётно, Ландо» — прозвучало в наушнике, и слова эти действовали на него как наждак. Внутри всё закипело. Раз команда не пойдёт с ним до конца, он возьмёт всё сам. «Да мне насрать», — приказал он себе, и рёв мотора стал единственным ответом. Он неоднократно плевал на слова инженеров, и обычно это приводило к катастрофам, но сейчас Ландо был уверен, что поступал правильно.       Но момент икс наступил внезапно. Сначала — терпкий запах горелого масла, затем дым, который вползал в кабину и жёг глаза. Болид сдавал позиции одна за другой; трек словно сжал его в тиски. Он терял места, даже не успев доехать до боксов. Сход — тихий и окончательный — произошёл вопреки всем его усилиям. Это был удар, который изменил всё.       «Двойное поражение», — проглотив горькую усмешку, подумал Ландо и почувствовал, как в груди осел огромный, нестерпимо тяжёлый ком. Мир вокруг него замедлился, оставив Ландо наедине со своей болью и горящим болидом позади. «Просто восхитительно», — прошипел он, и в голосе дрогнул лед.

***

      После Нидерландов Оскар не пришёл его поддержать. Возможно, он пытался подойти, прошептать что‑то утешительное, может, искренне хотел помочь — но Ландо не позволил. Когда он добрался до гаража, первым делом сделал вид, что всё в порядке: плечи расправлены, улыбка приклеена, взгляд холоден. Сход машины — не его вина, это он повторял себе как мантру. Грусть для него равнялась слабости, а слабость — роскошь, которую он не мог себе позволить. Ему было важно выглядеть сильным; важнее — не показывать, что что‑то внутри него дрожит и трескается.       Он избегал Оскара до самой Италии. Не отвечал на вопросы, игнорировал сообщения, на брифингах вел себя так, будто их связывает только работа. Быть напарниками — значит держать дистанцию; лучше так, чем теряться в собственных чувствах к человеку, который, по мнению Ландо, не смог бы их принять. Снаружи у него был стальной панцирь. Внутри — жар, будто кто‑то медленно раскаляет его изнутри.       Влечение к напарнику ощущалось как медленное падение в бездну: сначала тянет незаметно, потом уже не остановиться. Любить было невозможно и больно: это влечение крало спокойствие, снижало остроту борьбы, оставляло уязвимые места, которые соперники могли использовать. Оскар — сдержанный, близкий и чужой одновременно — отнимал у Ландо не только титул, но и право на бескомпромиссную концентрацию. Каждая мысль о нём была как груз на груди: дыхание становилось тяжёлым, в горле — горечь, руки непроизвольно сжимали руль, как будто в кулаке можно было удержать рассудок.       Он слышал голос Оскара и не поворачивал головы. Видел тень в коридоре боксов и делал вид, что занят. Это было не только избегание — это была защита. Чем дальше он отталкивал, тем яснее чувствовал, что теряет; но принять означало проиграть в своём собственном понимании. Любовь, которая могла бы принести утешение, обещала одновременно и поражение: утрату контроля, признание слабости, признание того, что он не может быть только гонщиком.       Внутренний конфликт давил сильнее любых болей после аварий. Иногда ему казалось, что принять влечение — это как снять броню и позволить ветру обжечь оголённую кожу; боль реальна, но вместе с нею приходит свобода быть самим собой. Но Ландо не мог себе позволить такую свободу. Он выбирал бой — не потому что боялся любви сам по себе, а потому что считал, что она разобьёт его мир на куски, лишив смысла ту самую борьбу, вокруг которой выстроена вся его жизнь.       И всё же избегание было не победой, а утратой. Он выигрывал временно — сохранением имиджа, выполнением роли — но терял возможность покончить с внутренним огнём. Борьба продолжалась: на трассе он сражался за позицию, в тишине гаража — за право не сдаваться сердцу, которое тихо, но настойчиво требовало признания того, что любить было и невозможно, и бессмысленно, и ужасно необходимо одновременно.       Он окончательно запутался после того, как Оскар отдал ему позицию в Монце. Можно было списать это на приказ сверху, но Оскар мог бы и проигнорировать команду — и факт его выбора оказался как нож и как бальзам одновременно. В груди у Ландо всё сжалось: боль была неприятной и сладкой, и он стоял между этими ощущениями, не в силах сделать ни шага вперёд, ни назад. — Поговорим? — послышался голос Оскара издалека, и он мягко схватил Ландо за предплечье, вынуждая замедлить шаг.       Они спускались с трибун, теряясь в потоке механиков и сотрудников. Толпа шумела, кто‑то свистел — Ландо хотел лишь одного: спрятаться от посторонних глаз, снять гоночный костюм и остаться наедине со своей болью, без привычной маски равнодушия. Каждый взгляд болельщиков давил на него, словно увеличивал шум в голове. — Мне не о чем с тобой говорить, Оскар, — выдавил Ландо, ускоряя шаг, как будто можно было убежать от тяжести в груди и от самого разговора. Комбинезон лип к коже, дыхание стало поверхностным; он знал, что сейчас не выдержит ясного ответа — эмоции сметали разум. — Ландо, пожалуйста, — сказал Оскар, остановив его у моторхоума. Его голос был тихим, почти робким, как будто он боялся, что их заметят посторонние, — Я скучал.       В тот момент сердце Ландо сжалось настолько резко, что дыхание прервалось: весь мир сузился до этого голоса и до тёплого прикосновения на предплечье. Внутри него всё спорило — раздражение от нежелательного внимания, вина за то, что хотел убежать, и нестерпимая, тихая радость. Он ощущал запах Оскара, приглушённый шум шин и бензина, и казалось, что время растянулось, давая возможность почувствовать каждый удар сердца, каждое колебание руки, не решающейся отпустить. — Не говори такого, — поспешил ответить Ландо, едва они переступили порог моторхоума и оказались подальше от посторонних. В помещение было на удивление тихо; они были здесь одни, и эта пустота одновременно успокаивала и накаляла воздух вокруг них — предчувствие разговора, которого Ландо так упорно избегал, давило, как будто кто-то прижал ему руку к горлу.       Ландо не знал, с чего начать. Как начать с чистого листа, если внутри него бурлили вопросы, на которые он не мог дать ответа. Оскару нужны были объяснения, но он не мог их дать — не сейчас, когда за спиной висела гонка и борьба за подиум. Победа казалась важнее всего, и Ландо пытался заглушить ту болезненную привязанность, которая мешала думать трезво. — Почему? — Оскар удивленно вскинул брови и сложил руки на груди. Он смотрел прямо в глаза Ландо, спокойно и уверенно, но без нажима, — Я говорю правду. — Вот не надо сейчас, Оскар! — вспыхнул Ландо, голос сорвалcя, руки сами распахнулись в попытке оттолкнуть приближение, как будто можно было разрубить воздух между ними, — Не сейчас, когда идет борьба. Между нами не может быть ничего, кроме неё. — Даже дружбы? — Оскар усмехнулся тихо и сделал шаг вперёд. Ландо отдернул ладонь, точно щит, — Что с тобой, Ландо? Почему ты меня избегаешь, когда я хочу помочь?       В этот момент маска треснула окончательно. Последние осколки падали с его лица, и эмоции, которые он так долго держал в себе, прорвались наружу. В моторхоуме, где больше было не слышно криков и свиста трибун, Ландо не выдержал. Он прикрыл глаза ладонями и сделал глубокий, дрожащий вдох, выкидывая последнюю попытку отстраниться: — Мне не нужна твоя помощь. Ты сделал достаточно, чтобы меня начали презирать еще сильнее, — речь шла сквозь сжатые зубы; голос звучал глухо, как будто из-под воды.       Тишина опустилась, плотная и тяжёлая, словно занавес. Оба чувствовали друг друга окончательно — и понимали бессилие перед чужими суждениями. Команда уже решила за них: люди видели только действия на трассе, и разве что итог чемпионата мог изменить этот приговор. — Слушай, мне тоже не нравятся решения стратегов, — проговорил Оскар спустя несколько минут молчания. Он сделал ещё один шаг. На этот раз Ландо позволил ему подойти ближе: сопротивление ослабло, как ржавый засов. Ему стало необходимо это прикосновение, как глоток воздуха. Дыхание Ландо учащенно сбилось, когда он почувствовал руки Оскара на спине — сначала осторожные, затем более уверенные, будто он пытался скрыть Ландо от жестокого мира снаружи, — Это не значит, что мы не можем быть друзьями.       «Друзьями?», — мысленно отозвался Ландо, и мелкая дрожь пробежала по плечам при медленных, осторожных прикосновениях по спине. Как назвать другом того, кто разжёг в нём столько чувств, столько неопределённости? — Я хотел бы быть тебе другом, — Оскар опустил голос до едва слышного шёпота, — Друзья нужны, чтобы поддерживать друг друга. Я не смогу просто стоять в стороне, когда тебе так плохо.       «Я понимаю, как тебе тяжело, Ландо…» — эти слова заставляли сердце заходиться быстрее, будто в груди билась встревоженное насекомое, не жалея нежных бархатных крыльев.       Ландо сдался окончательно. Он свёл брови от боли, на губах появилась горькая улыбка, и он позволил Оскару обнять себя. Сердце билось так громко, что казалось, его можно услышать в тишине моторхоума, ладони дрожали, пока он инстинктивно цеплялся за гоночный комбинезон напарника, как за единственную опору. Объятия становились крепче, и каждый из них, погружённый в свои мысли, находил в этом молчаливом приюте защиту от шума внешнего мира, готового разорвать на части при малейшей ошибке. — Я не выдерживаю. Мне хочется биться в истерике от несправедливости, — проглотил слова Ландо, и они сорвались из горла глухо, как из забитой раны. По щеке медленно скатилась предательская слеза; он почувствовал её солёный след на губах и отвёл взгляд, как будто это могло остановить то, что начало происходить внутри. Оскар же будто умел читать его по движению дыхания: шагнул ближе, и его голос дрогнул у уха, тёплый и ровный, — он открывал то, что Ландо так тщательно скрывал, и под этим давлением выдержать было невозможно. — Ты имеешь полное право злиться, — прошептал Оскар, его дыхание обожгло кожу; Его ладони опустились на талию Ландо — сначала будто случайно, потом с намерением. Пальцы впились в ткань комбинезона и ощутили то, что металл и грязь долго прятали: тёплую, дрожащую плоть под ней. От прикосновения Ландо вздрогнул, тело ответило автоматической готовностью — колени подкосились, спина прижалась к стене моторхоумa, где старые инструменты отливали жёлтым. В этом тесном пространстве каждый звук — шуршание ткани, вздох — становился угрозой разоблачения, — Только не убегай больше, когда тебе нужна помощь. Не хочу, чтобы ты оставался один.       Ландо думал, что сойдёт с ума. Мысль, что этого разговора лучше бы не было, всплыла сразу и утонула в другом порыве — он вдавил лицо в плечо напарника, цепляясь за ткань, как за последнюю опору. Поддержка была одновременно спасением и пыткой: она давала передышку и тут же обнажала весь тот страх и запретную нежность, которые он так мучительно прятал.       Воздух пах потом и шампанским; этот запах добавлял интимности, делал их близость осязаемой, почти материальной. Сердце Оскара било в висках; его дыхание стало тёплой волной, накатывающей на лицо Ландо. Руки Оскара не отпускали — теперь они скользили выше, по рёбрам, задерживались на плече, задевали шею. Ногти чуть впились в ткань, оставляя следы, которые болели приятной болезнью.       С каждой секундой боль становилась острее: всё, чего он избегал, нахлынуло, залив грудь тёплым, тягучим чувством. Ландо понимал, что, если признается самому себе, то пути назад уже не будет — и это знание резало сильнее любых ударов. Но сопротивляться больше не было сил: он отдался этому чувству, хоть оно казалось неправильным, помехой между ними и между ним и всем, что он считал верным.       В голове крутилась одна мысль, простая и разрушительная; он думал её и не мог поверить, что думает вслух: — Ты мне пиздец как нравишься, Оскар.       Слова повисли в моторхоуме, и в тишине они звучали громче любых звуков. Ландо наконец позволил себе быть увиденным, и в этом признании была и сдача, и невероятная, страшная свобода. Словно натянутая струна, они замерли друг напротив друга: время сжалось до одного удара сердца. Оскар не отстранился. Его рука перебралась к шее Ландо, пальцы провели по коже, оставив след ужасающей нежности. Их лица теперь были так близко, что можно было считать ресницы; губы дрожали на грани соприкосновения, и каждый вдох утыкался в ожидание. — Блять, я… Я не это имел ввиду, — поспешил оправдаться Ландо. Тревога сразу подступила к горлу, дыхание сделалось неглубоким и резким. Он хотел отступить, уйти, спрятаться, не понимая, как разговор загнал их в этот угол, но Оскар не дал ему ни шага назад. — Все в порядке, — ответил Оскар тихо; его голос сорвался, и Ландо почувствовал, как вдохи напарника вдруг совпали с его собственными, словно два тела подстроились друг под друга. Ландо вскинул испуганный взгляд. Руки сами сжали ткань на груди Оскара — пальцы впились в комбинезон, ногти побелели от напряжения. Он будто прирос к полу, не в силах пошевелиться, когда Оскар медленно приблизился и оставил осторожный, тёплый поцелуй на его щеке. — Я не сержусь, — прошептал Оскар, и губы его продолжали чередой касаться лица Ландо, короткие как спасительные маячки. В этих поцелуях не было легкомыслия — только настороженная, почти паническая попытка успокоить. Казалось, Оскар сам борется с неумением подобрать слова, поэтому отправляет вместо них прикосновения. — Да как ты можешь не сердиться? — вырвалось у Ландо, но раздражение растаяло в тот самый момент, когда губы напарника очутились в близости у его губ. Все защитные барьеры рухнули. Ландо прикрыл глаза, будто можно было спрятаться в них от собственной оплошности.       Он хотел, чтобы это закончилось, потому что чувствовал себя недостойным этой ласки; в голове терзали обвинения, что он ошибся, что не заслуживает пощады. Но чужая доброта только сильнее ранила контрастом — Оскар не отступал и не кричал, и это было хуже, чем гнев: это было свидетельство доверия, которое Ландо считал себе недоступным.       Когда губы встретились — сначала несмело, почти испуганно, едва касаясь, как крыло мотылька — Ландо ощутил, как внутри всё разом упало и застыло. Поцелуй оказался неожиданным: не стремительный порыв, а дрожащая, хрупкая пауза, будто Оскар сам удивился своей смелости; его губы трепетали, дыхание ломалось, и этот робкий контакт ранил сильнее любого слова. Ландо не успел отступить — вместо этого вцепился в ткань комбинезона, колени подкосились, и мир вокруг расплылся в тепле и тишине, где оставался только этот трепетный, отчаянно спасительный поцелуй.       «Зачем, Оскар?» — эта мысль вспышкой пробежала в голове у Ландо, резче любого удара. Он мог ожидать от напарника всего — хамства, шуток, раздражения — но не этого. Поцелуй ударил по нему как запрещённый ток: сначала немой, почти испуганный контакт губ, а затем — взрыв.       Всё вокруг сузилось до тяжёлого дыхания и тепла, разлитого по губам. В моторхоуме стало слишком тесно: стены, казалось, надвинулись, железо дрожало под кожей. Сердце Ландо забилось так громко, что в ушах загудело; он почувствовал, как его грудь пронзает стрелой. Слёзы — горькие и бессильные — потекли по щекам, оставляя солёный след прямо в поцелуе. Это было нереально. Он не должен был стоять здесь, прижатый к стене, и ощущать губы Оскара на своих.       Разум отчаянно пытался вернуть порядок: если Ландо ответит, Оскар может решить, что он сошёл с ума или что это шутка переросла в серьёзность, оголяя настоящие, искренние чувства. Страх и стыд шевелились под кожей, мешая дыханию. Ландо застывал и отпускал мимолётные логичные мысли — они отбрасывались, как обломки в буре эмоций. Всё его нутро заняли тепло и прикосновение, и больше ничего.       Оскар действовал осторожно, будто пересчитывая шаги на тонкой грани — и это давало надежду. Он провёл одной рукой по пояснице Ландо, пальцами коснулся затылка, и вторая рука запала в мягкие кудри. Пальцы впились чуть глубже, стянув дыхание, и Ландо затрясся: тело предательски откликнулось. Он отвечал не сразу; сначала — робко, как потревоженный зверёк, потом губы стали мягче, синхроннее. Рассудок трещал по швам.       Потом Оскар стал увереннее. Поцелуи ускорились, стали настойчивее, губы уже не просто спрашивали — они требовали. Руки обняли его крепче, прижали так, что казалось, будто пустить — значит потерять навсегда. Ландо на мгновение отстранился, чтобы вдохнуть — воздух горчил на языке. Его ладони бессильно искали опору на плечах Оскара, чувствуя плоть под тканью, учащённый пульс, шевеление мышц. Всё это — запах пота, победного шампанского и лёгкая пряность одеколона — смешалось в одном насыщенном шлейфе, который вёл его обратно.       Он нырнул в омут снова, уже без прикрытий: тревога, стыд и желание переплелись и стали единым порывом. В моторхоуме не осталось места для рассудка — только жар, дыхание и удары сердец, сливающиеся в одном бессмысленном, но неотвратимом ритме. — Ты на вкус как шампанское, — произнёс Оскар спустя мгновение, отрываясь от губ Ландо и облизав свои в подтверждение слов, — Сладко и горько.       Эти слова сжали сердце Ландо так, будто в груди в миг все заледенело. Он нахмурился до боли, не в силах поднять взгляд — боялся увидеть в глазах напарника насмешку, ту лёгкую издёвку, которая разбила бы всё напоследок. Сам факт, что первый шаг сделал Оскар, резонировал в нём неприятным диссонансом; Ландо не знал, как с этим быть. Он не понимал — почему? — Не надо, — прошептал он и покачал головой. Оскар не отнял от него взгляда: мягко сжал подбородок Ландо, вынудив поднять лицо, чтобы заглянуть в глаза. В этот миг Ландо словно утонул в чужих зрачках — те были глубокие и черные, как омуты, в которых хотелось раствориться. Но он отнял себя от этого порыва — он не мог позволить слабости.       Когда Оскар снова приблизился, Ландо едва сдержался и мягко оттолкнул его — ещё один поцелуй он бы не выдержал. В голове шумело: борьба за титул, обещания другим, отношения — всё это тянуло назад, не давая сдаться. Оскар приоткрыл губы, хотел ответить, но Ландо не позволил: он провёл между ними тонкую, хрупкую черту. — Не делай все еще сложнее, чем есть сейчас, — сказал он, сжав губы так, что в уголках дрогнула кожа. Голос ломался; каждое слово давалось острой болью, но он понимал: сейчас нужно поставить точку. Другой исход казался невозможным.       Оскар опустил взгляд, губы сжались, и через паузу вырвалось тихое: — Прости.        Он отпустил Ландо медленно и неуверенно — сначала пальцы дрогнули, потом соскользнули, словно отрезая последнюю ниточку. В его глазах мелькнула вина, но слов больше не было.       В комнате повисла тяжёлая пауза: воздух стал плотным, дыхание — неровным. Казалось, звук их сердец был слышен громче любого слова. Ни один из них не решался снова нарушить тишину — оба понимали: если не сказать сейчас окончательно, дальше будет только больнее.       Ландо искривил губы в горькой усмешке и поднял на Оскара осторожный взгляд. — Друзья, говоришь? — спросил он, и в голосе проступила усталость, как от долгого пути. В ответ последовал лишь короткий, почти отчаянный кивок.       Оба замерли, будто между ними опустили невидимую стеклянную стену. Вплотную к сердцу подошла пустота — и не было уже ни поцелуев, ни обещаний, только запах шампанского, который теперь казался напоминанием о том, что когда‑то могло быть и больше, но стало невозможным.