Печенье с предсказанием

Вилла «У океана», Занзибар. Первый день. Горничная ушла, оставив её в объятиях идеального, вылизанного до блеска одиночества. Тишина была настолько громкой, что в ушах начинало звенеть. Она стояла посреди гостиной с открытой планировкой, где всё было белым, песочным и деревянным. Дорогой минимализм, который так любили фотографировать для рубрик про «дыхание пространства». На деле же это было похоже на стерильную камеру. Татьяна прошлась по комнатам, её мокасины бесшумно скользили по прохладному кафелю. Спальня, вторая спальня, кухня с панорамным окном на океан, который с яростью накатывал на песок. Всё было идеально. Слишком идеально. Точно здесь никто никогда не жил. Не дышал. Не плакал. Не ломал посуду в ярости. Она подошла к холодильнику. Он был забит едой и напитками. Фрукты, сыры, бутылки вина. Всё для того, чтобы не думать о быте. Она захлопнула дверцу. Есть не хотелось. Хотелось… Она сама не знала, чего она хотела. В Москве желания были четкими, как планёрка в понедельник: закрыть номер, утвердить смету, провести съёмку. Здесь же все внутренние ориентиры сбились, как компас в зоне магнитной аномалии. Она вышла на открытую веранду. Солнце палило немилосердно, но ветер с океана был пронзительно свеж. Татьяна закурила, прислонившись к перилам. Дым уносило в сторону почти мгновенно. «Ну вот ты и сбежала, — прошипел внутри неё привычный циничный голос. — Поздравляю. Теперь можно и повеситься от счастья». Она отогнала мысль, сделав очередную затяжку. Нужно было занять себя чем-то. Делом. Любым. Она же не умела просто «жить». Она умела работать. Татьяна вернулась внутрь, нашла в сумке планшет. Включила. Десять непрочитанных писем. Первое от Марины Драконовой. Тема: «СРОЧНО!!! по ноябрьскому номеру». Она чуть не швырнула планшет в бассейн. Вместо этого судорожно нажала на кнопку выключения и отбросила гаджет на диван, как горячий уголь. Тишина снова навалилась всей своей тяжестью. Она была хуже самого разъярённого крика отца. Хуже истерик моделей. Хуже ночных звонков от рекламодателей. Потому что в этой тишине не на кого было кричать. Кроме ее самой. Кроме нее. Она решила плавать. Бассейн был длинным, бирюзовым, стерильно чистым. Она разделась, не стесняясь (стесняться было некого), и вошла в воду. Прохлада обожгла кожу, заставив вздрогнуть. Она поплыла брассом, отработанными, резкими движениями, как будто от кого-то убегая. Туда-обратно. Туда-обратно. Дыхание сбивалось, в мышцах ног запекала знакомая боль. Хорошая боль. Боль усилия. Боль, которая заглушала всё остальное. После двадцати кругов она вылезла, тяжело дыша, и завернулась в грубый вафельный халат. Из динамиков над барной стойкой тихо лилась какая-то этническая музыка. Она подошла, нашла подключение по Bluetooth и вырубила. Снова воцарился только рокот океана. Она налила себе виски. Один лед. Обжигающая горечь ударила в горло, согревая изнутри. Она взяла бутылку и бокал, вышла на пляж. Песок был горячим и мелким. Она прошла к самой кромке воды, где волны лизали песок, оставляя кружевные узоры. Села, подтянув колени к подбородку. Смотрела на горизонт, где небо сливалось с водой в ослепительной синей дымке. И тогда она их увидела. Две женщины. Они шли вдоль кромки прибоя, босиком, держась за руки. Одной лет двадцать пять, не больше. Солнечная блондинка в ярком саронгe, со смехом отпрыгивала от накатывающих волн. Вторая постарше, на вид лет сорок. Строгая, темноволосая, в простом чёрном купальнике. Она не прыгала, а смотрела на младшую с такой нежностью и спокойствием, что у Татьяны внутри что-то екнуло. Они были вместе. Это было очевидно. Не как подруги. Не как коллеги. Они были вместе. Вся их позы, взгляды, смех, всё кричало об этом. Они остановились в сотне метров от неё. Старшая что-то сказала, младшая рассмеялась и обняла её за талию, прижавшись щекой к плечу. Потом они поцеловались. Коротко, легко, естественно, как дышат. И тут в Татьяне что-то оборвалось. Не зависть. Нет. Нечто гораздо более привычное и едкое — цинизм. Горький, приправленный московским скепсисом вывод, пришедший в голову мгновенно, рефлекторно. «В России такое невозможно», — чётко и ясно сформулировала она про себя, делая глоток виски. «Даже если бы это был мужик. Все давно забыли, как просто любить. Все только потребляют друг друга. Используют. Манипулируют. Играют в семью, потому что так надо. Покупают друг другу ненужные вещи вместо нежности. Целуются на показ, а дома молча отворачиваются к стене». Она резко отвернулась от них, словно увидела что-то постыдное. Но картинка врезалась в сетчатку: два силуэта на фоне заката, счастливые, свободные, цельные. Она допила виски до дна, встала и пошла обратно к вилле, не оглядываясь. Спина была прямая, походка уверенная. Поза главного редактора Le Moda. Но внутри, глубже циничных формулировок, куда не добирался даже её безупречный вкус, шевелилось что-то живое и ранимое. Та самая провинциальная девочка, которую она когда-то привезла в Москву и заперла на ключ, вдруг тихо постучала изнутри. И этот стук был гораздо страшнее, чем вся показная нежность незнакомых девушек на пляже. Потому что он был её. И он был ближе, чем она могла допустить.