Печенье с предсказанием

Солнце било в глаза. Жестокое, беспощадное, выжигающее остатки ночного безумия. Татьяна проснулась с тяжелой, чугунной головой и привкусом виски. Первая мысль была привычной, рефлекторной: «Который час? Какое число? Планёрка…» Она метнулась к прикроватной тумбе, хватая телефон. Экран был усыпан уведомлениями. WhatsApp, почта, пропущенные вызовы. В основном от Марины Драконовой. «Тань, ты где? Срочно нужно обсудить обложку!» «Ильина, выходи на связь. Это уже не шутки». «Татьяна Викторовна, я не знаю, что происходит, но ноябрьский номер под угрозой. Позвоните!» Она отшвырнула телефон, как раскаленный уголь. Он мягко шлепнулся о белоснежный ковер. Угроза. Ноябрьский номер под угрозой. Мир рушится. Сейчас на нее обрушится гнев рекламодателей, владельца издания… Кого? Кого вообще она боялась? Она поднялась с кровати. Голова раскалывалась. В зеркале в ванной на нее смотрело бледное, осунувшееся лицо с синяками под глазами. Лицо женщины, которую только что переехал каток. Она плеснула в себя ледяной воды, пытаясь смыть и внутреннюю, и внешнюю хмарь. Надо было собраться. Взять себя в руки. Вернуться в роль. Она же умела это делать лучше всех. Она была мастером по созданию безупречных фасадов. Она заказала кофе через сервис в доме. Пока ждала, механически убрала бутылку из гостиной, проветрила помещение, застелила кровать. Действия четкие, выверенные, лишенные всякого смысла. Ритуал самоуспокоения. С кофе в руке она вышла на террасу. Ночь смыло дождем, небо было ясным, океан безмятежно-лазурным. Как будто и не было никакого шторма. Как будто она не сидела на полу и не сходила с ума от одиночества. И тут она их снова увидела. Тех самых женщин. Они шли по кромке воды, и снова смеялись, и снова держались за руки. Сегодня на младшей было желтое платье, которое полоскалось на ветру. Они выглядели… настоящими. Живыми. Совершенно не обращающими внимания на весь остальной мир. Татьяна отвела взгляд, сделав глоток горького кофе. Вчерашняя язвительность, готовый циничный комментарий не сработали. Он не возник. Внутри была только пустота и какое-то щемящее, ноющее чувство, которое она не могла идентифицировать. Она наблюдала за ними украдкой, как вор. Они остановились, старшая что-то сказала, младшая засмеялась и обняла ее. Простое, естественное движение. Ни расчета. Без необходимости что-то доказывать. И вдруг Татьяна осознала, что чувствует. Это была не зависть. Это было горе. Горе по чему-то, чего у нее никогда не было. И, как она всегда считала, никогда не будет. Горе по той простоте, по тому доверию, по той легкости, которую она когда-то, очень давно, возможно, и чувствовала, но давно и тщательно в себе похоронила, как ненужный хлам. Она поставила чашку с такой силой, что кофе расплескался на идеально отполированный стол. «Хватит, — сказала она себе вслух, и голос прозвучал хрипло и несчастно. — Хватит этого самокопания». Она развернулась и быстрыми шагами пошла в дом. Надо было работать. Надо было отвечать Драконовой. Надо было спасать ноябрьский номер. Надо было возвращаться в свою клетку. Потому что только там, в привычных рамках, заваленная делами, она могла не думать. Не чувствовать. Она подняла телефон с ковра. Большим пальцем провела по экрану, разблокируя. Палец завис над чатом с Мариной Станиславовной. И вместо того чтобы написать «Сорри, легла рано, разберем», она вдруг набрала другой текст. Короткий. Резкий. Как удар ножом. «Марина, ноябрьский номер отдаю тебе. Полный карт-бланш. Делай что хочешь. Я в отъезде. Не беспокоить.» Она послала сообщение и тут же выключила телефон. Полная тишина. Сердце колотилось где-то в горле. Она только что совершила профессиональное самоубийство. Она отдала свой журнал, свое детище, на растерзание Драконовой. Та его или угробит, или, что хуже, сделает блестящим, доказав всем, что Ильина была не нужна. Руки снова задрожали. Но на этот раз это была не дрожь слабости. Это была дрожь освобождения. Ужасающего, пугающего, неизвестного. Она подошла к барной стойке. Рядом все так же лежала корзинка с печеньем. Она взяла последнее, развернула. Бумажка внутри была пустой. Татьяна рассмеялась. Тихо, горько, по-настоящему. Вот и весь ответ. Никаких предсказаний. Никаких указаний. Только чистая, пустая страница.