Печенье с предсказанием

Ливень обрушился на виллу с внезапной, тропической яростью. Вода хлестала по стеклянным стенам сплошным, непроницаемым потоком, превращая океан и небо в одно мутное, серо-чёрное месиво. Гром гремел где-то совсем рядом, раскатываясь над головой тяжёлым, металлическим гулом. Казалось, мир за пределами этой стеклянной коробки кончился, растворился в хаосе. Татьяна не двигалась, прижавшись лбом к холодному стеклу. Дрожь проходила по телу от странного, почти мистического ощущения собственной ничтожности. Всё, что она строила тридцать лет: связи, репутация, неуязвимость, оказалось карточным домиком перед лицом этой первобытной мощи. Оно не стоило ровным счётом ничего. Она была всего лишь маленькой, одинокой женщиной у стекла, за которым бушевала вселенная, которой на неё было абсолютно плевать. В голове, вопреки воле, всплывали обрывки ощущений. Шершавая ткань дивана в родительской гостиной. Запах водки и селёдки. Громкий, сиплый голос отца: «Ты никто! Никто без меня! Ничего не добьёшься!». И её тихий, внутренний ответ, отточенный как лезвие: «Посмотрим. Просто посмотрим». Она добилась. Она доказала. И что? Она оказалась в золотой клетке, которую построила себе сама, и теперь слушала, как за стеклом воет ветер, и понимала, что он свободнее её. Она отошла от стекла. Ноги сами понесли её по вилле. Она не включала свет, лишь вспышки молний на мгновение освещали стерильные интерьеры, выхватывая из темноты угол дивана, глянцевую поверхность стола, отблеск стеклянной дверцы шкафа. Она остановилась перед большим зеркалом в прихожей. В следующую вспышку молнии она увидела своё отражение: бледное лицо с тёмными провалами глаз, влажные от дождя (или от слёз? нет, не слёз, это просто брызги) пряди волос, прилипшие ко лбу и щекам. Она выглядела не как Татьяна Викторовна Ильина. Она выглядела как та самая испуганная девочка из Новосибирска. — Нет, — хрипло прошептала она своему отражению. — Нет. Я не ты. Я не вернусь. Она резко развернулась, прошла на кухню. Рука сама потянулась к бутылке виски. Она налила полный стакан, почти не глядя, и залпом опрокинула его. Огонь растёкся по горлу, ударил в голову. Хорошо. Это было чувство. Конкретное, грубое, простое. Она схватила бутылку и пошла обратно в гостиную, к стеклянной стене. Села на пол, прислонившись спиной к холодному стеклу. Снаружи продолжался ад. Внутри было тихо и пусто. Она налила ещё виски. Потягивала теперь уже медленно, прислушиваясь к вой стихии. Мысли разбегались, уступая место тупой, животной отрешённости. Две женщины на пляже. Их сцепленные руки. Её собственный, немой, мгновенный приговор: «В России такое невозможно». Почему? Почему невозможно? Потому что все погрязли в потребительстве? А она сама? Чем её жизнь была все эти годы, если не потреблением? Она потребляла еду, вино, впечатления, людей. Использовала их, выжимала и отбрасывала. Она сама и была тем самым монстром, которого так яростно презирала в теории. Она потребляла даже саму себя. Свою энергию, своё время, свою жизнь, всё пустила на поддержание имиджа сильной, независимой, неуязвимой женщины. А что осталось внутри? Выжженное поле. В горле встал ком. Он мешал дышать. Она сделала ещё глоток виски, пытаясь сжечь его, смыть. — Чёрт, — выдохнула она в темноту. — Чёрт, чёрт, чёрт. Это было крушение. Медленное, мучительное обрушение всех и всяческих опор. Она сидела на полу своей роскошной тюрьмы, прижавшись спиной к стеклу, за которым бушевала вечность, и понимала, что ей некуда идти. Не к кому обратиться. Она достала из кармана халата тот самый смятый клочок бумаги. Вспышка молнии осветила дурацкую фразу: «Любовь ближе, чем ты думаешь». Она не разглядывала её. Просто держала в пальцах, ощущая шершавую текстуру бумаги. Ближе. Что могло быть «ближе»? Она была одна на краю света. Вокруг никого. Только океан, дождь и её собственная, отравленная годами цинизма, пустота. И вдруг её тело содрогнулось от нового, оглушительного раската грома. Стеклянная стена позади неё задрожала. Инстинктивно она вжалась в неё, зажмурилась. А когда открыла глаза, то поняла. Ближе это не снаружи. Ближе это внутри. Любовь, ненависть, страх, отчаяние, всё это было внутри неё. Всё это время. Она носила это в себе, как проклятие, как сокровище, как единственное, что у неё по-настоящему было. Она медленно поднялась на ноги. Подошла к тому же зеркалу. Вспышка молнии. Снова то же бледное лицо с лихорадочным блеском в глазах. — Ну и что? — прошептала она своему отражению. — Ну и что с того, что оно «ближе»? Что мне теперь с этим делать? Ответа не было. Был только рокот океана, грохот грома и оглушительная тишина в душе, которая вдруг перестала быть тишиной, а стала навязчивым, неумолкающим вопросом. Она повернулась, допила виски из горлышка бутылки и пошла в спальню. Падая на огромную, слишком большую для одного человека кровать, она подумала лишь одно: завтра. Завтра она что-нибудь придумает. Как всегда. Но эта мысль не принесла ей ни уверенности, ни облегчения. Только ледяной ужас от понимания, что все её «придумки» до сих пор приводили её лишь сюда. К этой точке. К этому краю.