Печенье с предсказанием

Идея Веры с фотографией оказалась не такой безумной. Татьяна, с её насмотренным глазом и многолетним опытом постановки кадра, быстро нашла своих первых клиентов: пару влюблённых немцев, которые с восторгом приняли предложение сделать им «настоящие, не туристические» снимки на закате. Деньги, которые они ей заплатили, были каплей в море по меркам её прошлой жизни, но сейчас они пахли не ипотекой и страхом, а свободой. Собственными, заработанными ею самой руками. Она возвращалась с фотосессии уставшая, загорелая, с пропылёнными ногами, но с странным чувством лёгкости в груди. Она могла. Она сама. В мастерской пахло не только красками и скипидаром, но и едой. Вера стояла у маленькой плитки, что-то помешивая в кастрюльке. — А, вернулась, — бросила она через плечо. — Как, не сбежали от тебя клиенты, испугавшись твоего художественного взгляда? — Наоборот, — Татьяна сбросила сумку с фотоаппаратом. — Остались довольны. Говорили, я уловила их «настоящую любовь». Вера фыркнула. — Ну, значит, хорошо сфотографировала. Или они просто хорошо притворялись. Суп смотри. Овощной. Морковку, говорят, для зрения полезно. Будешь? Они сели за грубый деревянный стол, заваленный тюбиками и кистями, есть простой овощной суп из жестяных мисок. Это было так далеко от её прошлой жизни: бизнес-ланчей в дорогих ресторанах, что казалось сном. — Спасибо, — сказала Татьяна вдруг, отложив ложку. — За суп? Не за что, морковка тут дешёвая. — Не за суп. За всё. Вера посмотрела на нее своими пронзительными глазами, помолчала. — Я ничего не делала. Ты сама всё сделала. Я просто… была рядом. — Именно это и важно, — тихо сказала Татьяна. Они допили суп молча. За окном садилось солнце, окрашивая мастерскую в золотистые тона. Татьяна смотрела на Веру, на её сильные, рабочие руки, на упрямый подбородок, на морщинки у глаз, в которых читалась и усталость, и мудрость, и какая-то детская, спрятанная глубого уязвимость. И вдруг она поняла. Это не было озарением. Это было тихим, постепенным осознанием, которое пришло вместе с запахом супа, с доверием в её взгляде, с её грубоватой заботой. Она смотрела на Веру, и её не тянуло к ней физически, не захватывало дух от страсти. Её тянуло к её целостности. К её спокойной, негромкой силе. К тому, как она видела мир с любовью. Это было не то чувство, о котором она читала в романах или снимала для обложек. Оно было тише. Глубже. Страшнее. Вера подняла на неё взгляд и словно прочитала всё на её лице. Её собственное выражение не изменилось, лишь в глазах что-то дрогнуло, тень удивления, признания, а может, и страха. Она медленно отодвинула свою миску. — Вот и допили, — её голос прозвучал немного хриплее обычного. — Завтра рано вставать. У меня заказ портрета, а тебе надо искать новых клиентов. Татьяна кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она встала, помыла свою миску в раковине и вышла на улицу, в тёплую тропическую ночь. Она шла к своей вилле, и сердце её билось не от страсти, а от трепета. Она поняла, что та самая «любовь», которая была «ближе, чем ты думаешь», пришла не в образе страстной незнакомки, а в виде упрямой, резкой женщины с кистью в руках и грубым сердцем, которое, возможно, было не таким уж и грубым. И это было гораздо страшнее, чем любая страсть. Потому что это было надолго. Потому что это было по-настоящему.