Боль заставляет меня контролировать

18 лет

Колвилль.

      Свет в комнате на Элм-стрит погас. Двадцать три минуты назад.       Комната отражала наше убожество: две кровати-раскладушки, треснутый стол, вечный запах сырости и бензина из мастерской снизу.       — Ты бы знал, Килл, — Джексон свистнул, расстегивая грязные ботинки. — Ты бы просто знал…       Его голос был полон тем глупым, мальчишеским восторгом, который заставляет внутренности сжиматься. Я знал этот тон. Он предвещал очередную катастрофу, замаскированную под удачу.       — Знаю, — я не оторвался от окна. В темноте окна ее дома были слепыми, мертвыми глазами. На втором этаже, в правом крыле, должно было вот-вот загореться. Она всегда читала перед сном. — Ты снова лазил в мусорные баки за той пекарней. От тебя пахнет старым маслом и отчаянием.       Джексон фыркнул, но восторг в его голосе не потух.       — Забудь про пекарню. Я про… про настоящее. Про Эшли.       Я молчал. Молчание было стеной, которую я возводил между его миром и своим. Его мир был шумным, липким, ненадежным. В моем мире было только ожидание и тишина.       — Ей тридцать восемь. Представляешь? Тридцать восемь! — он вскочил и забегал по комнате, его тень металась по стенам, как пойманная птица. — А кожа как… как крем. И знаешь, где она живет? В том самом белом доме с колоннами, через дорогу от парка. У нее есть машина. «BMW». Красная.       — Она тебя подвезла? — мой голос прозвучал плоско, как удар лопаты по мерзлой земле. В правом окне второго этажа дрогнул край шторы. Мое сердце на мгновение замерло. Но свет не зажегся. Просто сквозняк.       — Да! Нет! То есть… мы поехали к ней. Правда, по пути чуть не столкнулись с каким-то идиотом на AMC Gremlin, тот гнал, как будто за ним кто-то гонится. Она купила вино. Говорит, я не похож на других парней нашего возраста. Говорит, во мне есть… зрелость. — Он замолчал, и я почувствовал на своей спине его взгляд – ждущий, нуждающийся в подтверждении. В участии. — Ты вообще меня слушаешь?       Вот оно. Прикосновение. Попытка втянуть меня в свой водоворот. Я должен был оттолкнуть. Осторожно, но твердо. Для его же блага.       — Она знает, как тебя зовут? Настоящее имя? — я повернулся к нему. Он стоял посреди комнаты, весь налитый дорогим вином и дешевой надеждой. В его глазах горел тот же огонь, что когда-то горел в моих, когда я нашел ее. Он был таким же глупым. Таким же обреченным.       — Какая разница? Я сказал, что меня зовут Алекс. Она сказала, что у меня глаза как у Алекса. Какого-то там актера… Неважно! Слушай, ты вообще понял? У нее дом. Целый дом. И она одна. Мы… мы были в ее спальне. Кровать размером с всю нашу комнату. А потом…       Он не говорил. Он исповедовался. Он искал благословения на свою маленькую, глупую мечту. И я должен был его разочаровать. Это была моя работа. Единственный способ защитить его от худшего падения.       Я сделал шаг из тени, чтобы он видел мое лицо. Чтобы он понял серьезность.       — Потом ты переспал с ней. И теперь думаешь, что она подарит тебе свой «BMW» и ты будешь иногда жить в ее доме с колоннами, пока ее муж в командировке?       Воздух в комнате стал почти могильным. Восторг на лице Джексона застыл, треснул и осыпался, обнажив под собой знакомую, испуганную мальчишку из приюта.       Обида. Злость. Боль.       — У нее нет мужа. Она разведена. И я не… я не…       Он искал слова, чтобы оправдать свое счастье. Чтобы доказать, что он заслужил этот кусочек тепла. Он не понимал, что оправдываться не нужно. Нужно молчать. Держать это при себе. Иначе это отнимут.       — Ты – беглый пацан из приюта. У тебя нет документов и денег, — я говорил медленно, четко, вбивая каждое слово, как гвоздь, в гроб его иллюзий. — Она – одинокая женщина, которой наскучили мужчины ее возраста, и она ищет острых ощущений. Ты – ее острое ощущение на одну ночь. Завтра она забудет, как тебя зовут. «Алекс».       — Ты просто завидуешь! — он выдохнул, и в его голосе зазвенела истерика. Он бросился ко мне, сжимая кулаки, но не для удара. Для драмы. Всегда для драмы. — Потому что ты одержим своей девочкой-куклой, до которой даже дотронуться не можешь! Ты сидишь тут, упиваешься своим страданием, как последний…       Он перешел черту. Он коснулся священного.       Воздух вокруг меня похолодел, и я увидел, как его взгляд наткнулся на что-то в моих глазах. Не на злость. На пустоту. Ту самую, что остается после ледяного огня.       — Скажи о ней хоть еще одно слово, — мой голос стал тише, превратился в шипение, едва слышное над гулом города. — Попробуй.       Джексон отшатнулся, будто его толкнули. Он увидел не друга. Он увидел того, кто вернулся из переулка с чужим сердцебиением на руках и молча выскоблил кровь под краном. Страх погасил в нем злость. И в его глазах появилось другое – жалость.       Жалость ко мне.       — Черт, Килл… — его голос сломался. — Ну почему нельзя просто… жить? Хватай то, что дают. Она… она была добра ко мне. Говорила хорошие слова. Разве это плохо?       Он не понимал. Он все еще верил в слова. В доброту. В подачки. Он был как тот голодный щенок, что лижет руку, которая его погладила, не понимая, что эта же рука может и ударить.       — Слова ничего не стоят, — я снова отвернулся к окну. — Они – шум. Ты можешь слушать этот шум, если хочешь. Можешь греться в чужой доброте, как бродячая собака у чужого костра. Пока тебя не прогонят пинком.       За моей спиной воцарилась тишина. Я чувствовал его взгляд. Смесь обиды и жалости. Он не мог понять моей тишины, моей неподвижности, моей веры.       — А твой способ лучше? — он прошептал уже без злости, с горькой усталостью. — Сидеть в темноте и смотреть на чужой дом? Как тень?       Он почти угадал. Но не совсем.       — Я не смотрю на чужой дом, — я ответил так тихо, что, возможно, это было только для меня. Моя рука поднялась и легла на холодное стекло. — Я охраняю свое.       Я услышал, как он резко вздохнул.       — И я не прошу подачек. Я никогда не буду просить. Когда это твое… по-настоящему твое… тебе не нужны ее слова. Ее доброта. Ее разрешение. — пальцы на стекле слегка сжались, как будто я мог проткнуть эту дистанцию, это стекло, эту тьму и дотронуться до нее. — Ты просто берешь. Потому что это уже принадлежит тебе.       — Ладно… — он пробормотал, сдаваясь. — Забудь. Я пойду, куплю нам поесть.       Дверь хлопнула. Его шаги затихли на лестнице. Я не шевельнулся.       Он пойдет к Эшли. Она, возможно, впустит его снова. Даст ему еще немного своего дорогого вина и дешевой жалости. Он согреется у ее костра. Ненадолго.       А я останусь здесь. В темноте. С моим светом, который горел где-то за этими темными стеклами. Мне не нужно было ее тепло. Мне не нужны были ее слова. Мне нужно было только знать, что этот свет существует. И что я – единственный, кто знает истинную цену этого света. Единственный, кто готов сжечь все, включая Джексона и его глупые мечты, чтобы этот свет никогда не погас.       Даже если для нее я навсегда останусь лишь тенью за окном. Монстром в ее сказке.       Я дорожил Джексоном. Как дорожат последним, хрупким свидетельством того, что ты когда-то был человеком. И именно поэтому я должен был ломать его иллюзии. Чтобы он выжил. Даже если для этого ему придется думать, что я — чудовище.

***

      Дасквуд.       Мотель миссис Салли.       Никогда бы не подумал, что я решусь сделать это. Приехать в город, где живет моя семья. Уехать от моего ангела, чтобы…       Я стою у раковины в ванной и смотрю на свое отражение в потрескавшемся зеркале. В соседней комнате на смятой постели меня ждет девушка. Точнее, меня ждет шлюха.       Светлые волосы, голубые глаза. Объявление в Darknet гласило: «Куколка. Ласковая. Исполню любые ваши фантазии».       Джексон. Его довольная рожа. Его рассказы о тепле, о коже, о добрых словах. Он предатель. Он тянется к чужому свету, как подлец. А я… я горю. Я горю изнутри от этой черной, липкой ярости. Ему хорошо.       А мне? Что мне?       Я вышел из ванной. Девушка смотрит на меня с наигранным соблазном, но в глубине ее голубых глаз – усталость и скука:       — Ну что, милый, тебе все понравилось? Может, еще чего? У меня есть…       — Помой голову, — я перебил ее неудачное соблазнение.       Девушка поморгала несколько раз, как тупая кукла. Не мой ангел.       — Что?       — Волосы. Помой их. Вон там, — я кивнул в сторону ванной, где на полке стоял купленный мной клубничный шампунь.       Девушка смотрела на меня несколько секунд, как на сумасшедшего, но потом просто пожала плечами. Видимо, она привыкла к странным просьбам своих клиентов.       — Ладно… — она встала с постели, даже не удосужившись прикрыть свое голое тело хотя бы одеялом. — Но это будет дороже. За особые запросы.       Я достал из кармана комок смятых купюр и швырнул на постель:       — Мой.       Вода шумит за перегородкой. Поток, напор, температура. Данные. Я анализирую их, чтобы не анализировать то, что сейчас произойдет.       Щелчок. Запах.       Слабость.       Химическая, приторная клубника.       Нос ловит знакомый контур, обманку, и тело реагирует раньше разума.       Сердце бьется чаще. Мышцы живота напрягаются.       Дверь открывается.       Пар. И запах, теперь въевшийся в горячую кожу и мокрые волосы. Она закутана в жесткое, выцветшее полотенце. Ее волосы – не пшеничные, как у моей Кэсси. Они просто мокрые и темные.       Но запах…       Я подхожу. Не чтобы взять. Чтобы протестировать теорию.       Вдыхаю. Закрываю глаза.       Мозг пытается наложить образ: ледяные глаза, пшеничные волосы, искренняя улыбка и нежные руки, покрытые краской.       Но данные не сходятся. Запах слишком грубый, слишком сладкий, он режет ноздри, как стекловата. Образ расплывается.       — Кэсси… — выдыхаю я.       — Да, милый, твоя Кэсси здесь. Я вся твоя, — говорит не моя Кэсси.       Ее голос. Сиплый. Прорезанный тысячей дешевых сигарет и притворных стонов.       Это не тот голос, который мне нужен. Этот – всего лишь хриплый и лживый шум.       Но тело требует продолжения эксперимента. Джексон брал то, что дают. Это казалось простым. Механикой. Значит, и я могу.       Я притягиваю ее. Прижимаюсь лицом к мокрым волосам. Вдыхаю. Ищу за химической мишурой хоть намек на нужные ощущения. Ее кожа под пальцами чуть липкая от дешевого геля, поры крупные. Не то.       Это был не поцелуй. Это попытка взлома.       Я пытаюсь извлечь из этой подделки данные, которые она не содержит. Присвоить то, чего здесь нет.       Она постанывает. Звук идет не из глубины, а из горла, рассчитанный на эффект. В ее голубых глазах, когда они на секунду открываются, я вижу не игривый испуг, а расчетливую оценку: «Клиент странный, надо терпеть». А потом, когда мое дыхание сбивается, а хватка становится неистовой, расчет сменяется настоящим сигналом бедствия.       Страхом.       Почему не она?       Вопрос не эмоциональный. Технический.       Ярость – это не эмоция. Это системный сбой. Перегрузка мозгового процессора, который пытается сопоставить идеальный образ с убогой реальностью.       Мои руки на ее плечах. Я не хочу ее боли. Я хочу истины. Хочу, чтобы этот взгляд страха стал таким же чистым и глубоким, как тот, что я увидел в переулке. Чтобы в этой фальшивке проступила настоящая картина.       Пальцы перемещаются на шею. Сжимают. Это не насилие. Это повышение интенсивности воздействия на переменную. Эксперимент. Если легкое давление не дает нужного результата, нужно усилить фактор.       — Эй… полегче… так нельзя…       Ее голос теперь не сиплый, а хриплый, сдавленный. В нем нет игры. Есть паника. Это хорошо. Чисто.       Я сжимаю сильнее. Ищу в ее широко раскрытых глазах ту самую смесь ужаса и узнавания, тот разлом в реальности. Вижу только животный, примитивный страх. Одномерный. Но… искренний. Единственная искренняя вещь в этой комнате.       Хруст.       Тихий, влажный щелчок. Не громкий. Как сломанная ветка.       Я отпускаю. Тело падает на ковер с глухим, неживым звуком.       Стою. Анализирую.       Подмена невозможна.       Я не чувствую себя монстром. Монстр – это нечто иррациональное. Я чувствую себя инструментом, который применили не по назначению и который сломал то, что должен был… что? Что я должен был сделать?

***

      Багажник пахнет ржавчиной, старым брезентом и теперь – сладковато-гнилостной химией. Он не закрывается с первого раза. Приходится нажать на него всем весом. Глухой щелчок замка звучит громче выстрела в тишине переулка.       Я сажусь за руль. Руки сами находят позицию «без пятнадцати три». Двигатель заводится с первого раза. Это хорошо. Значит, система работает.       Я еду не на окраины. Я еду по давним координатам, которые находил еще в тот момент, когда приехал в Колвилль.       Это заброшенный винодельческий комплекс «Монте-Сол». Обанкротился пять лет назад, охраны нет, подъезд с северо-запада перекрыт завалом, но с южной стороны – проселочная дорога к складам. Я прокладывал маршрут из чистого любопытства. Привычка сканировать интересные и уединенные места. Отголоски приюта.       Дорога темная. Фары выхватывают из мрака кусты, разбитые указатели, блестящие глаза какого-то зверя. Я анализирую дорогу, а не мысли. Мысли – это шум.       Я сворачиваю на грунтовку. «Форд» кренится на ухабах. Груз в багажнике мягко стучит о стенку. Я паркуюсь за полуразрушенной кирпичной стеной – не для сокрытия от дороги, а чтобы ветер не разметал дым раньше времени.       Процесс требует методичности. Устойчивого алгоритма. Правильной последовательности.       Разведка. Главный цех. Окна выбиты, внутри пусто, кроме гор мусора и старой деревянной тары. Идеально. Горючий материал.       Транспортировка. Открываю багажник. Запах бьет в нос. Заворачиваю тюк плотнее в одеяло, перекидываю через плечо. Вес распределен. Иду внутрь. Кладу в центре, на подготовленную кучу щепы и обломков ящиков.       Подготовка. Из багажника достаю канистру с остатками бензина. Не поливаю тряпку. Это кино. Поливаю дерево вокруг, создавая слои: древесина, пропитанная горючим, тело, сверху – слой щепы. Для равномерного горения.       Инициация. Спичка. Шипение. Голубое пламя, которое быстро желтеет и превращается в оранжевый рев.       Я отступаю на шаг. Тепло бьет в лицо. Пламя лижет одеяло, ткань вспыхивает, обнажая контур. Запах меняется: химическая клубника сгорает первой, потом – сладковато-приторный запах паленой шерсти.       Именно в этот момент я слышу за спиной скрип гравия и приглушенный смех. Мужские голоса. Молодые. Возможно, пьяные. Потенциальные свидетели.       Я не оборачиваюсь сразу. Даю им подойти ближе. Пусть увидят огонь.       — Эй, чувак! Что за дискотека?       Первый голос, громкий, с бравадой. Я медленно поворачиваюсь. Двое. Одному лет девятнадцать, в кепке, второй постарше, в толстовке. У первого в руке бутылка.       Я стою так, чтобы свет от костра падал мне на лицо. Чтобы они видели не мальчика, а тень с пустыми глазами.       — Эм… ты чего тут жжешь? — это уже второй, поумнее, замечает нестандартные размеры костра и странный, утробный запах. Его взгляд скользит за мою спину, к огню, и задерживается на чем-то, что уже не похоже на просто мусор.       Я смотрю на них, не мигая. Мозг перебирает варианты ответов. Ложь должна быть настолько абсурдной, чтобы быть принятой за шутку или чтобы списать мое поведение на психоз, которого все боятся.       — Праздную, — говорю я. Голос ровный, без интонации.       — Чего? — переспрашивает первый, наклоняясь.       — Хэллоуин, — уточняю я.       — Так Хэллоуин уже прошел, чувак, — говорит второй.       — Я праздную Хэллоуин по-дасквудски.       Наступает тишина. Слышен только треск поленьев и нарастающий гул пламени, пожирающего плоть.       Парень в кепке тупо переводит взгляд с меня на своего друга.       — Что, бля? Как?       Но второй, в толстовке, уже понял. Его лицо медленно меняется. Он смотрит на меня, потом на костер, где теперь явно угадываются очертания, которые не должны быть в огне. Он слышит этот запах. Он понимает.       — Не понял? — выдыхает он. Его бледность видна даже в оранжевом свете.       — Нужно задобрить старых хозяев земли, — продолжаю я тем же монотонным, почти назидательным тоном. — Чтобы следующий год был урожайным. Они любят… искренние подношения.       Я делаю небольшую паузу, позволяя им услышать треск, который сейчас раздался в костре – громкий, влажный.       Парень в толстовке резко отшатывается, хватает товарища за руку.       — Пошли. Быстро.       — Чего? — тот еще не въехал.       — Пошли, блядь! Он псих!       Они пятятся, спотыкаясь, потом разворачиваются и почти бегут к выходу. Я слышу, как хлопают двери, заводится двигатель, и через секунду свет от фар гаснет.       Я остаюсь стоять лицом к воротам, пока звук мотора не растворяется в ночи. Они не вызовут копов. Они поедут домой, будут дрожать и рассказывать дурацкую историю про психа на винном заводе, в которую никто не поверит. А если и поверит, то искать будут сумасшедшего сектанта, а не хладнокровного логиста, который просто утилизировал биологические отходы.       Я возвращаюсь к костру. Процесс почти завершен. Нужно дождаться, пока огонь сделает свою работу полностью. Я сажусь на разбитую бетонную плиту в десяти метрах и смотрю на пламя.       Мысль не о мертвой девушке. Мысль об их лицах. О страхе, который я видел. Это был полезный опыт. Страх – это линза. Он искажает восприятие, заставляет людей видеть демонов вместо людей. Это инструмент.       Я смотрю, как рушатся последние несущие конструкции тлена в огне, и чувствую не вину, а холодное удовлетворение от хорошо выполненной работы. Система адаптировалась. Она нашла нестандартное решение для нестандартной проблемы.       Хэллоуин по-дасквудски. Неплохая легенда.

***

      Джексон ходит уже минут десять. От стены к стене, как раненый зверь в клетке. Я чувствую его взгляд на себе, тяжелый, полный отчаянной надежды. Он хочет что-то сказать. Что-то попросить. Я даю ему время собраться с духом. Мне некуда спешить.       — Килл. — Джексон останавливается, сжимая буклет медицинской академии в потных пальцах. — Мне нужно…       — Деньги? Документы? — Я не отрываюсь от экрана. Мои руки с татуировкой на безымянном пальце продолжают бесшумно бить по клавишам. — Говори.       — Хуже. Или лучше, — Джексон положил буклет на стол рядом с ноутбуком. Глянцевая обложка блестит в свете монитора. — Академия. Медицинская. Я… я подал документы. Но…       Мои пальцы замирают над клавиатурой. Я медленно поворачиваю голову и смотрю на него. Он стоит, сгорбившись, его лицо бледное, а в глазах – та самая смесь страха и дерзости, что была у него, когда мы сбегали из приюта.       — С какой целью? Стать врачом? — Мой голос звучит ровно, без насмешки. Просто любопытство.       — А что, я не могу? — в его голосе слышится привычная защитная агрессия, но она слабая, почти декоративная. — Я могу! Я зубрил эти учебники, пока ты за своей… — он запинается, видя, как мои глаза сужаются. — Я готовился. Но у них там… квоты. И мое досье. Из приюта. Они даже на собеседование не позвали.       Он подходит ближе, и теперь я вижу все: дрожь в руках, тень под глазами от бессонных ночей, тупую, животную жажду вырваться отсюда. Из этой комнаты, из этой жизни. Он хочет не стать врачом. Он хочет стать кем-то. И эта академия для него – отличный билет.       — Ты можешь это сделать. Я знаю. Ты влезал в куда более серьезные системы. Впиши меня в список. В любой факультет. Я все выучу, я справлюсь! Я…       Он замолкает, понимая, что его слова – просто шум. Он не может предложить мне ничего взамен. Ни денег, ни связей. У него ничего нет.       Кроме одного.       — Я все сделаю, — его голос срывается до шепота. — Один раз. Позови – и я приду. Что угодно. Когда угодно. Через год или через десять лет. Я буду должен.       В комнате повисает тишина. Я отвожу взгляд от его перекошенного лица и смотрю на свой ноутбук. На строки кода, которые могут открыть любую дверь. Любую, кроме той, за которой она.       Он предлагает мне долг. Обещание. Ниточку, которую я смогу дернуть когда-нибудь в будущем, когда он уже будет белым воротничком в своем чистом мире, а я… я все еще буду здесь. В тени.       Это неглупая ставка. Гораздо умнее, чем просто просить деньги.       Я медленно поворачиваюсь к клавиатуре. Мои пальцы снова начинают двигаться, но теперь они печатают другую команду. Я открываю несколько окон. Нахожу сайт академии. Он смотрит на мои руки, затаив дыхание.       Я ввожу данные. Система защиты здесь – детские кубики по сравнению с тем, к чему я привык. Через десять минут я внутри. База данных. Списки поступивших.       Я нахожу нужный факультет. Лечебное дело. Добавляю новую запись. Ставлю галочку «Зачислен». Стираю логи.       Но я не закрываю систему. Я открываю другое окно. Глубокие архивы. Базы данных штата. Я создаю нового человека. С нуля.       — Твои старые документы – мусор. Они ведут сюда. К приюту. К нам. — Я печатаю, не глядя на него. — Если ты хочешь начать все сначала, начинай с чистого листа. С нового имени.       Он замирает, не дыша.       — С сегодняшнего дня ты – Теодор Бирсон. Родился в Огайо. Родители погибли в аварии, ты рос у бабушки. Она умерла год назад. Детство – домашнее обучение. Никаких приютов. Никакого прошлого.       Я распечатываю новые документы на принтере. Свидетельство о рождении. Социальная страховка. Водительские права. Все с его новой фотографией, которую я вшиваю в базу данных. Все идеально. Я протягиваю ему папку.       — Тед Бирсон. Зачислен в Медицинскую академию в Сент-Луисе. Поздравляю.       Он берет папку дрожащими руками. Смотрит на свое новое имя. На свое новое лицо. На свою новую жизнь. В его глазах стоит слеза. Он пытается что-то сказать, но не может.       — Ты теперь мой должник, Тед Бирсон, — мой голос снова становится тихим и опасным, — не забывай об этом. Джексон умер. Его больше нет.       Я смотрю ему прямо в глаза, и он замирает, понимая, что только что продал не только свое будущее, но и свое прошлое. Он отрекся от самого себя. От того парня из приюта, с которым мы делили одну сигарету на двоих.       — Когда-нибудь, — говорю я, — я позвоню. И ты сделаешь, что я скажу. Без вопросов. Без раздумий. Понял, Тед?       Он глотает и кивает. Кивает снова и снова, как марионетка. Его глаза полны благодарности, ужаса и потери. Он только что получил все. И потерял все.       — Это будет связано с твоей куклой? — Тед выразил свое предположение. Довольно точное предположение.       Я отворачиваюсь к своему экрану, давая ему понять, что разговор окончен. Он еще секунду стоит, сминая папку с документами в руках, а потом выскакивает из комнаты, как ошпаренный.       Я остаюсь один в тишине, нарушаемой лишь гулом процессора. Я только что купил себе пулю на будущее. И стер из истории единственного человека, который знал, кем я был.       Я смотрю на татуировку на своем пальце. Ключ. И теперь у меня есть еще один маленький ключик, спрятанный в кармане белого халата доктора Бирсона. На всякий случай.