Наследие Вольтури

«Она не просто дала ему вечную жизнь. Она подарила ему вечную любовь. И это стало его главной силой и вечным проклятием». Афины тонули в зное. Воздух над агорой дрожал, раскалённый солнцем, и даже тень от колоннады храма Диониса не приносила прохлады, лишь густую, дремотную духоту. Маркус откинул со лта влажные пряди тёмных волос, пытаясь сосредоточиться на свитке в руках.Строчки стихов, которые обычно лились легко и свободно, сегодня были всего лишь чёрными закорючками на выгоревшем папирусе. Вдохновение покинуло его, сожжённое беспощадным солнцем. Он искал его повсюду — в шуме рынка, в серьёзных лицах философов, в танце девушек у фонтана. Но оно ускользало, как вода сквозь пальцы. Разочарованный, он свернул свиток и решил уйти подальше от людской суеты, в священную рощу на окраине города, где рос старый, развесистый платан. Именно там он увидел Её. Она сидела на корнях дерева, закинув голову назад, и сквозь листву на её лицо падали солнечные зайчики. И она… смеялась. Тихий, чистый, словно звон хрусталя, смех, который был музыкой, затмевающей любые его стихи. Она была одета в простой пеплос цвета шафрана, но казалась одетой в самый дорогой шёлк. Её кожа была бледной, почти фарфоровой, а волосы — тёмными, как смоль, и они, казалось, впитывали в себя весь свет, чтобы потом излучать его обратно. Маркус замер, боясь спугнуть видение. Он был поэтом, он жил красотой, но это было нечто за гранью его понимания. Совершенное, законченное, пугающее своей гармонией. Девушка почувствовала его взгляд и обернулась. И тогда он увидел её глаза. Тёмные, глубокие, как ночное небо, и в них горели целые созвездия. В них не было ни капли удивления или испуга, лишь бездонное, спокойное любопытство. — Ты потерялся, поэт? — её голос был таким же, как смех, — мелодичным и завораживающим. — Я… я искал вдохновение, — честно признался Маркус, чувствуя себя неловким юнцом. — Кажется, я его нашёл. Она улыбнулась, и мир вокруг заиграл новыми красками. — Меня зовут Дидима. Так началась их история. Их встречи под платаном стали ритуалом. Он читал ей свои стихи, а она слушала, и в её глазах он видел то самое понимание, которого так жаждал. Она говорила о мире с какой-то вневременной мудростью, как будто видела его тысячи лет. Она была самой живой из всех, кого он знал, и в то же время в ней было что-то от вечного, незыблемого духа. Однажды ночью, когда серебряный месяц висел над Афинами, а воздух был наполнен ароматом цветущего жасмина, он не выдержал. — Кто ты, Дидима? Ты не похожа на других женщин. Иногда мне кажется, что ты смотришь на нас, смертных, с высоты веков. Тень печали скользнула по её идеальному лицу. Она взяла его руку в свои. Её пальцы были удивительно прохладными. — То, что я скажу тебе, может разрушить всё, Маркус. Ты можешь испугаться. Ты можешь возненавидеть меня. — Ничто не заставит меня возненавидеть тебя, — страстно выдохнул он. — Я люблю тебя. Я полюбил тебя в тот самый миг, когда услышал твой смех. Она закрыла глаза, будто набираясь courage, а когда открыла, в них горела решимость. — Я не из тех, кто стареет, Маркус. Я не из тех, кто умирает. И она рассказала ему. О своей истинной природе. О жажде, что горит в горле вечным пламенем. О силе, что скрыта в её хрупком теле. О солнце, что стало её врагом, и о ночи, что стала её домом. Маркус слушал, не прерывая. Страх был. Ужас был. Но сильнее было другое — ослепительное, всепоглощающее понимание. Все пазлы сложились. Её бледность, её мудрость, её нечеловеческая, завораживающая красота. Она была вампиршей. И вместо того чтобы бежать, он прижал её ладонь к своей щеке. — Это ничего не меняет. Я люблю тебя. Даже если мне отпущено лишь мгновение твоей вечности. — Я не хочу мгновения! — в её голосе впервые прозвучала боль. — Я хочу всей вечности с тобой. Я не переживу дня, когда время заберёт тебя. Ты — моя муза, моя душа, мой единственный свет за все эти долгие, долгие годы. Я не могу потерять тебя. Она посмотрела на него, и в её глазах стояла мольба и безграничная любовь. — Позволь мне дать тебе то, что имею я. Позволь мне дать тебе вечность. Будь со мной. Всегда. Решение не требовало раздумий. Жизнь без неё была уже не жизнью, а существованием. Он кивнул. Процесс превращения был агонией. Он был пламенем, которое гасили, и льдом, который раскаляли докрасна. Каждая клеточка его тела умирала и перерождалась заново. Сквозь пелену боли он чувствовал лишь её прохладные руки на своём лбу и её голос, напевавший нежную мелодию, — якорь в бушующем море мучений. А потом… всё прекратилось. Боль ушла, сменилась невероятной, оглушающей тишиной. Он открыл глаза. Мир звучал. Он слышал, как по листу ползёт улитка за сто шагов от них. Он слышал биение сердца совы в далёкой роще. Он видел каждую пылинку в воздухе, каждую трещинку на коре их платана. И он видел Её. Не как прежде, глазами влюблённого смертного, а глазами равного. Он видел сияние, исходившее от неё, — тёплое, золотистое, невероятное. Её дар. Дар безграничной любви и радости, что теперь озарял и его изнутри. Он поднялся. Его тело было легким, могущественным, полным неведомой силы. — Маркус? — её голос дрогнул от страха и надежды. Он посмотрел на неё — на свою Дидиму, свою спасительницу, свою вечную любовь. И он улыбнулся. Его первый взгляд в вечность был полон света, а не тьмы. — Я здесь, — сказал он, и его голос звучал по-новому, глубоко и мелодично. — Я с тобой. Теперь и навсегда. Он обнял её, и их вечность началась под свидетелем-платаном, в серебристом свете афинской луны. Он был поэтом, воспевавшим любовь. Теперь он сам стал её вечной поэмой. Он ещё не знал, что самая страшная боль ждёт его впереди. Что вечность может быть не только даром, но и приговором. В тот миг он знал лишь одно: ради неё он прошёл через смерть и родился заново. И это было самой лёгкой ценой.